Вероятность судьбы

      Василиса проревела всю ночь. Плакала скорее по инерции, не думая ни о чем, с пустой головой и в полузабытьи, словно выплескивала всё, что накопилось в душе.       Утро наступило довольно быстро, но плотные шторы по-прежнему были задернуты, не впуская в комнату свет. Щеки уже высохли от слез, и Василиса, уткнувшись носом в пушистое одеяло, просто лежала, время от времени судорожно вздрагивая.       Спустя какое-то время раздался осторожный стук в дверь. Затем еще один, и еще. Названный посетитель в конце концов дернул за ручку, намереваясь открыть дверь без разрешения, но девушка вчера предусмотрительно заперла её.       — Василиса, давай поговорим, — раздался приглушенный, вкрадчивый голос отца. — Я не знаю, что вчера случилось, но думаю, что могу всё объяснить.       Девушка в ответ не издала ни звука, лишь сильнее укуталась, стараясь сдержать хриплый всхлип. Кровь снова приливала к лицу, отчего щеки запылали, а в глазах закололо.       — Василиса, — гость напомнил о себе. От его голоса подступала тошнота, его было просто противно слушать. Поразительно, как быстро можно возненавидеть самого близкого человека.       — Уйди… Уходи, я вас всех просто ненавижу, — будто про себя пробормотала она, не зная, дошли ли эти слова до адресата.       Впрочем, больше никто её не беспокоил.       Время шло к обеду, о чем оповестили часы в форме блюдца на стене, призывая спуститься в столовую. Василисе кусок в горло не лез, она отчетливо это чувствовала: стоило только подумать о еде, как начинало подташнивать.       Или не от еды вовсе? Казалось, что теперь воротит от всего: и от отца с его противным голосом, и от еды, которая потеряла вкус даже в мыслях, и от… от воспоминания о том, кто засел в её сердце.       Девушка чувствовала себя неуютно в собственном теле. Время от времени возникали странные мысли о том, что ей все это приснилось. В конце концов, она не помнит сегодняшнюю ночь, большую часть которой просто дремала. Может, и та встреча на лестнице явилась к ней в дремоте? Не может быть все так плохо, просто не может. Она отказывалась верить в то, что повелась на ложь, на авантюру, которая оказалась жестоким развлечением, очевидно, заскучавших взрослых. Не может. Ведь так все хорошо начиналось: настоящая жизнь, полная позитивных эмоций, начинала налаживаться. Чтобы что? Так быстро и резко обломиться?       Вечером, когда Василиса встала, чтобы заказать себе хоть что-то перекусить с помощью блюдца (не потому, что одумалась: живот скрутило), в дверь снова постучали. Ответом этому стала равнодушная тишина.       — Милая моя, открой, пожалуйста.       Василиса не ослышалась: это был звонкий голос её матери. Но что она здесь делает? Немного помявшись, она все-таки открыла ей дверь. Женщина вошла медленно, с тревогой вглядываясь в лицо дочери.       — Почему ты пришла? Тебя отец позвал? — горько поинтересовалась Василиса, чувствуя, как слова застряли в горле комом. — Я не стану его слушать, никогда больше… не хочу его видеть.       — Ты сама мне ночью написала, — мягко напомнила Белая Королева, садясь рядом с дочерью на кровати. — Я не могла проигнорировать.       Василиса вспомнила, что действительно ночью сорвалась и в отчаянии набрала матери письмо с просьбой приехать… Но не помнила, что отправила его.       — Мама… — не сдержавшись, она уткнулась ей в плечо, безуспешно сдерживая слезы, которые уже полились градом. — Как он мог так поступить… жестоко… Чем я это заслужила?..       Лисса крепче прижала дочь к себе, нежно водя рукой по ее спине, успокаивая. Аккуратно собрала ее растрепанные волосы в низкий хвост, чтобы не мешались. Дала ей проплакаться, вылить все эмоции.       — Когда ты мне написала, я не поверила, — Лисса недовольно качнула головой. — Признаться, я до сих пор не верю и не совсем понимаю, что произошло.       Она получила в часолист несуразные предложения, сбивчивые, написанные в панике и поняла только одно: ее дочь страдает от безответной любви ко взрослому человеку, а Нортон опять все испортил. Всё по закону жанра.       — Мне так больно, мама… Я впервые по-настоящему полюбила, — прошептала Василиса, судорожно вдыхая. — Мне было так хорошо… Даже с Фэшем я такого не испытывала. А потом…       — Я тебя прекрасно понимаю, милая, — в тон ей сказала Лисса. — Я тоже когда-то впервые влюбилась. Это потрясающее чувство, правда? — она грустно улыбнулась, а Василиса ей в ответ. — Чувство счастья, сложившейся жизни, словно в ней появился смысл. И не вини себя за это, солнце, ты здесь ни в чем не виновата. Нельзя ругать себя за то, что ты кого-то любишь, даже если кажется, что чувства эти неправильные. Не бывает неправильных чувств, слышишь?       Ткань ее платья насквозь намокла от слез дочери. Святой Эфларус, как же это больно — осознавать, что твоя дочь испытывает те же чувства, которые когда-то, к несчастью, добрались до тебя. Ни с чем несравнимое чувство предательства. Адски болезненное, бесстыдно беспощадное и совершенно незаслуженное.       — Знаешь, — Лисса старалась подобрать правильные слова, тщательно обдумывая каждое из них. — Если, конечно, я все верно поняла из твоего письма… Я давно знаю Миракла и еще дольше — твоего отца. Твой отец на самом деле мог взять все в свои руки, вновь возомнив себя вершителем судеб. Натура у него такая, я думаю, ты и сама прекрасно это понимаешь. И, конечно, мог снова все испортить. Но Миракл — совершенно противоположный ему человек. Не скрою, я уважаю его. Ему не требуется создавать впечатление кукловода, который поиграется с душонкой и бросит, как волей-неволей любит делать Нортон. Он зодчий, который предан своей профессии и никогда не проецирует ее на свою жизнь. Никогда не станет играть с судьбой, бросать ей вызов, потому что знает не по наслышке, чем это все оборачивается. Я думаю, тебе стоит с ним поговорить. Вы ведь ни разу не разговаривали по душам, верно?       Василиса отрицательно покачала головой.       — Я не хочу никого защищать и уж тем более оправдывать, но сильно сомневаюсь, что Миракл способен на предательство. Возможно, на него повлиял твой отец. Это вполне могло случится, если наш дорогой зодчий запутался в себе и вынужден был ему довериться.       — А ведь папа мне даже помог, когда я спросила, может ли поменяться метка… — при этих словах Белая Королева вздрогнула. — Там по-прежнему твое имя, мама… Я видела.       Лисса задумчиво провела пальцем по ее щеке, смахивая слезы.       — Скажи, ты любишь его?       — Василиса… — предостерегающе пробормотала Белая Королева. — Не думаю, что готова ответить на этот вопрос.       — Извини, — выдохнула та.       Несколько минут они молчали, погруженные каждая в свои переживания. Лисса по-прежнему не выпускала из объятий дочь, которая после кратковременных передышек вновь заливалась слезами, тем самым делая больно не только себе, но и матери.       — Я не хочу… Я не смогу.       — Он выслушает, — прошептала Белая Королева, обнадеживая ее. — Даже если это невзаимно, он не сделает тебе больно, я уверена. Миракл поймет, если ты ему признаешься. Но и ты дай ему объясниться. Правда — вот что будет честно по отношению к вам обоим.       Василиса понимала, что она права, но не могла себе представить, как вновь подойдет к Мираклу. Да еще и с таким интимным разговором… В ней просто не найдется столько смелости.              — Я попробую, мама.       У Лиссы зазвенел браслет, не в первый раз за полчаса. Если сначала Королева игнорировала тихую трель, предпочитая не нарушать такое редкое уединение с дочерью, то теперь всё же обратила на это внимание. Она редко тряхнула головой, отчего ее распущенные рыжие волосы растрепались. Мягко отстранившись, Белая Королева встала. Наверное, появились неотложные дела.       — Ты сильная девочка. Я рада, что ты не побоялась мне написать. Чтобы не случилось, знай: я очень тебя люблю и всегда буду рада помочь, Василиса, — Лисса улыбнулась и, пройдя до двери, махнула рукой на прощание. — Прошу, пиши мне чаще. Я буду ждать новостей.

***

      Миракл спустился по лестнице Северной башни и свернул направо — с виду неприметная дверь являлась одним из выходов в скрытый сад замка, где он так любил гулять по вечерам. И сейчас, после довольно непростых дней, насыщенных событиями, идеальным способом разгрузиться стала бы прогулка.       Во дворе смеркалось. Зодчий не успел на закат: солнце давно скрылось за горизонтом и воздух заметно похолодел. Пахло вечерней росой и цветами. Насекомые стихли, так что оставалось лишь ловить тишину, нарушаемую отдаленным шумом моря, бьющегося о рифовые скалы замка.       Голова нещадно болела: вчерашние посиделки не прошли для зодчего даром. С утра он совершенно не помнил, как добрался до комнаты и о чем говорили с Нортоном целых два часа. Словно из головы вышибло. Но потом…       Недалеко от фонтана, возле которого остановился Миракл, зажегся едва заметный огонек и тут же погас. Миракл успел разглядеть его лишь частично: он красно-желтой пыльцой развеялся в воздухе. Разглядев знакомый силуэт, он беспокойно выдохнул.       — Ночью опасно даже во дворе, Василиса, — заметил он, приблизившись к скамейке, но нерешительно остановившись в трех метрах от нее.       — Не спится, — призналась та, поежившись от ночной прохлады и даже не подняв на него взгляд.       Накинутое на нее мужское пальто отдавало приятным ароматом. Василиса не смогла сдержать благодарную улыбку от этого джентльменского жеста. Внутри неё всё затрепетало от восторга, но радость продлилась всего мгновенье, вновь уступая место своим соперницам: обиде и горечи.       — Спасибо. Но вам лучше уйти, — довольно резко отреагировала девушка, не понимая, откуда взялись на это силы.       Она услышала, как зодчий огорченно выдохнул.       — Это неправда, — отозвался он. И, добившись от Василисы взгляда в упор, пояснил: — То, что я вчера сказал. Я был пьян и не понимал, что несу… Я даже не помню, что именно сказал. Мне очень стыдно, прости меня.       Василиса молчала. Часть ее души радостно металась, готовая простить с полуслова и тут же кинуться на шею с объятьями, говоря, что она и так это знала. Вторая же часть агрессивно поедала нервы и запивала их коктейлем из злости.       — То, что отец в этом замешан, тоже неправда? — спросила она, уже зная ответ и точно так же зная, что соврать зодчий не сумеет.             Четырьмя часами ранее.       — Зачем я тебя послушал? Я не понимаю, зачем?!       Миракл был вне себя от злости. Его распирало изнутри от целого фонтана эмоций, отрезвляющих разум. Как же это глупо, Великое Время, насколько это до безумия абсурдно!       Нортон-старший молчал, решив, что теперь как минимум просто не имеет права голоса. Не в этом случае. Не в этот раз. Они просмотрели прошлое, чтобы узнать, что все-таки произошло вчера вечером, раз Миракл этого не помнит, а Нортон-старший не был свидетелем.       — И ладно бы один раз! Но каждый, черт его подери, день! И в конце, для вишенки на торте, напиться до беспамятства, как полоумный подросток! — зодчий рвал и метал, практически срываясь на нецензурную брань, но одергивая себя хотя бы от такого унижения своей личности. — Невообразимая тупость! Просто феноменальная!       В какой-то момент у него сдал голос и, не желая экспериментировать дальше и напрашиваться на его потерю, Миракл на время умолк. Теперь его состояние выдавали только красное лицо и бешено вздымающаяся грудь.       — Больше ни слова обо мне и Василисе. Чтоб даже не заикался, — было не ясно, к кому он обращается: к самому себе или же к Нортону. — Никакого вмешательства третьей стороны. Все, капут, испытательный срок провален.       — Это было правдой, — признался Миракл, его рваное дыхание выдавало волнение. — Но больше ничего подобного не повторится. И, прошу тебя, не думай, что я тебе врал или притворялся… Я не прощу себе, если снова сделаю тебе больно или ты обозлишься на меня.       — Уйдите, или уйду я, — Василиса вскочила с места, продолжая стоять на своем, хотя понимала, что обманывает саму себя.       — Прошу тебя, Василиса, — в его голосе прозвучала искренняя мольба, что остановило девушку. — Позволь мне загладить вину. Ты очень дорога мне.       Сердце пропустило очередной удар.       — У тебя тоже всё только на словах? — скорее про себя прошептала она, кутаясь в его пальто и ежась от прохладного ветра. Не заметила, как перешла на «ты».       Он сделал быстрый шаг, максимально приблизившись к Василисе, и припал к ее губам. Руки зодчего осторожно обхватили ее голову, не давая отстраниться. Миракл целовал медленно и нежно, чутко прислушиваясь к реакции Василисы, чьи щеки мгновенно вспыхнули от смущения. Девушка не хотела и не пыталась прерывать этот момент, от которого в приязни сжалось всё нутро.       Словно боясь отпугнуть, зодчий не углублял поцелуй и почувствовал счастливый трепет, когда она зажмурила глаза и несмело ему ответила. Спустя некоторое время она первая и отстранилась.       — Василиса… — Миракл внимательно следил за ее последующей реакцией. — Чтобы в будущем нам удалось избежать некоторые конфликты и не было недопонимания… Я хочу, чтобы ты понимала, что я правда очень дорожу тобой.       Девушка кивнула, позволив себе слабую улыбку, хотя внутри нее все горело от счастья. Поддавшись порыву, она прижалась к нему. От зодчего веяло теплом, несмотря на то, что стоял в такую погоду без верхней одежды, ведь отдал пальто ей. Василиса почувствовала, как Миракл обнял в ответ и поцеловал в макушку.       — Я буду рядом, Василиса, — мягкий баритон вызвал мурашки. — Если ты позволишь, конечно.       Она не хотела отпускать его, продолжая прижиматься к его груди. Миракл и не был против. Первая часть её души все-таки победила.