En garde

— Можешь затолкать все свои регалии полицейского в собственную задницу. Возможно, следовало пойти работать юристом в какое-нибудь агенство по банкротству. Быть арбитражным управляющим или вести электронные торги, заниматься бумажной волокитой, а не месить грязь. — Оставь свои влажные фантазии при себе. Даже если это очень дорогая, вкусно пахнущая и усыпанная деньгами да перспективами грязь. От этого ее суть не менялась. Александр в ответ резко разворачивается на каблуках, одаривая оппонента взглядом, подобным Авада-Кедавре. Но Сэм почему-то не падает замертво, остаётся стоять, стараясь пропустить эту агрессию сквозь себя, не позволив ей его уничтожить. — Тоже мне, доблестная полиция — защитники слабых. Кто теперь ее защитит? Адвокат? Головная боль простреливает левый висок, заставляя Сэма слегка поморщиться. Он слишком мало спал и слишком много думал за последние сутки. Его организм молил о пощаде или хотя бы о краткой передышке. — Александр. Прекрати вести себя как истеричка. «Отрасти вагину», — говорила обычно его прошлая напарница, когда они сталкивались с очередными проблемами. Сэм как-то отстранённо понимает, что только что потыкал палочкой в бомбу, готовую вот-вот сдетонировать. Тонкие, словно бы точёные ноздри Нильсена начали судорожно раздуваться, будто он хотел впихнуть в лёгкие весь воздух комнаты, грудная клетка заходила ходуном, от клокочущей ярости. Сэмюэль понимает, что ему просто нужно выпустить пар. На ком-то. И этот кто-то в данный момент — он. — Ты бесишь меня, Сэмюэль. Назови хоть одну причину, по которой я не должен тебе сейчас врезать. Сэм видит, как натягивается кожа на его костяшках, когда Александр сжимает руки в кулаки. — Ну, для начала, у тебя не получится, — спокойно замечает помощник Гудмана, наблюдая, как желваки начинают перекатываться на ненавистном ему лице. Боже, если бы ненависть к Нильсену можно было соизмерить, можно было привести к адекватному знаменателю, можно было бы сравнить с… морем, например, всего сраного мира не хватило бы, чтобы вместить это море. Сэм смутно понимал, что дело тут не только в неподеленной Агате, вставшей между ними с первого дня знакомства. Они как-то сразу схлестнулись и без нее: образец идеального полицейского Сэм и заноза в любой заднице Александр. Первый тревожный звоночек прозвенел в тот момент, когда Сэмюэль понял, что едкий взгляд, язвительные интонации и псевдогейские шуточки шведа вызывают что-то сосущее под ложечкой. Что это — помощник пока не разобрался. Скорей всего, просто новый уровень соперничества. С таким неприкрытым хамством, граничащим с пошлостью, Сэмюэлю ещё сталкиваться не приходилось. Нильсен невыносимый, самонадеянный и ядовитый, как плющ. Наступающий на пятки. Сэмов синдром отличника просто вопил, умоляя поскорее раскрыть дело и утереть нос негодяю. Но дело становилось все более запутанным и туманным. От молчаливых гляделок начинает печь в глазах. Александр размашистым шагом приближается. Носки его начищенных до зеркального блеска ботинок едва стукают по носкам дутых сэмовых найков. Он замирает в каких-то десяти сантиметрах, так близко, что до Сэмюэля долетает лёгкий запах лемонграса: его гель для душа или лосьон после бритья. Или ещё какая-либо херь, которой любят обмазаться мужики, чтобы баба потекла от одного запаха. Но он же не баба. Не баба, но нервно сглатывает слюну, чувствуя, как судорожно дёргается кадык. Сэм открыто встречает его ледяной до голубизны взгляд. Ладонь мягко ложится на чужое плечо, пальцы слегка сжимаются, сминая хрустящую ткань рубашки. «Ты придурок, Александр, но я понимаю, как тебе сейчас тяжело», — вот что он хочет сказать этим жестом, но по оттенку грозового неба, сменившего льдистый цвет радужки, понимает, что сказал что-то совсем другое. Ладонь начинает нестерпимо колоть от прикосновения. Оба замирают памятником имени лёгкого ахера. Александр медленно переводит взгляд с лица на руку, которая лежит у него на плече. Если сильно присмотреться, наверное, можно увидеть, как в его голове морскими узлами завязываются извилины от диссонанса происходящего. — Что, Сэм, на мальчиков потянуло?— глаза Нильсена хищно сужаются. Голос просто источает потоки яда, способные отравить кого угодно. Кого угодно, но не его. На нежном, словно бы девичьем лице помощника Гудмана мелькает ошарашенное выражение, будто он попал в самую точку. Ахилл почти догнал Черепаху, почти схватил за шершавый хвост и вытащил из панциря все ее мерзкие секреты и сокровенные тайны. Алекс изучающе смотрит на округлые щеки будущего детектива, на пушистую кромку ресниц, на по-детски наивные губы, сложенные «бантиком». Заходящее солнце высвечивает его темные волосы, ложась на голову золотистым ореолом, бросает из-за его спины теплые блики, рассыпается искрами в светло-карих глазах, так похожих на гречичный мед в стеклянной плашке. Он готов поспорить, что если бы волосы малыша Сэмми были немного подлиннее, то он вполне бы сошел за «малышку», хотя черт его знает. Они там в своей Японии все на одно лицо. Сэм моргает, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Рука отрывается от плеча, оставляя быстро тающий отпечаток тепла. — Пошел ты в жопу, — огрызается Сэм и делает шаг назад. — Только если в твою, сладкий, — рот Александра дёргается в какой-то болезненной победной ухмылке.