En garde

Снова победил. Ты — гребаный чемпион, Нильсен. Сэм уже пол минуты вхолостую чиркал колесиком стальной зипповской зажигалки, сминая губами сигаретный фильтр. Он всегда держал при себе одну пачку «Rad Apple». Про запас. На случай тотального пиздеца. Такие случаи, выбивающие помощника Гудмана из колеи, происходили крайне редко, но он и подумать не мог, что одним из подобных прецедентов станет дрочка на мужика в предрассветный час. Он, все ещё мокрый, раскочегаренный и ошарашенный вышел на небольшую терассу, в надежде успокоить нервы, и заодно убить в себе очередную лошадь. Ночное небо постепенно разбавлялось светлыми красками, очертания поместья начинали терять акварельную размытость. Кремень наконец выдал искру, и язычок пламени лизнул кончик сигареты. Сэм прикуривает, щёлкает крышкой и глубоко вдыхает в себя порцию убийственных смол, подставляет лицо ночному ветру, пахнущему свежескошенной травой и летом. Дым слегка жжет горло и горчит. Помощник детектива выдыхает, когда замечает краем глаза движение. Но предпочитает не подавать виду: делает вторую, уже более расслабленную, затяжку, лениво созерцает окрестности, пытаясь разглядеть полуразрушенную церковь. После случившегося ему почти плевать на все. Даже если это мельтешение слева принадлежало убийце, даже если оно таило в себе угрозу — он уже нырнул по уши в дерьмо. Одной проблемой больше — одной меньше. — Мамочка Гудман отшлепает тебя по попке, если увидит эту картину, малыш Сэмми. От этого негромкого голоса внутренности тут же скручиваются в тугой ком, волосы на руках встают дыбом. Паника подкатывает к горлу. Он не подаст виду, не поведется на провокации, не даст понять, в каком смятении чувств пребывает даже если солнце внезапно сорвётся и полетит на Землю и жить им всем останется от силы минуты четыре. Не проявит слабость. Вместо этого, он снова затягивается, невольно отмечая, что кончики пальцев предательски дрожат. Александр невозмутимо опускается в соседнее плетёное кресло, негласно присоединяясь к просмотру грядущего рассвета. — Не угостишь? «Даму сигареткой», — мысленно добавляет окончание Сэм. Словно они в дрянном нуарном фильме шестидесятых годов. Но протягивает початую пачку, неглядя. — Спасибо, но я бы предпочел затянуться твоей, сладкий. Это так интимно, почти поцелуй. Сэм невольно вздрагивает, когда холодные пальцы случайно касаются его: рука пустеет. — И что только Рейчел в тебе нашла. Ты же полный придурок, — не выдержал Сэм. — Что они вообще в тебе находят? Чувство юмора, как у малолетнего школьника. Ужимки такие же. Материнский инстинкт, не иначе. Александр не донес сигарету к губам. Рука замерла на пол пути. Его внимательный взгляд, казалось, сверлил в нем дыру. Губы снова изогнула усмешка. — Это у тебя искаженное видение мира. Для них я Апполон, рыцарь на крутом байке. Влажная мечта. Почти что божество. Сэм давится дымом от услышанного. Надсадно кашляет, кожей ощущая довольную кошачью улыбку шотландца. — Гносеологическая гнусь, — констатирует Сэм, стряхивая тонким пальцем пепел. Александр в ответ одобрительно усмехается, явно понимая о чем идёт речь. Удивительно. — Ну ты и зануда. Огонька не найдется? Помощник детектива картинно закатывает глаза и, наконец, поворачивается к нему, протягивая небольшой серебристый коробок. Тепло-карий взгляд встречается с льдисто-голубым. Нильсен в одних пижамных штанах, но от предутренней прохлады даже не ежится. Сидит рядом мраморным изваянием, рассматривая Сэмюэля то ли с наглецой, то ли с вызовом, словно шагнул сюда прямиком из его сна. При этом воспоминании тут же бросает в жар, и Сэм просит всех известных и неизвестных богов, чтобы шотландец не заметил выступившую на щеках красноту. Чиркает колёсиком и — о чудо — пламя появляется с первого раза. Теплые оранжевые всполохи начинают плясать на точеном лице, делая его похожим на дьявольскую маску. В растворяющемся сумраке вспыхивает второй огонек. Нильсен втягивает сразу, не собирая дым во рту; щеки западают, вычерчивая скулы, о которые наверняка можно порезаться. К слову, порезаться можно не только о скулы: о взгляд, о излом губ, о гадости, которые он периодически говорит. Весь Александр травмоопасен, и Сэмюэля, похоже, притягивает этот смертельный металлический блеск. Макото достает вторую сигарету, слегка разминает пальцам фильтр, словно не решаясь. И закуривает. Александр изучает его из под опущенных ресницы, с удовольствием выдыхая табачный дым. Помощник детектива курит средние по крепости, без ментолового привкуса и иной девчачьей дури, ставшей очень популярной в последнее время. — Такими темпами ты начнёшь составлять мне конкуренцию, малыш Сэмми, — он не собирался этого говорить. Макото вопросительно приподнимает бровь, бросая на него быстрый взгляд, стряхивает пепел. — Какую ещё конкуренцию? — Какую-никакую, — хмыкает в ответ Алекс. — Женщины любят подонков, а ты идеал послушного мальчика, такие обычно всегда пребывают в глубокой... френдзоне. Сэмюэль фыркает, слегка качая головой. — Девушки выбирают надёжных. — В таком случае, ты ни черта о них не знаешь. Молчание повисло незримой завесой. От сигареты, зажатой в тонких пальцах змеёй извивался дым. Было рассветное небо, цвета, как глаз у хаски, когда Сэмюэль поднялся, затушил окурок, пополнив кладбище фильтров и молча покинул терассу, ощущая буравящий взгляд между лопатками. *** Он не понимает, зачем срывается следом спустя чёртовы полторы минуты. Не понимает, почему врывается в сумрак коридоров, более густой, чем снаружи, и идёт по следу, словно ищейка. Фас, Александр. Он не понимает, почему замедляет шаг, когда видит удаляющуюся спину помощника детектива. — Спасибо за разговор, Сэмюэль. Не понимает, за что он благодарит его. Они не друзья и дружеского диалога у них не состоялось. Молчаливое самоубийство длинной в 15 минут — вот и все. Но он вскочил и помчался, словно пёс за хозяином. Ляпнул какую-то несуразную хрень, так на него не похожую и вот теперь наблюдает, как Макото замирает у входа в свою спальню, так и не толкнув дубовую дверь. Александр проклинает себя за то, что успел догнать его до того, как тот скрылся в своей норе. Успей он закрыть за собой дверь, эта идиотская сцена не состоялась бы. Макото немного нервно разворачивается на звук, все ещё сжимая пальцами круглую дверную ручку. Темнота коридора скрадывает выражения его лица. Но Алекс ощущает его взгляд: аккуратный, настороженный. Словно неопытная лиса таращится на манящую руку охотника, ощущая, что где-то там есть подвох. — Всегда к вашим услугам. Чопорность ответа неприятно царапает, сразу же хочется выплеснуть на него ушат дерьма. А чего ты ожидал, Нильсен? Что после этой пятиминутки вы тут же поскачете по полю в лучах закатного солнца, держась за руки и идиотски улыбаясь? Злость начинает подниматься в нем, вскипать, пузыриться в глубине грудины, поднимаясь к горлу. И выплескивается изо рта. — Конечно. Прогиб засчитан. Заткнись. — К услугам любого, кто готов платить. Заткнись. — Посадить невиновного? Легко. Отмыть бабки? Классно. Лизать жопу, выполняя «план»? Пожалуйста, замолчи. — Конечно проще не бороться с мафией, а делить с ней наживу, покрывая настоящих преступников. Совсем того не замечая, он с каждым словом делал шаг вперёд, шоры повисли на глазах, оставив одну цель: продажного, мерзкого полицейского, из-за собственной трусости подставившего его отца, своего напарника, отличного копа, положившего жизнь на защиту невинных. «Запомни, Алекс, справедливость редко торжествует. Зачастую ей необходимо немного помочь.» Да, вот только отцу никто не помог. Его засадили в ту же тюрьму, в которую он отправил добрую треть преступников. А Майло просто смотрел: давал показания, делал скорбный вид, участливо похлопывал мать по плечу, повторяя: «Я всегда к вашим услугам, Молли», приходил по четвергам и жрал лимонный пирог, громко прихлебывая чай с чабрецом. Будто это кто-то другой дал левую наводку на отца. Сукин сын был хитрый и не оставил следов, но Александр знал. С самого детства, когда смотрел, как крошки пирога застревают в жиденькой бородке, пока жернова перемалывают душистое тесто. Знал, когда видел его змеиную ухмылку и липкие взгляды на его мать. Знал, когда поступил в полицейскую академию и с треском вылетел из нее на последнем году обучения из-за конфликта интересов, незаконного расследования, взлома и избиения этой подлой крысы, выставившей кротом его отца. Всегда к вашим гребанным услугам. Алекс приходит в себя, когда понимает, что от ублюдка пахнет шоколадом и мятой. Этот запах сгребает его за шкирку и вышвыривает из темных лабиринтов прошлого, возвращая во все ещё сумрачный коридор старинного особняка. Сэмюэль пахнет шоколадом. Как чертов маффин или бокал бесплатного двойного, что подают в «Чарли и Шоколад» каждый вторник детям. Когда он успел подойти к нему так близко, почти вплотную? Нависнуть над ним, раздувая крылья ноздрей, испепелять взглядом, дыша, как загнанный зверь. Какого-то черта Макото до сих пор не врезал ему, не сбежал, позволил выплеснуться на него. Раскрыться. Страшно подумать, что сейчас происходит в его голове. Тишина звучала оглушающее. Макото просто молчит, но Алекс ощущает телом его вибрацию. И самое страшное — на лице японца написано понимание и даже сочувствие. Какого черта он ему сочувствует?! Александр так оглушен, почти не испытывает удивления, когда помощник детектива Кретина медленно подаётся вперёд, замирает, едва касаясь пальцами обнаженного предплечьях. Шанс отклониться. Шанс ударить его по руке, оттолкнуть, отшатнуться, послать его куда подальше. Но Алекс, видимо, слишком привык просирать все свои шансы. От невесомого касания пробирает, почти сводит судорогой челюсть. Александр не дышит, только чувствует, как Макото прижимается губами к нижней губе, и это немного влажно — он почти не раскрывает рта. Настолько медленно, что на секунду кажется: мир завис в слоу-мо, как в заглючившей матрице. Сердце пережёвывает напряжённую глотку. В висках стучит. Он смотрит на лицо Сэма, на его прикрытые глаза, на тень волос, падающих на лицо, и в груди почему-то начинает тупо болеть. Если бы пальцы не касались его кожи, Александр бы не почувствовал, как дрожат у Сэмюэля руки. Поцелуй настолько сдержанный и контролируемый, настолько отличается от всех, что он знал раньше, что Александр не готов к его окончанию. Когда губы прекращают касаться, он против воли тянется за ними приоткрытым ртом. Только через секунду до него доходит, что произошло. Слегка отшатывается. Сэмюэль заторможен, смотрит так, будто только что сунул палец змее в рот, а она решила его не кусать. Уши заложило от бьющей набатом крови. Нильсен окаменел, лишь желваки ходили под тонкой бледной кожей. Сэм готов провалиться сквозь землю от стыда и ужаса. Он делает шаг назад, упираясь лопаткам в дверь, потому что выражение нильсеновского лица пугает его до чёртиков. Сухо щелкает ручка двери, гладко работает механизм смазанных петель. Теплый воздух комнаты дружелюбно касается его спины. Только по загривку все равно пробегает холодок, заставляя волосы встать дыбом: Александр делает за ним уверенный медленный шаг, растягивая губы в ставшей уже привычной усмешке. Низ живота резко скручивает от осознания того, что он сейчас проиграет. И проигрывает.