Ты больше не ответишь?

Многие ли задумываются о том, что ждёт их после смерти? Я думаю, что многие. Я и сам нередко в одинокие холодные осенние или зимние вечера, когда наступает самый пик, так называемой, депрессии, размышляю о своей будущей потусторонней жизни. Я знал, что она и вправду есть — эта самая потусторонняя бескрайняя жизнь. Если спросите, как именно узнал, то поверите не сразу. В жизни людей не наберётся и десятка случаев, когда они бы с уверенностью могли бы сказать, что встречались лицом к лицу с чем-то потусторонним, так как оказались непосредственными участниками этого самого потустороннего. Вы спросите, как это вяжется между собой? — теперь-то я могу ответить на этот интригующий вопрос. Невероятная история, о которой я решил или решился написать, рассказать, поведать, произошла со мной ровно год назад. Мне было всего семнадцать, когда я получил, хотя, скорее, нашёл, одно странное письмо, в котором было написано всего лишь одно слово: "привет"...

Выйдя на через раз поскрипывающее крыльцо с зажатой в ладони пластиковой ручкой чехла для печатной машинки, я, что было мочи, требовательно проорал: — Мам! Мне был необходим скорейший ответ. Я горел энтузиазмом, чувства переполняли меня — и всё это по той причине, что мы, наконец, приехали в мою обожаемую с детства обитель — загородный дом. Ещё когда мы только подъезжали к частному сектору, который находился в пару сотнях километрах от пыльного, грязного, шумного города из которого мы как раз и приехали, я уже тогда был готов покинуть раскалённый от жаркого летнего солнца салон автомобиля и добежать на своих двоих до родного сердцу места. Наверное, я уже был рождён с той любовью, которая только с каждым годом всё возрастает, к этому домику, к этой природе, к этим ручейкам и одному большому и чистому озеру, к запаху скошенной травы и чистейшему, не осквернённому никакими вредными газами, воздуху. — Ма-ам! — снова по всей округе разнёсся мой дикий вопль, мощь которого заглушила даже песни множества цикад. — Я возле машины! — последовал скорейший на этот раз ответ. Минув три дряхлых ступеньки и огромную лужу, торжественно располагающуюся в вытоптанной бесконечным хождением туда и обратно ямке, я легко пробежался по шелковистой сочной траве до песчаного подъезда, который находился за домом, тут же, к слову, обнаружив маму. Её слаженная работа по вытаскиванию своих шмоток из багажника, нисколечко не ударила по моему самолюбию — ведь я так и не подошёл ей помогать — ибо я думал, маялся и размышлял лишь об одном: — Мам, а мы здесь надолго? — Я думаю, что на всё лето, родной, — ласково отрапортовала она, зная насколько сильно я могу обрадоваться этой новости, даже если и слышал её уже не в первый раз. Дело в том, что я никак не могу поверить своему счастью и постоянно нуждаюсь в том, чтобы мне напомнили — я здесь не на неделю, не на пару недель, а на целых три месяца. На три счастливых, радостных, умопомрачительно долгих месяца. — Уху! Как здорово! Я так мечтал об этом! Ты же знаешь, как я трепетно отношусь к рассказам Тошинори об этом доме, — я никак не мог остановиться и всё продолжал кричать о своей необъятной радости. — Конечно я знаю, родной, ты же всегда о нём и говорил. Забыл, из-за кого мы сюда приехали? — с нежным, материнским, нисколечко не обидным укором спросила она, напыщенно возмущённо поглядывая на меня, расставляя руки в боки. А поехали сюда мы действительно благодаря мне, кому же ещё? Меня лишь услужливо поманили пальцем, и я уже во всём вооружении собирал вещички, говоря матери, что если она не желает ехать, то я отправляюсь в гордом одиночестве один. Но кто же меня такого маленького и несмышлёного семнадцати летнего жлоба отпустит одного? К счастью или глубочайшему несчастью, никто. — Мама, ты ничего не понимаешь, тут же хранится столько сокровищ, — я восторженно развёл руки в стороны, чуть при этом не потеряв из рук свою нелёгкую ношу, что так и покоилась у меня в правой руке. — Как по мне, так обычный хлам, старые никому не нужные выброшенные вещи, — с присущей ей в некоторые минуты жизни педантичной брезгливостью, небрежно просила она, нисколечко, даже ни капелюшечку, не заботясь о моём душевном состоянии после таких грубых слов. — Ну вот, я же говорил, что ты ничего не понимаешь. Это не хлам, а раритет. Это абсолютно разные вещи. Вот, где ты ещё такую печатную машинку найдёшь? — я продемонстрировал ей своё пыльное сокровище, которое призывно клацнуло своим металлическим содержимым. — Кстати, а почему я опять нашёл её на чердаке? — возмущённо полюбопытствовал, искренне не веря тому, что она покусилась на это воистину старинное произведение искусства. — Я убрала, мне было неудобно вокруг неё прибираться, — естественно в ход пошли глупые, отчаянные отговорки, которые приходилось придумывать буквально на ходу. И вот, скажите, пожалуйста, как может мешать столь дивная вещь? Тем более, когда речь идёт об уборке. Полнейший абсурд. — Ну, ма-ам, ты как всегда, — мне оставалось только лишь продолжать сокрушаться. — Тогда я её к себе приберу, чтобы тебе не мешалось, — я всегда мог подобрать контраргументы. — Тебе своего хлама мало, решил ещё одного добавить? Она ведь даже не рабочая, зачем она тебе? — мама не переставала тыкать мне в сердце своими острыми шпильками, от которых скоро образуются гнойные пробоины. — Я узнаю, как её починить, и потом с помощью неё же напишу тебе обо всех её полезных качествах, достойные высшей похвалы, — конечно же я и так бы это сделал: и забрал бы к себе, и починил бы, и поставил бы на самое видное место, дабы каждый раз иметь возможность ей любоваться, но я просто не мог себя пересилить и закончить бессмысленные препирательства. — Где, интересно, ты собрался брать необходимые материалы для неё? — и вот ещё одна шпилька не заставила себя долго ждать. — Я думаю, что на чердаке что-то должно быть, и Google мне в помощь, — мгновенно поведал ей свои планы. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. Твоя взяла, делай, что пожелаешь, — мама одарила меня своей снисходительной улыбкой, так и показывая, что она так и не научилась говорить мне чёткое и внятное "нет". — Спасибо, ма-ам, я побежал! Тут ещё столько неизведанного осталось, не хочу терять ни одной малейшей миллисекундочки. Я и вправду спешил! Меня ожидало впереди столько разных интересностей, что уже ноги было не удержать от бега — они сами рвались к приключениям. — Ой, иди уже давай, иначе я потом не вынесу твоих воплей о том, сколько ты за этот день не успел сделать, — напоследок добавила она, продолжая и дальше заниматься своим незатейливым делом. Обратный путь хоть и предстоял не долгий, но даже в таком случае я умудрился повстречать пару-тройку очаровательных разноцветных бабочек, летающих от цветка к цветку, кота, которого все так и звали "Кот", не потому, что у нас туговато с фантазией, а потому, что он так и не был нами до конца одомашнен, если можно так сказать — он лишь по собственному желанию к нам захаживал; одного толстого шмеля, который умудрился врезаться мне прямиком в лоб, видимо, тоже куда-то торопясь, раз меня не заметил. Я никогда не перестану удивляться этому месту, с каждой секундой открывая для себя что-то новое. Родное крылечко встретило меня приветливо поскрипывающими досками и запахами нагретого на солнце дерева. К сожалению, я ещё не научился определять по запаху разновидности деревьев, но насколько мне помнится, наше старенькое крылечко было сооружено из дуба — крепкого и могучего дерева, короля всех деревьев. Жаркое солнце отступило, когда я, наконец, вошёл в, ещё не успевший прогреться, дом. Прохлада и свежесть, которая была бережно сохранена толстыми стенами, даровала организму истинное наслаждение — на секунду даже померещилось, будто от тела исходил горячий пар, что контрастно соприкасался с холодным воздухом. Не теряя больше ни секунды, я отправился прямиком по витиеватой лестнице наверх, где за долгие годы сумел соорудить там уютную комнатку. Споткнувшись по пути о картонную коробку, в которую сам же несколько дней назад складывал все необходимые для житья вещи, я буквально в полёте умудрился зацепиться левой рукой за край перил, которые, к счастью, не успели ещё закончиться, и так вывернуться, чтобы не задеть об узкие стены свою драгоценную ношу. Постояв в такой неудобной и непонятной позе с несколько мгновений, и осознав, что я ничего не покалечил, с облегчением выдохнул, взяв на вооружение, что всё-таки не стоит раскидывать свои вещи и тем более оставлять их на полпути в слабоосвещаемом месте. Пнув ногой коробку в сторону, оставив её на то время, когда она мне действительно понадобится, я, щёлкнув старым замком, наконец, добрался до своей комнатки. Она мне всегда нравилась тем, что была проходной, и вторая дверь, что была с левой стороны от основного входа, являлась именно той заветной дверкой, которая вела на чердак. К слову говоря, я и жил на чердаке, просто кто-то из прошлых жителей решил разграничить чердак, тем самым сделав две небольших комнатки, вместо одной большой. Первая часть одной большой комнаты была удачно мной обжита, а вот вторая оставалась для меня той самой чудесной кладовой, которая продолжает каждый раз радовать меня. Водрузив свою ношу на старенький, с уже облупившейся ореховой краской, выпуклый комод, я теперь отправился на поиски телефона, который недавно умудрился куда-то закинуть. Дилемма быстро решилась — он поблёскивал своим металлическим корпусом на широком подоконнике, который нередко служим мне местом для чтения или местом для размышлений. Обратившись к поисковику, я понял, что ни один сайт всемирной сети не в силах мне помочь, кроме как соблазнив прекрасными старинными фотографиями новеньких печатных машинок только сошедших с конвейера и собственно исторической справкой о них. Почитать историю было, конечно же, безумно интересно, но это не решило мою, вставшую ребром, проблему. Не понимая причины поломки или не зная способа использования, я никак не могу ей воспользоваться и уж тем более что-то напечатать. Но интересная мысль всё-таки промелькнула в мозгу — на чердаке точно должна быть инструкция, или какие-либо инструменты. Не теряя более времени, ноги привели меня мою маленькую потайную кладовую комнатку со всякими интересностями. Каждый раз входя сюда, я чувствую, будто бы впервые здесь нахожусь. Это необычное место всегда пахнет по-разному: то сыростью, то жарой, то старостью, то жизнью, то пылью, то чистотой. Я не знаю, отчего так происходит. Может, это всего лишь моё воображение играет со мной, но я верю в то, что этот чердак по-своему живой. Иногда кажется будто бы он дышит, продолжая существовать, благодаря тем воспоминаниям, которые хранит уже долгие годы. А ведь тут чего только не найдётся: старый потрёпанный временем магнитофон, и такой же проигрыватель, которым я пару раз смог воспользоваться. Размещались они на прожжённом чем-то столе с выскребенной чем-то надписью, которую я, к слову, до сих пор не сумел расшифровать, а рядом мерно покоился добрый десяток видеокассет со старыми забытыми фильмами. Виниловые пластинки длинной гирляндой висели над столом, в виде необычного украшения. Слева от них поместился огромный пук засушенных давно трав, которые уже начали отдавать гнильцой, а справа как будто уже умирающая, рассыпающаяся на части керосиновая лампа. На небольшой пыльной тумбе, что стояла около круглого оконца — единственном источнике света — устроилась пара курительных трубок, стоящие в извилистых подставках, а рядом в потемневшей продолговатой коробочке хранился когда-то с резким запахом табак. Старинные выпуклые вазы, позабывшие о своём прямом назначении, теперь хранили в себе не красивые букеты полевых цветов, а лишь пыль и паутину трудяг-пауков. Выбрав одну самую, на мой взгляд, красивую из них, я отставил её в сторону, чтобы в ближайшем будущем отмыть от пыли и грязи и разместить в ней цветы — мама такому будет точно рада. Опечаленная гитара без струн, горько облокотилась об оконную раму, всем своим видом показывая насколько ей горестно, что на ней никто не сможет сыграть. Вырезанные из дерева игрушки, в хаотичном порядке валялись в недрах большого ящика, в позабытом всеми узком углу. Настольные игры: шашки и шахматы, вечно сражающиеся между собой, мерно разместились на сидении удобного кресла, которое величественно расположился посередине чердака. Вокруг, подобно минам, размещалось множество коробок, нутро которых ещё мною не было открыто. К слову говоря, в одной такой неприглядной коробке я и нашёл своё печатное устройство. Полагаясь на свою память и интуицию, я начал копаться в ближайших картонках, из которых, судя по воспоминаниям, я и спас от неминуемой гибели машинку. Но сегодня удача явно была не на моей стороне. Раз за разом я выуживал то какие-то книги, не знакомых мне писателей, то какие-то бутылки, то побитую посуду, то змеиную копну проводов и ещё многое другое, на что не особо обращал внимание. Через пару долгих минут, я всё-таки нашёл маленький разваливающийся в руках буклет с пожелтевшими страницами, повествующий о составе машинки, о заливке чернил, о способе размещения бумаги в каретке, о силе нажатия на клавиши... Радости моей не было предела, она затмила мне взор, отчего я позабыл обо всех этих картонных минах и по своей неосторожности споткнулся об несколько из них. Нутро их раскрылось, являя мне обрывки каких-то фотографий и записей на отдельных листах бумаги. Нагнувшись к одному из загадочных снимком, я... — Изуку, к нам гости, спускайся уже из своей каморки! — послышалось откуда-то снизу. Мигом собрав внутрь коробки всё выпавшее содержимое, и ещё в спешке кинув туда заветный буклет, я быстрёхонько помчался на мамин зов — к нам мог наведаться только один гость, приезда которого я ожидаю уже с самого раннего утра. Закинув по пути коробку в мою комнатушку, я прямо с лестницы уже начал кричать: — Дядя! Ловко перебирая ногами по узким хлипким ступенькам, я мчался на всех парах навстречу уже стоящему в проходе Тошинори Яги, моему названному дяде и владельцу этого деревянного сокровища. — Привет, юный Мидория, — радостно поприветствовал меня мужчина, приобнимая за угловатое плечо. — Мне кажется или ты всё-таки подрос? — примерившись к моему росту, с издёвкой поинтересовался тот. — Серьёзно? — наивно повёлся я, на явный и неизменный подкол про мой не такой уж высокий рост. Но я ещё подросток, я всё ещё росту! — На пару миллиметров, — рассмеявшись, пояснил дядя, проводя рукой по моим волосам, мол, не беспокойся, ты ещё успеешь вырасти. — Ещё пару десятков лет и я такими темпами перерасту вас! — я не мог чисто технически обижаться и дуться на этого человека, он слишком дорог мне, чтобы попросту терять время на глупые обиды на невинные шутки. — Ты хотел сказать: "пару сотен лет", — не переставал смеяться тот, а я в это время внутренне ликовал. Я действительно соскучился по этому человеку, и был безмерно рад снова его видеть. — Закругляйтесь там, уже еда остывает, потом выясните, кто из вас когда и кого перерастёт, — неожиданно вмешалась мама в наше счастливое воссоединение. — Долг зовёт, — направив меня в сторону кухни, мы так в полуобнимку и прошествовали. Отца не стало, когда я ещё даже сам за собой не был в силах прибрать — совсем ещё маленький и ничегошеньки не понимающий младенец. По рассказам мамы, ей было неописуемо тяжело в те несчастные времена — я в люльке лежу, а маме работать надо. Тогда-то нам и помог этот замечательный человек. Оказалось, что Тошинори знал и был знаком с моим отцом и, когда до него дошла печальная новость о смерти друга, он в то же мгновение отправил весточку маме. Он сначала часто присылал нам деньги, здорово тем самым помогая, но маме не нравились подобные пожертвования от практически не знакомого ей мужчины, и она не однократно отказывалась брать их. Тошинори же, долго не думая, рассказал маме о том, что в своё время её муж, мой отец, так же оказал ему помощь в сложные жизненные моменты, и он считал своим долгом оказать такую же помощь нашей семье. Однажды он предложил поселиться в его доме, временно или нет, это он оставил решать маме, при этом разъяснив это тем, что так будет проще растить и меня, и также будет незатейливая работёнка, не требующая отдачи многих сил. Сомнения снедали маму около двух или трёх дней, пока за нами самолично уже не приехал сам мужчина, в обязательном порядке настаивая на поездке с ним. Так Тошинори Яги забрал нас из крупного, шумного и дорогого города в тихую и спокойную деревеньку, где тебе поможет только твой собственный труд. Именно благодаря дяде, мы с мамой оказались в этом прекрасном месте, подарившее мне уйму знаний о флоре и фауне нашего края, неисчерпаемое количество впечатлений, и ещё целое море всего, что только можно познать. Я с трепетом вспоминаю детство, ведь каждый денёк был наполнен чем-то новым и ещё необузданным мной — катание на лодке по шумной речушке, ловля рыбы, плавание среди маленьких лягушачьих головастиков, сбор ягод и трав, строительство необходимых для хозяйства сараев, качание на высоченной тарзанке, даже неоднократное падение с оной, лазанье по деревьям за самым сочным и вкусным плодом, встречи с лесными птицами и животными — это только малая часть того, чем я был окружён в этом раю. И всем этим я обязан Тошинори Яги. Правда между всем этим великолепием ещё втиснулся дурной детский сад, а потом и школа, в которую меня чуть ли не пинками выкидывали. А уже позже, когда мне исполнилось восемь, мама решила, что пора возвращаться обратно, в город. — Как добрался? — как только наши фигуры появились в поле зрения мамы, она сразу же засуетилась и начала накрывать на стол. Наша кухонька, совмещённая со столовой, практически не изменилась с тех самых пор, как мы отсюда окончательно уехали. Такая же маленькая, уютная и вечно пахнущая чем-то неописуемо вкусным и пряным. — Если не брать в счёт, что дорогу возле деревни немного размыло и я долгий час выталкивал из грязи машину, то вполне неплохо, — мгновенно отозвался мужчина, сразу принявшись помогать маме накрывать на стол. Я же в свою очередь плюхнулся на резной деревянный стул, с плюшевой подушкой на сидении — я прекрасно знал, что мама начнёт возмущаться из-за того, что я вечно делаю всё не так, как хочет она, так что мне было намного проще оставить сервировку стола этим двоим. — Ах да, сегодня же с утра ливень прошёл, мы-то до него успели, — вдруг забеспокоилась она, но поняв, что если бы что-то серьёзное приключилось, Тошинори не был бы таким спокойным, поэтому решила сменить тему. — Ты бы знал, как Изуку изнервничался, пока тебя не было, он так ждал, — захихикала она, хитро поглядываю в мою сторону. — Ну, ма-ам, я же просил не говорить, — проныл тут же я, кажется уже начиная окрашиваться в пунцовый цвет, причём целиком и полностью. Мама всегда знала, как вогнать меня в краску. — Правда? Извини, что задержался, сейчас я полностью в твоём распоряжении. Ты уже нашёл что-нибудь интересное, пока меня не было? — конечно же вся семья знала о моей нездоровой любви ко всему, что я здесь периодически имею честь находить. И проснулась эта любовь относительно недавно. В общем-то именно с того момента, как я открыл для себя мой драгоценный чердак. Не сказать, что я не знал о его существовании в этом доме, но дело в том, что я просто не совался туда, так как не видел ничего интересного, пока воля случая не занесла меня на него. Мне было тогда уже тринадцать, когда мы с мамой в очередной раз приехали навестить Тошинори, в гости к которому не получалось приехать долгое время. Уже и не упомню, зачем именно меня туда заслали, но, когда я там только оказался, мне вдруг настолько стали интересны эти две загадочные комнатушки, что я потратил ни один час на их исследование, приходя к выводу, что это самый настоящий клад для такого подростка, как я. — Да! На чердаке я нашёл буклет, в котором говорится о том, как пользоваться печатной машинкой, и большую коробку с какими-то фотографиями и даже письмами, вроде, я не особо успел разглядеть, потому что... — на этих словах я резко осёкся, ибо не было желания говорить, что я сломя голову помчался встречать этого мужчину. Неожиданно мои уши начали пылать, будто кто-то посторонний их выкручивал в разные стороны. — Потому что..? — отчего-то настойчиво продолжил незаконченную фразу мужчина, даже задержавшись на одном месте с тарелкой в руках. — Я же всё равно не пойму, кто изображён на этих фотографиях... — уклончиво ответил наконец я. А мама в этот момент продолжала стрелять своими прозорливыми глазами то в мою, то в сторону Тошинори. Она как никто другой знала, что я не умел говорить кому-то о своей симпатии. Я не умел, или точнее боялся, говорить людям о своих чувствах. Никак не могу понять, отчего у меня вдруг такая замкнутость в этом плане, но тем не менее я всё-таки смог решить эту проблемы — я привык показывать чувства через поступки. Маме вот хочу подарить ту же самую вазу, предварительно украсив её цветами. Тошинори же я помогаю по первому же намёку на просьбу. Но однако ни одному из родных людей я так и не сказал, что безумно люблю и дорожу ими. — Если захочешь, мы прямо сейчас отправимся их рассматривать, а я тебе по возможности всё расскажу. Этот мужчина всегда был мне, как отец. Такой же заботливый, такой же сильный, такой же мужественный, такой же умный и рассудительный. Он многое вложил в мою черепушку, поведав, наверное, обо всём, что знал сам, и сейчас, когда он продолжает мне всячески помогать и интересоваться тем, что интересно мне — я чувствую, что именно таким и должен быть каждый отец. Таким хотел быть я когда-нибудь в будущем, а пока, в нескрываемом восхищении подняв глаза, я уже готов был закричать, что да, хочу и безумно хочу, но в этот момент, как всегда, влезла мама, без зазрения совести командуя нами: — Сначала еда, потом исследования. — Сильному мужчине нужна энергия, так что ешь Изуку, а то так и будешь еле до плеча мне доходить, — мгновенно согласился с мамой этот стареющий хитрец, при этом не побрезговав тем, чтобы снова напомнить мне про мой невысокий рост. Шутки про рост стали настолько актуальны? Не знал. — А вот и достану и ещё перерасту! — возмущённо воскликнул я, стрельнув секундной обидой в сторону хитреца. — Хорошо, — коварно улыбнувшись, отозвался Тошинори.

***

Как негласно и пообещал дядя, мы, как только наши тарелки опустели, а животы набились вкусным завтраком-обедом, отправились ко мне в комнату. Мне до безумия было интересно, какие же тайны закрались за обычными фотографиями и загадочными записками, адресованные кому-то неизвестному? Узнать всё это я мог только благодаря дяде. Отчего-то я частенько называю Тошинори "дядей", я всё это почему? Да потому, что он маме словно брат родной, а следовательно мне он будет дядей. Тут всё значительно просто. Да и тем более Тошинори никогда не был против этого, видимо, уже давно сообразив, что я этим подразумеваю. — Вот эта коробка, — мгновенно отрапортовал я по приходу, указывая рукой на пыльную скукоженную картонку, лежащую возле раскладного диванчика, который, к слову говоря, так же был обнаружен мной и приведён в надлежащий вид, как и многие вещи из этой комнатки. Дивана настолько удобного, я ещё не видел — ему могут позавидовать все кровати с ортопедическими матрасами и прочими лишними причудами. Усевшись на поскрипывающем от старости диване и подвинув поближе коробку, Тошинори первый, убирая в сторону найденный мной буклет, принялся разгребать слегка пожелтевшие, лежащие в хаотичном порядке, фотографии. — Это и вправду клад, Изуку — это наши старые семейные фотографии. Давненько я что-то не видел их, оказывается они были здесь, — с какой-то не свойственной тоской в голосе, проговорил он, трепетно перелистывая в своих руках небольшую пачечку. Заглянув к нему через плечо, я и сам смог наконец рассмотреть мою находку: Тошинори решил остановиться только на одной, пока что самой крупной фотографии. Сразу было понятно, что это именно семейное фото: были и пожилые, и молодые, и совсем юные, возможно, даже мои ровесники, и совсем ещё малыш. Люди стояли в два ряда — пожилые сидели на скамье, а позади них, наверное, их дети и даже внуки и, возможно, правнуки. Невольно взгляд начал искать в этом столпотворении людей одного определённого человека, и нашёлся он, к слову, далеко не сразу, потому что сложилось ощущение будто этот самый человек прятался за другими от направленного в его сторону объектива. В камеру смотрел совсем ещё мальчишка, с извечно взъерошенными местами волосами, чёлка которых имела значительное удлинение, доходящее до угловатых плеч, с глазами сверкающими детским энтузиазмом и неизменной ослепительной улыбкой. — Вы такой молодой тут, — не удержался от комментариев я, при этом ни на секунду не отвлекаясь от тщательного рассматривания. К слову говоря, дядя не многим сейчас отличался о того мальчика с фотографии далёкой давности. Единственное, что изменилось, это, конечно же, рост, который уже в те годы не был столь низким, и, пожалуй, отсутствие детскости. Сейчас передо мной предстал уже взрослый мужчина, каким он был, пока рос и продолжал расти. — Я и сейчас не старик, — возмущённо отрапортовал тот, убирая в сторону уже рассмотренные фото. — А сколько вам тут лет? — показываю на следующий открывшийся перед нами запечатлённый фрагмент жизни. Здесь, мне казалось, он выглядел ещё младше — с его лица ещё не успела сойти детская припухлость. — Вроде одиннадцать, — задумавшись на миг, ответит тот. Листая дальше, я не успевал удивляться — передо мной открылась целая жизнь разных поколений. Глядеть, как менялся с годами дядя, было чем-то удивительным — я никогда не видел этих снимков и даже ни одного из них не стояло в рамках, как это делают многие люди. Они, давно позабытые, выброшенным хламом, как выражается мама, пылятся здесь уже долгие годы, в этой полуразвалившейся коробке. Грусть-тоска, как писал один великий автор. Грусть и тоска... — Вы же здесь тоже с самого рождения жили? — не удержался я от вопроса, когда увидел счастливую женщину, бережно и аккуратно державшую в своих руках маленький свёрток. Небольшой листок бумаги был приклеен внизу по всей ширине изображения, надпись на которой гласила: "Тошинори Яги. 1 год". Судя по всему, это и был мой дядя. — Практически. Сюда мы заселились, когда мне было три года, — не переставая перебирать фотографии, молвил дядя с особым трепетом относясь к самым старым снимкам, которые уже успели подёрнуться годовалой стариной. — А мне было полтора... — задумчиво промямлил я, с какой-то особой грустью вспоминая те моменты, от которых у меня остались лишь мамины рассказы, да такие же фотографии, так же валяющиеся где-то в городской квартире. — М? — Мужчина сейчас будто и не был со мной, даже не смотря на то, что он сидит в паре сантиметров от меня. Его мысли сейчас находились где-то далеко, явно не в этой комнатушке. Не зря я, видимо, откопал эти воспоминания запечатлённые на бумаге — заметно, что дядя и сам был рад видеть их. — А кто все эти дети? Неужели ваши браться и сёстры? — частенько на фотографиях мелькали лица детей разного возраста: девочки и мальчики. Вот и сейчас нам попалось одно из таких фото, где во главе с Тошинори было ещё четверо ребят: три парня и девчушка, намного младше их четверых. — Это местные ребята, с основного посёлка. Мы частенько вместе развлекались у нас здесь. Тарзанку сделали возле озера, кстати, тоже мы вот с этими двумя, — двое мальчишек, которые стояли по обоим сторонам от дяди, зажимающего их в своих крепких тисках, весело улыбались в камеру. — Ого, это так круто, — мне оставалось только порадоваться за дядю, что у него были такие друзья. Странно только, что я ни одного из них так и не видел за всё моё пребывание здесь. — Кстати, а где они сейчас? — Слушай, мы так давно не виделись, что я и не знаю, если честно. Скорее всего, они также уехали в город, тут многого не увидишь, кроме красивых видов. Отчего-то мне не понравилось то, как он сказала "также". Я бы никогда "также" отсюда не уехал, если бы мама тогда не настояла. "Надо получить достойное образование. Ладно детский сад здесь закончить, но учиться дальше надо в городе" — это был её основной аргумент тогда. Хоть в посёлке и была школа, мама не хотела, чтобы я там оставался и дальше. Она лишь переждала тот момент, когда я пообвыкнусь, а потом мы уехали в город. Таков тернистый путь был. Между нами повисла неловкая пауза. Я не знал, что можно ещё сказать на подобную реплику. Хоть я теперь и начинаю понимать, что мама тогда была права, но я не перестаю думать о том, что в будущем хотел бы снова вернуться сюда. Я бы придумал себе занятие, тут невозможно остаться без него, всегда найдётся работёнка. Но это сбудется только в тот момент, когда я буду вправе совершать действия самостоятельно. Мама мне не сможет сказать, что против моего отъезда, если я уже получу достойное по её мнению образование и буду хорошо зарабатывать. В этом и заключался мой план на будущее, я не оставлю это место. Тем временем мой взгляд всё продолжал скользить по изображениям. Лица менялись и чем дальше мы начали углубляться во внутрь коробки, тем чаще начало появляться одно угрюмое, лишённое улыбки лицо. В один определённый момент я не смог удержаться от вопроса: — А это кто? — Это... — дядя проследил за моим пальцем, указывающим на юношу, примерно моего возраста, его пшеничного цвета волосы небрежно растрёпаны, кожа от яркого летнего солнца была загорелой, хорошо слаженный, на руках виднелись мускулы. Единственное, что значительно портило образ — угрюмое лицо. Хотя не скажу, что оно по-своему не привлекало, даже наоборот почему-то всё тело трепетало от одного только взгляда, пронизывающего насквозь. Он привлекал взгляд, не давал смотреть на других. Он будто кричал: "Смотри только на меня". И я невольно повиновался этому колкому взгляду. Наверное, глупо размышлять о парне, которого я вижу впервые и то на фотографии далёкой давности, но факт оставался фактом — я невольно заинтересовался и был настроен решительно узнать как можно больше. Зачем? Сложный вопрос, но и простой одновременно. Когда интересует человек, всегда хочется знать всё, просто для того, чтобы быть в курсе. Парадокс. — Да это парень один, часто к нам бегал из соседнего дома, — словно отмахиваясь, ответил дядя. Не скажу, что он прямо горел желанием мне что-то рассказывать про него. Но меня это не останавливало. — Здесь где-то есть ещё дом? Я думал, что этот один стоит поблизости, — это было действительно удивительно, я никогда не знал, что в ближайшей округе есть ещё какая-либо постройка. Я не мог жить здесь так долго, гулять ночами напролёт и ни разу не заметить жилого дома. — В том доме никого не осталось, он уже давно пустует, — последовал быстрый ответ. Немного помявшись, он продолжил: — Вверх по ручью можно до него дойти. Конечно же, ни для кого секретом не являлось, что я рано или поздно пойду искать этот самый дом, и то насколько быстро признался дядя о месте его нахождения, говорило о том, что он уже предвкушал мои расспросы и решил разом их всех предотвратить. Этот человек слишком хорошо знал мою падкую на путешествия душу. — У меня и тут много всего интересного есть, туда я уже не пойду, — кто бы что не говорил, а актёр из меня никудышный, я всегда знал это — показать свою совершенную незаинтересованность было ужасно тяжело, если учесть, что внутри меня уже загорелся предвкушающий чего-то огонёк. За долю секунды я уже построил план похода до места. До ручья идти недолго, всего минут десять где-то, если по пути не задерживаться. Вечером, когда все будут заняты делом, вполне себе реально добраться до места практически незамеченным. Осталось только придумать отговорку и собрать сухпаёк в дорогу. — Вот и правильно, там нет ничего такого, что привлечёт взгляд, — дядя уже смотрел на меня с таким выражением лица, будто успел прочесть мои мысли. От этого стало как-то неудобно, отчего я поспешил сменить тему для разговора: — А что насчёт этого парня, он, наверное, уехал давно? — тоже не менее интересующий меня вопрос. — Да, уехал. Дядя потупил взгляд, снова глянул на фотографии и уже молча продолжил их листать дальше. Я понял, что тема является не из самых лучших, но не мог понять отчего дядя совершенно не хотел говорить об этом. Возможно, они как-то тяжело расстались с этим парнем, потому что, судя по снимкам, они ни раз гуляли вместе, занимались домашней работой, дурачились и играли. Явно были достаточно близки. Но, видимо, это останется для меня секретом, потому что я больше не собирался тревожить дядю своими расспросами, даже не смотря на то, что хотелось задать ещё далеко не один вопрос. Фотографии начали быстро заканчиваться и уже спустя несколько минут ни одной ни осталось. Тошинори значительно погрустнел из-за этого. Бросив мне, что фотографии он приберёт к себе, дядя оставил меня и мои мысли одних в комнате, где было слышно лишь ритмичное тиканье настенных часов, оживших лишь тогда, когда я по приезду поменял батарейку. Непонятный осадок будоражил взбалмошные мысли, образ того парня всё ещё остался в памяти и не давал покоя ни голове ни телу. Да, он был в моём вкусе — тут уже нечего скрывать. Будь всё по другому, возможно бы я... А что бы я сделал? Сейчас это не был парень, а уже взрослый, зрелый мужчина. Глупости, я, конечно, надумываю себе, но всё равно перестать думать не могу. Я и до этого имел особенность влюбляться в фотки красивых парней из женских журналов, которые частенько приобретала мама, но всё-таки это было совсем не то, что сейчас. Лишь на мгновение задумавшись о том, что за мысли вертятся в голове, я невольно усмехнулся. Вечно в моей черепушке появляются девственные женские мысли, которые я даже не спешу прогонять. Иногда можно себя побаловать и таким, но сейчас, посмотрев на одиноко приютившийся сбоку буклет, я вспомнил, что у меня есть занятие поинтереснее. Сказать, что разобраться было сложно, значит значительно приуменьшить действительность. Впервые в жизни осознал, что ничегошеньки не смыслю в этих всех схемах и рисунках. Рассматривая корпус изображённый на рисунке в буклете под номером пять — так он числился — я разглядел значительные различия с тем изображением, которое доставляли в мозг мои глаза, смотрящие на мою печатную машинку. Модели были разными — это было очевидно и это меня жутко расстроило. Но, подогреваемый остатками энтузиазма, я продолжил ковыряться то в машинке, то в буклете, надеясь найти хоть что-то, что могло мне помочь. Что-то, что могло мне помочь обнаружилось не сразу и далеко не сразу. От найденного я был в шоке и продолжал в нём пребывать ещё долгих пол часа после. Чернила. Кто бы мог подумать, что там просто высохли чернила и надо было залить новые. Кто-то, наверное, и мог подумать, но явно не я. Отчего-то я пытался найти более серьёзную проблему, но кроме той, что заедает клавиша только на одном знаке — не обнаружил. И только позже, когда я раз сто рассмотрел рисунки, чертежи и схемы, я осознал, что так же много раз смотрел на небольшой бочонок, в котором размещались чернила. Конечно же, в моей печатной машинке они успели высохнуть, но я всё-таки смог выскрести оттуда чёрную, сухую крошку. Я не был уверен, что у нас ещё сохранились чернила, но недолгие поиски по всем тумбочкам и комодам дали свои плоды — небольшая баночка с нужным мне содержимым покоилась среди красок и кисточек внизу в кладовке. Что они там делали? Вероятно использовались для покраски чего-либо. Почему чернила? Удобное средство для подкрашивания тёмной мебели, у которой от времени успела облупиться краска. Во всяком случае баночка обнаружилась именно там, а почему и зачем уже не так важно. Залив остатки чернил в бочонок, я теперь принялся искать бумагу. Вообще, судя по тому, что я успел узнать из поисковика, для такой машинки нужна была особая бумага, она была чуть плотнее, чем обычная. Естественно такой у меня не имелось в запасах, поэтому пришлось довольствоваться обычным листком бумаги в крупную клетку. Заправив и закрепив её с помощью ролика, я, затая дыхание, нажал на первый знак. И, о чудо, что я увидел — размытое пятно. Это, наверное, лучшее, что я мог увидеть... Особый набор символов предполагает определённый нажим на клавиши — не сильно, ни слабо, что-то неопределённое среднее. Конечно же первая попытка меня не оградила от второй и от третьей. Уже через мгновение появилось очертание первого слова: "привет". Почему-то фантазии в этот момент не хватило на что-то другое, кроме этого приветственного слова. Далее я набирал каждый символ по очереди, проверяя работу всех клавиш. В этот момент я чувствовал себя каким-то первооткрывателем: мало кто из моего поколения хотя бы раз в живую видел такую удивительную вещь, тем более в рабочем состоянии. А ведь если бы я её не нашёл, она по сей день бы глотала пыль и мерно покрывалась грязью и ржавчиной. Пальцы продолжали скользить по клавишам, а они в свою очередь оставляли за собой неровные, размазанные кляксы. Я был так рад, что у меня действительно получилось починить машинку, что сразу же, как только весь листок был исписан в разных словах и небольших предложениях, никак не связанных между собой — отправился хвастаться своими трудами в первую очередь маме. Я же обещал показать результат, как только починю инструмент для печатания. Быстро спустившись по лестнице, при этом снова чуть не задев коробку с вещами, которая так и продолжала валяться везде, кроме моей комнаты, я принялся искать маму. Позвав её несколько раз, и так не дождавшись ответа, я поплёлся на улицу, в надежде найти её там, но надежды не оправдались — мамы и дяди не было в доме. Видимо они снова уехали в посёлок. Мама, скорее всего, крикнула мне, что они собираются уезжать, да я не услышал, пока копошился здесь со всем этим. Предоставился отличный шанс прогуляться до старого дома, при этом даже не задумываясь над тем, какую отговорку придумывать. Больше времени не теряя, я собрался оставить короткую записку на холодильнике, вещавшую о моём уходе — на тот случай, если взрослые приедут быстрей, чем я успею вернуться обратно. Схватив ручку, я резко положил её обратно на холодильник, где она до этого и покоилась. У меня теперь есть другой способ, чтобы написать что-то. Напечатав на машинке короткую фразу, я прикрепил её с помощью магнитика на дверцу холодильника. Дело сделано, пора отправляться в путь-дорогу. Не заморачиваясь по поводу внешнего вида — шорт по колено и растянутой домашней футболки с глупой надписью на груди — я направился в глубь леса, в сторону ручья. Летом здесь всегда было хорошо. Тихо, спокойно, умиротворённо. Здорово вот так просто прогуляться среди такой красоты. Через небольшие кустики периодически мелькали яркие пятна разных цветов, название которых всегда оставалось загадкой. Окружающая зелень погружала в мягкие объятия. Не смотря на то, что солнце в небе продолжало ярко светить и дарить тепло, здесь, в глубине, было свежо и прохладно, пахло зеленью. Воздух был перенасыщен кислородом, отчего иногда даже было тяжело дышать. Лёгкие начинают забывать каков на самом деле кислород без газовых вредных примесей. Чудесное место. Возле ручья клубились стайки вредных и приставучих мошек — они то и дело норовили залететь в глаза. Ручеёк был не совсем глубокий, поэтому я сразу же снял обувь и, поёжившись, окунул ноги в холодную, не успевшую прогреться воду. Птицы ни на секунду не переставали петь свои незатейливые песни. Пару раз неумело им присвистнув, я невольно усмехнулся — никогда мне не научиться подражать их пению, уж не самый хороший из меня выдался певец. Я не был уверен в том, что иду в правильном направлении. Я вполне себе мог уже и пройти искомую мной постройку, но отчего-то чувствовал, что домик должен быть где-то близко. Пару раз оглянувшись по сторонам я понял, что моё чутьё сегодня меня не подвело. Сквозь деревья начали мелькать очертания деревянной постройки и, не поверив своему счастью, я, надев обувь, быстро побежал к своей находке. Перелезть через деревянный забор не составило абсолютно никакого труда: первая же рейка, о которую я облокотился, сломалась подо мной и разлетелась в стороны трухлявыми щепками. Выломав ещё пару таких реек, я в миг оказался в заросшем саду. Плодовые деревья перемешались с дубами, с клёнами и с осинами. Если бы я не знал, что здесь есть сад, я бы даже этого не понял, настолько здесь всё было запущено. Оглянувшись, я понял, что тут действительно давно никто не жил. Передо мной предстала картина полуразвалившегося дома: крыша частично обвалилась, в живых остались только две стены и то в сохранности которых я бы посомневался, ибо вагонка уже вся покрылась мхом и не ровен час, что в любой момент она может обвалиться полностью. В округе витал запах мокрого дерева, всё-таки рано утром прошёлся дождь и дерево за это время успело напитать в себя влаги. Пробираясь сквозь сухие ветки деревьев, исцарапав руки и исколов пальцы, я всё-таки подобрался вплотную к дому. Не сказать, что картина меня впечатлила, но судя по отдельным фрагментам уцелевшей отделки, дом в своём прошлом был неописуемо красив. Обойдя его слева, я тут же наткнулся на чудом уцелевшее крыльцо: лоскутки тюля плавно развивались на ветру, кашпо, одиноко висело на самом углу крыши, с противоположной стороны, на земле, лежал его собрат, который, видимо, от ураганных ветров свалилось вниз и разбилось, являя миру своё нутро, ступеньки вовсе развалились, несколько досок, что являлись обрамление двери, заслонили вход. Не став разрушать хрупкую конструкцию, которая вот-вот могла обвалиться на голову, я отправился дальше. Вдоль дома был разбит огромный палисадник, ограждённый небольшими гранитными камнями. Заросший сорняками и мелкими деревьями он не казался таким красивым, каким, как я думаю, он был, когда за ним ухаживали должным образом. Небольшой колодец спрятался за молодыми растениями. Оглядев уцелевшую стену, через разбитое окно, я заглянул внутрь. Судя по всему, в этой части дома была спальня или, возможно, гостиная: стояла односпальная кровать с железным каркасом, пожелтевшей от влаги пододеяльник лежал сверху, небольшой прямоугольный коврик с витиеватым орнаментом, изображённом на нём, покоился на почерневших половых досках, у самого окна стоял письменный стол. Обзор был не самым лучшим: слишком высоко приходилось тянуться, чтобы хоть что-то разглядеть. Зацепившись покрепче за раму и упершись ногами в каменный фундамент, я подтянулся на руках вверх. Резкий запах сырости тут же ударил в нос, как только я попытался влезть дальше. Предыдущий образ дополнило одинокое кресло с красной накидкой и двустворчатая тумбочка. Нигде не лежало ничего лишнего — ни личных вещей, ни одежды, ни даже письменных принадлежностей. Если бы люди, жившие здесь, куда-то уезжали, они забрали бы тогда с собой хотя бы что-то из мебели. Но это только в том случае, если дом не использовался в качестве загородного — на сезон. Жаль, что столько всего пропало вместе с постройкой. Упершись на руки, я попытался перелезть через раму — любопытство всё равно играло внутри и увиденного показалось мало — но в ту же минуту рама, заскрежетав, обломилась, отчего правая рука наткнулась на острые осколки стекла. Зашипев от боли, я не удержал равновесие и грохнулся в низ. Боль ослепила, мысли плавали. Повреждённая рука тряслась и выплёскивала из себя струйки алой крови. В полном отсутствии мыслей, я тупо начал рассматривать порез, будто бы это могло мне чем-то помочь. Придя в себя, я тут же спохватился и мигом снял с себя футболку, обмакивая ей рану. Она не была такой глубокой, осколков в ней не осталось, а значит — переживать было не о чем. Желание куда-то лезть и что-то осматривать мигом угасло. Поэтому, аккуратно обмотав рану, я направился домой. Сегодня из меня вышел отвратительный путешественник, но тем не менее я не скажу, что прогулка мне не понравилась. Всё-таки я давно не гулял по здешней округе и, даже не смотря на саднящий порез, настроение оставалось лучше прежнего. Расстроило лишь то, что не удалось должным образом рассмотреть дом — опасно было даже близко к нему подходить по самому определению, ибо он, если только, не стонал от старости и древности. Проходя по теперь уже знакомой тропинке, краем глаза я ухватил кусочек чего-то красного. Повсюду разросся кустарник и было практически невозможно что-либо рассмотреть. Рана не давала о себе забыть и продолжала пульсировать, но даже это не помешало мне пробраться через ветки. Взгляд упал на неизвестные мне цветы, росшие небольшим кустиком. Сами цветки были маленькими, напоминающие чем-то незабудки, только красного цвета. Не без труда я сумел нарвать небольшой букетик — маме точно понравится такой подарок из леса. На улице вместе с уходящим солнцем начала резко падать температура и с голым торсом находиться было уже не так уж приятно, поэтому значительно ускорившись, я потопал дальше.

***

"Родной, мы задержимся. Завезли еды. Покушай", — гласила надпись, выведенная аккуратным почерком на том же листе, который я несколько часов назад прикреплял перед уходом. С одной стороны это хорошо, что сейчас из обоих не было — иначе не обойтись было бы без лишних расспросов о моей ране и её возникновении, но с другой — подобное казалось мне странным — не успели мы только сюда приехать, как они резко принялись разъезжать по всей округе. Не верю, что на машине можно так долго колесить, например, до посёлка и обратно. По моим подсчётам они были в пути уже часа три, если не больше. Тревога начала скрестись где-то внутри. Неужели что-то случилось в дороге? А что могло произойти? Снова увязли в грязи? Целый день светило солнце, грязь успела бы высохнуть — этот вариант разу отпадает. Там где-то засыпали дорогу обломками от шифера, может лопнуло колесо? У дяди, вроде, всегда запаска с собой была... Размышлять о случившемся было бесполезно, я бы всё равно не узнал догадался ли или нет. Тем более не факт, что что-то действительно произошло. Может быть, они просто задерживаются. Но не на столько же! Телефон. Я настолько был погружён в свои мысли, что даже забыл его взять с собой. А вдруг мама мне звонила, а я даже не знаю об этом? Она наверное тоже сейчас переживает. Ринувшись наверх, я только на лестнице вспомнил, что рану-то следовало промыть и обработать, но решив, что это может подождать несколько минут, я уже забегал в комнату. Три пропущенных вызова: два от мамы и один от дяди. Стукнувшись головой об оконную раму — снова нашёл телефон на подоконнике — я протяжно застонал. Посмотрев на время вызовов, понял, что смертный приговор отменяется на неопределённый срок, так как звонили они относительно недавно, но легче от этого всё равно не становилось. Послышались первые гудки, на том конце мгновенно ответили на вызов. — Ты где был? Почему не брал трубку? Судя по голосу, мама была жутко взволнована — это и не удивительно. Я был готов ещё раз треснуть своей, набитой опилками, головой об раму — только она бедная не виновата в моей глупости. — Извини, мама, со мной всё хорошо, я выходил на улицу, погулял немного, а потом увидел, что вы звонили — сразу же перезвонил, — беспрекословно отрапортовал я, надеясь на мамину милость. А вспомнив, что я ещё и поранился — так вообще хотелось уже несколько раз треснуть себе по дурной голове. Как бы мама снова не закатила мне скандал на всем известную тему: "Тебе сколько лет? Почему ты такой безответственный?". Тут даже дядя не спасёт. — Я же просила тебя брать с собой телефон, когда ты уходишь куда-то, — тяжело вздохнула она. Я знал, что это не конец, и с замиранием сердца ждал продолжение, даже от нетерпения надкусив губу. — Ох, ладно. В общем мы подъедем скоро, может через минут тридцать. Оставалось только облегчённо выдохнуть. Хоть и было стыдно за то, что я никак не могу себя приучить к такому простому мыслительному процессу, как "думать", однако я был рад, что мама не тратила силы на новые-старые нотации, читаемые ею уже не один год. Да только, видно, я глупый, или думаю не о том, раз никак не могу запомнить простые истины. — Да, мама, я тебя понял, жду вас. Дождавшись задумчивого "угу", я первый завершил вызов. Напряжение снова завладело мной. Было катастрофически мало времени. Рана требовала скорейшего внимания и ухода. Вода, казалось, обжигала, а не охлаждала порез. Неприятное покалывание наступило в тот самый момент, когда я начал смывать запёкшуюся кровь с ладони. Из-за того, что я неумело потревожил рану, она местами начала кровоточить. Аптечка нашлась быстро, а перекись ещё быстрее. Закусив губу, я переживал мгновения адской боли. На долгую секунду даже в глазах потемнело. Видимо ранка оказалась серьёзней, чем я думал. Кровь всё равно продолжала сочиться. Обмакнув в йод ушную палочку — для удобства — я принялся аккуратно обводить контуры разрыва кожи. Хоть и пощипывало, но терпимо. Посмотрев на зелёный бутылёк, меня даже, кажется, нервно передёрнуло. Тут я уже не стал особо заморачиваться — оторвал покрупнее ватку, напитал её зелёнкой и сразу всей поверхностью приложил к порезу. Это действо подарило незабываемые ощущения. оставалось только дуть, как сумасшедшему, на рану, чтобы так сильно не пекло. Кровь вроде больше не сочилась, но я решил, что будет не лишним замотать ещё и бинтом. Управился я на удивление достаточно быстро, до приезда оставались долгие двадцать минут. Я решил ждать их в гостиной — чтобы уж точно не пропустить приезд. Дело было вечером, делать было нечего... Конечно же, я напрочь забыл про цветы и сейчас, когда шли томительные минуты ожидания, я решил, что самое время заняться небольшим сюрпризом для мамы. По-быстрому сбегав за выбранной мной вазой, я опустил её в мойку. Ваза была жутко пыльная, ещё с каким-то странным жёлтым налётом. Особенно хорошо это стало заметно в тот момент, когда я попытался отмыть боковую часть. Естественно было весьма не с руки заниматься подобным делом, но ради улыбки матери, я был готов немного похлопотать. Теперь вазочка стояла на обеденном столе, а красивым дополнением стали необычные красные цветы. — Чем это ты занимаешься? Я резко дёрнулся от неожиданности. Мама от моей реакции начала заливисто смеяться. Так получилось, что я стоял спиной к проходу и поэтому даже не увидел, как она подкрадывается. Вечно она этим занимается. Мама-мамой, а внутреннее дитя — по расписанию. — Ну, ма-ам, я же просил так не делать, — застонал я, возмущённо всплеснув забинтованной рукой. Я резко убрал её за спину, когда осознал, что только что сделал. Мама всё ещё смеялась, поэтому вряд ли что-то заметила, но от понимания этого сердце не перестало колотиться менее быстро. — А я тебя вечно прошу брать телефон, — даже смеясь, она не забыла припомнить мне про мою ошибку. — А я тебе вообще-то подарок приготовил. — Какой же? — Вот, посмотри, — указав здоровой рукой на стол, я отошёл в сторону, дабы дать возможность полюбоваться цветами. — Какие они прелестные, — она тут же подошла и вдохнула сладкий цветочный аромат. — Пахнут так приятно. А где ты их нашёл? — Да когда гулять ходил по пути на них наткнулся Переминаясь с ноги на ногу, я не знал, куда деть глаза. Конечно же мне было до безумия приятно, что мама рада такому подношению, но я всегда жутко смущался из-за таких моментов. — Умница мой, спасибо. Мамины мягкие объятья и нежные поцелуи в щёки всегда были в приоритете с самых ранних лет. И это ещё одна одна причина, которая по-прежнему заставляла пунцоветь щёки. Мама никогда не скупилась на проявление своей материнской любви — всегда старалась меня чмокнуть, отчего я мог весь день ходить, как полнейший идиот с глупой широкой улыбкой. Правда мама у меня хитрая женщина, вечно пользовалась таким моим состоянием. Как и сейчас: стоило ей только заикнуться о том, что она за сегодня совсем устала и выбилась из сил, я тут же забрал небольшой пакетик, который мама всё это время держала в руке, и принялся раскладывать продукты по местам. Потом набрал воды в чайник и приготовил три кружки. Сахарница по своему обыкновению расположилась по середине обеденного cтола на красивой вязанной белоснежной салфетке. Мама у меня настоящая сластёна, безумно любит сладкий чай, который нормальный человек даже и пить-то не станет. Я, например, совсем пью чай без сахара. Мама не понимает, как я могу пить его без сахара, я же не понимаю, как она может пить со стольким количеством. Так и продолжаем "не понимать". Тошинори же у нас птица непостоянная — то так, то этак. — Кстати, а где дядя? — поинтересовался я попутно наливая в фарфоровый пузатый чайничек кипяток, крупные листики чая тут же начали радовать приятным ароматом. — Наверное багажник освобождает, — потягиваясь, не спеша проговорила она. Видимо действительно устала раз до сих пор не заметила, как я прячу правую руку — делаю в основном всё левой. Мне это, конечно же, выгодно. Ещё бы так несколько дней не соизволила бы внимание обращаться, чтобы хоть рука немного поправилась... — Что-то он задерживается, — расставляя кружки на столе, задумчиво промямлил я. — Мы прикупили немного доски. Ты же заметил, что ступени на крыльце начали сильно скрипеть? Мама глядела на меня из-под полуопущенных век, лениво переводя взгляд то на меня, то куда-то на стол. Казалось, пройдёт ещё немного времени и она прямо здесь уснёт — это и неудивительно: сегодня у нас сначала была ранняя поездка до сюда, а потом ещё и здесь пришлось похлопать. — Вы хотите поменять? — с какой-то особой грустью проговорил я, тихонько присаживаясь на соседний стул. Всё в этом мире подлежит замене... — Да, пока они совсем не развалились. Не хватало ещё повредить себе что-нибудь. — Да, ты права, — невольно согласился я, хотя готов был с этим поспорить. Хоть они и скрипели, эти самые доски, но были такими... Родными? Я ещё совсем маленьким был и скакал на них взад-вперёд, красил их тоже я, траву вокруг общипывал тоже я... Не хотелось, конечно же, что-то менять в своём домике, но раз дядя решил, что пора, значит это действительно необходимо. — Я тогда пойду помогу. Ты же справишься тут? — что-то между нами повисла какая-то меланхоличная думка, отчего я поспешил уйти от неё подальше. За спиной послышалось неспешное шуршание, видимо, мама решила найти что-нибудь к чаю вкусного. Кивнув самому себе, я, накинув по пути снятую с крючка потрёпанную временем куртку коричневого цвета. Солнце наконец-то зашло за горизонт и на улице стало до безумия хорошо. Прохлада одарила спокойствием и умиротворением. Птички всё ещё напевали свои мотивы, цикады вторили им, подпевая. Такой своеобразный концерт здорово ласкал слух, получше всякой классической музыки. Я неоднократно устраивал себе ночёвки на улице, до самого утра любуясь чистым звёздным небом под звуки сонной природы. Ночью в лесу была своя жизнь: то ночная птица где-то прошелестит крыльями, то мышка пробежит в траве, торопясь в свой домик, то деревья начнут переговариваться друг с другом, шумно шелестя каждым листочком. В городе такого не услышишь и не увидишь. Хоть люди и стараются сохранить парки и небольшие аллейки из деревьев вдоль проезжих дорог, но это совсем не то. Там даже живое кажется искусственным, а здесь, далеко от города, всё совершенно по-другому. Дядина машина тёмно-серого цвета примостилась на песчаной парковке рядом с нашей — красной. Багажник был закрыт и дяди тоже не было видно. Значит он, скорее всего. пошёл убирать доску в сарай. Конечно же, я сразу пошёл туда, где мне верным указателем служил уличный фонарь. Как я и думал, дядя что-то бормоча себе под нос, укладывал доску на специальную стойку, на которой мы обычно, орудуя болгаркой и стамеской, в четыре руки мастерили что-то для облагораживания дома — выпиливали в доске, которая потом пойдёт на кромку крыши или на оформление окон, причудливый орнамент. Тошинори уж слишком какой-то сосредоточенный был, может быть уже размышлял, как лучше всего будет переделать ступени или ещё чего — он всегда пребывал в каких-либо раздумьях. — Вы задержались... — не зная, как начать диалог, неуверенно молвил я, подходя совсем близко к стойке. В этом сарае всегда так насыщенно пахло деревом: новым, старым, смолянистым, крашенным. Наверное, если бы у меня когда-нибудь спросят, чем пахло моё детство и юность, я бы ответил — деревом. — Да накупили всякого, пока разбирал, чуть ноги не стоптал, — усмехнулся тот, казалось даже, чувствуя, что я где-то поблизости раз не дёрнулся от моего неожиданного появления. — Поможешь мне завтра? — Конечно! Ступени будем обновлять? — тут же спохватился я, готовый хоть прямо сейчас чем-то заняться. — Да, и не только: надо будет тогда их сразу покрасить, — так же отстранёно проговорил дядя, приготавливая кое-какие инструменты, которые пригодятся завтра: пила, гвозди, кисточки, молотки. — Так точно, капитан, — сделав преувеличенно серьёзное лицо — как будто меня просвещали в какую-то тайную и опасную миссию — я приложил правую руку к голове, отдавая честь. Дядя, усмехнувшись, повернул наконец голову в мою сторону, задерживая взгляд на повязке. — Где пораниться-то умудрился? — не преминул с вопросом он, сдвинув брови к переносице. Дядя тут же оставил все дела ожидая от меня скорейшего ответа. — Пока гулял, рана плёвая, ничего страшного, — небрежно отмахнулся я, мол, забудьте, это совершенно неинтересно. — К дому-то ходил? — Да. Я тут же осёкся, удивлённо посмотрев на Тошинори. — Я так и думал, что ты не удержишься. Небось там и напоролся на что-то? — прозорливо заметил дядя. — Пытался через окно внутрь залезть, — буркнул я, переминаясь с ноги на ногу. — Я думаю, не стоит говорить, что надо быть аккуратнее — это не моя прерогатива. Я ожидал от дяди нареканий, но получил лишь порцию юмора и щепотку заботы — и в этом был весь дядя. — Он совсем обрушился, пол дома обвалилось, — между делом продолжил я. — Не удивительно, он стоял ещё до нашего приезда и уже тогда был не в лучшем состоянии, — он подошёл ко мне и по-отечески дотронулся до моего плеча. — Лучше не ходи туда больше, мало ли что ещё может произойти. Мне осталось только молча согласиться. Дома нас встретила мама с прямыми возмущениями о том, что мы оба куда-то пропали и совсем про неё забыли. Нас напоили ароматным чаем и накормили вкусными сахарными трубочками с джемом — самая лучшая сладость из всех, которые я пробовал. Прихватив с собой ещё одну, попрощавшись, я пошёл к себе. По пути я встретился с котом по имени Кот, чему я несказанно удивился. Рыжая шерстка лишь промелькнула у меня перед глазами и шмыгнула под лестницу, в чулан. Я не стал следовать за новым гостем — хотя, скорее, уже новым жильцом. Видимо, у нас получилось его приручить, поэтому можно было бы подумать над именем. Может, Рыжик? — в честь того, что у него рыженькая шерстка. Слишком примитивно? Наверное, да. Тогда — Огонёк? Нет. А если это не кот, а кошка? Может, Боня? Мои потуги так и не пришли к чему-то одному, поэтому я решил, что уже ничего не придумаю, кроме обычной констатации факта — Кот. Комната встретила меня кромешной тьмой и запахом сырости. Тут и раньше всегда так пахло из-за того, что помещение по долгу не проветривалось и не обогревалось солнцем, так как сторона была не солнечная и плюс ко всему рядом с моим окном росло высокое дерево с пышной кроной. К слову говоря, я неоднократно спускался по нему вниз — ветки толстые и надёжные. Вероятность упасть составляет девяносто процентов с учётом того, что можно просто не удержаться — мало ли нога соскользнёт или рука. Но естественно, я не боялся падать, всегда надеясь на свою силу и ловкость. Проверив уведомления на телефоне, я неоднократно убедился в том, что у меня категорически мало друзей. Даже, казалось бы, лучшая подруга ничего так и не написала за всё то время, пока я здесь нахожусь. Все гуляют — каникулы же ведь. Я бы тоже погулял, если бы было с кем. Душа требовала свободы, ей надоело сидеть в четырёх стенах и пылиться подобно старому сундуку. Время шло к ночи, а я как какой-то вор, ползу по тому самому дереву вниз, так как жутко хотелось прогуляться и подышать свежим воздухом. Даже больше не гулять, а просто выйти. Я мог, конечно, выйти и через входную дверь, как это делают все люди, но это показалось не таким интересным. Даже рана на руке не помешала мне ловко цепляться за ветки дерева. Листья то и дело лезли в лицо, заграждая обзор. От земли оставалось где-то полтора метра и я, прыгнув, умело приземлился на свои две, даже не упав, как это случалось иногда по первости. Все спали: дом затих, сад тревожно дремал, иногда только шуршал листьями из-за потревожившего его лёгкого ветерка, животные стихли и попрятались кто куда. Только одному мне не спалось, один только я продолжал тревожить всю эту красоту. Сейчас я нисколечко не пожалел о том, что решил надеть лёгкий свитер перед уходом — на улице действительно стремительно похолодало. Продвинувшись в глубь сада, я приземлился на землю возле крупного дерева, облокотившись о него спиной. Всё небо было усеяно звёздами, а где-то далеко виднелась алая полоска заката — создался чудесный переход, олицетворяющий ночь, постепенно входящую в свои права и провожавшую прошедший день вместе с ярким солнцем. Прикрыв глаза, я стал прислушиваться к малейшим шорохам. Шорох листьев, травы, дуновение ветра... Убаюканный улюлюканьем природы, я не сразу расслышал настойчивое шуршание у себя над головой. А после, когда на оную начало падать что-то мелкое, похожее на стружку, я мгновенно подорвался на ноги, в недоумении поглядывая наверх, при этом резкими движениями пытаясь отряхнуть волосы. Свет уличного фонаря еле доходил досюда, поэтому разглядеть что-то было практически невозможно. Шорох всё ещё доносился откуда-то сверху и, приглядевшись, я увидел какое-то странное затемнение внутри дерева — дупло. Отчего-то обрадовался своей находке — может, какой-то зверёк копошился. Дупло находилось не так высоко, но даже на носочках, я не мог до него дотянуться — пришлось бежать за табуреткой. Вооружившись оной и упершись рукой о ствол, я потянулся наверх снова, тем самым успешно добравшись до цели — шуршание прекратилось. Рука наткнулась на что-то непонятное: шершавое, но явно не листья, гладкое, прямоугольное — это точно был кусок бумаги. Я в недоумении разглядывал этот небольшой клочок. Как он там оказался — я не имел понятия. Я не исключал тот вариант, что сам же туда его закинул, когда был маленьким — может, на нём написано что-нибудь моей же рукой. Проверить это я в данный момент не мог, так как сам листок-то смутно видел. Метнувшись снова к дереву, уже после первой неудачной попытки взобраться наверх: всё-таки рана дала о себе знать в самый ненужный момент — я по-тихому поплёлся к входной двери. Только в своей комнатке я выдохнул с облегчением: пробираясь сквозь темноту, я умудрился наткнуться на возмущённого Кота, который со знанием дела требовал еды. Мяукал настолько громко, что я боялся, он разбудит дядю, который облюбовал диван в гостиной. Найдя в холодильнике какую-то старую скукоженную сосиску — я тут же скормил её попрошайке. Но дальше тоже обошлось не без приключений: я снова споткнулся о свою коробку, которая удивительным образом кочует из угла в угол небольшого промежуточного пространства между дверью и последней ступенькой лестницы. Пришлось долгих несколько секунд прислушиваться к тишине, чтобы определить — в доме всё так же тихо или я уже разбудил всех своим грохотом. Но нет, на этот раз мне повезло. Листок был сложен несколько раз, сгибы были неаккуратными, будто кто-то торопился, складывая их. Я никак не мог вспомнить, когда умудрился закинуть эту бумажку туда. Развернув её, я тут же взглядом наткнулся на какую-то кривую надпись, гласившую: "привет".

***

Сонный, ещё мало чего соображающий, я поплёлся на кухню. По привычке я снова встал в 6:50 — в это время я уже начинал собираться в школу. Вчера лёг слишком поздно, гонимый разного рода размышлений. Послание, выцарапанное на бумаге, не показалось мне хоть на йоту знакомым — писал явно не я. Да и тем более бумага совсем новенькая, как будто этот клочок положили туда совсем недавно. У меня уже появились мысли о том, кто решил это сделать, поэтому-то я и иду в первую очередь на кухню. — Очень смешная шутка, мам, я оценил, — тут же перешёл к делу я, как только завернул за угол. За столом уже завтракали отдохнувшие и полные сил мама и дядя. Я бы присоединился к их утренней трапезе, если бы меня не беспокоил один вопрос: — Как ты умудрилась выцарапать такие неаккуратные буквы? Да и добраться до дупла не так уж и просто, когда только успела? — продолжал вслух рассуждать я, укоризненно поглядывая на ничего не понимающую женщину. Уж она, в отличие от меня, приобрела с годами отменные актёрские качества, поэтому на её гримасу удивления и недоумения, я предпочёл не обращать внимание. — Родной, ты о чём сейчас? — мама так и не донесла кружку до рта. Меня порой удивляет насколько невозмутимо она может себя вести. — Мама, я уже понял, что это ты, больше не кому, не думаю, что дядя сделал бы такое. Хотя вы могли бы вместе меня разыграть. Только надпись могли придумать оригинальней. Я был уверен, что это очередная шутка со стороны, но вот кого, был уже не уверен. Дядя также оставил завтрак, пытаясь понять, что сейчас происходит — его сосредоточенное лицо сказало мне об этом. — Изуку, что ты такое нашёл? — продолжала негодовать мама. Оставалось только удивляться её невозмутимой стойкости. — Ну вот, бумажку, смотрите, — предоставил доказательства я, кинув на стол смятый клочок, заранее прихваченный собой. Окончательно отставив кружку в сторону, она принялась рассматривать его, как что-то незнакомое и неизведанное. Я ожидал момента, когда она наконец признается, но с каждой секундой начинал сомневаться во всех своих обвинениях. Не может же человек настолько невозмутимо реагировать на то, что он сделал сам — давно бы где-то прокололся. — Знаешь, это правда не мы, — вручая листок дяде, задумчиво проговорила она. — Зачем уже отпираться? Наверное, пока меня не было, вы решили подшутить так, — я решил до самого конца стоять на своём, чтобы окончательно не попасться на их крючок. Но вот уже было тяжелее вести себя так, как будто уверен на все сто процентов в своей правоте. — А где ты это нашёл? — включился в беседу дядя, откладывая листок в сторону. — В дупле, там же, где вы его и оставили, — тут же отрапортовал я, присаживаясь на стул. Дядя и мама глядели на меня, как на какой-то древний экспонат, который неожиданным образом появился прямо перед ними. Мне становилось жутко неудобно, сомнения начали прогрызать дыру где-то в сердце, оставляя после себя след нерешимости и крупицу недоумения. — Ну, в конце сада дерево огромное стоит, в нём дупло... — И ты нашёл в нём вот это? — указывая на листок, поинтересовался дядя. — Да! Ну всё, я же сказал, что шутку оценил, можете признаваться, — нервно усмехнувшись, я уже надеялся услышать их хохот и признания о содеянном. Но вот прошло уже несколько секунд, а того, чего хотелось, я так и не услышал. — Верь или нет, но мы правда ничем таким не занимались, — сдвинув брови к переносице, серьёзно проговорил дядя. Мама лишь переводила взгляд то на меня, то на Тошинори, предпочтя молча следить за ходом нашей беседы. — Но надпись явно свежая, и бумага не подпортилась совсем... — начал вслух рассуждать я. — Может, ты больше не будешь туда ходить? — как-то непривычно отстранёно спросил дядя, снова принявшись за чай. Я удивился его реакции. Неужели я нашёл какую-то абсолютно непонятную, странную записку, причём написанную совсем недавно, и его это совершенно не поразило? Кто оставил, почему оставил, почему оставил именно в нашем саду? Меня одного интересуют эти вопросы? — Почему? — недоуменно поинтересовался я, категорически не понимая происходящую ситуацию. Дядя молчал и предпочёл мне ничего не отвечать. Ненадолго повисла странная тишина, которая точно не была полезна хоть для кого-то, находящегося в этом помещении. Я сомневался, что хоть кто-то находит что-то подобное у себя в саду — и меня это настораживает. Если мама и дядя продолжают меня таким образом разыгрывать, то это уже жестокая шутка. — Ладно, хватит уже, давай я тебе лучше чаю налью? — после недолгого молчания, спросила мама. — Я омлет приготовила, будешь? — она тут же засуетилась, дожидаясь моего ответа. Отчего-то я замялся — мысли не давали покоя, хотелось разобраться с этой непонятной запиской и его хозяином. — Конечно, будет, — ответил за меня дядя. Маме же большего и не надо было — передо мной в мгновение ока появилась кружка с горячим чаем и тарелка с прямоугольным кусочком омлета.

***

После нескольких часов слаженной работы, у нас получились новенькие ступени, которые ещё долго не порадуют своим скрипом, и новые перила с причудливыми балясинами выпуклой формы. Дядя заранее их приобрёл, а нам осталось их только собрать в единую конструкцию и прикрепить к ступеням. Теперь осталось только всю эту красоты покрасить и работа на сегодня окончена. На солнце было чересчур жарко. Прохладные капли пота, сбившись в ручейки, скатывались по вискам в низ. Жутко хотелось пить и искупаться. Оба этих желания были вполне исполнимы, отчего значительно улучшилось общее настроение. Поставил на новые ступеньки специальную распорку — несколько досок, сколоченных вместе, своим видом напоминающие чем-то постамент — чтобы можно было с лёгкостью передвигаться по ней, не боясь измазаться в свежей смолянистой краске, приятного орехового цвета. По округе, перемешавшись с запахом свежескошенной травы — пока я занимался покраской, дядя принялся косить траву, чтобы зря время не терять — пахло едкой краской, которая буквально въелась в чувствительный на запахи нос, не давая унюхать что-то другое. Голова слегка ходила кругом, отчего я поспешил домой. Осушив несколько стаканов с водой, я предупредил маму, которая уже начала заниматься уборкой дома, что собираюсь идти на озеро. Не услышав возражений, я, прихватив с собой пушистое, ещё пахнущее порошком, полотенце, отправился освежаться. По пути я предложил тоже самое дяде, но он, к сожалению, отказался, продолжая неспешно косить траву. Чтобы дойти до озера необходимо было перейти через небольшой промежуток леса, которым был ограждён со всех сторон наш участок, далее минут десять вдоль огромного поля, засаженного колосьями пшеницы уже доходящей до пояса, потом надо было свернуть направо снова в лес и уже на опушке, окружённое деревьями и мелкими кустарниками, торжественно располагалось небольшое озерцо. К сожалению, его давно не чистили, отчего оно заросло ряской и кувшинками, но однако для того, чтобы просто ополоснуться — весьма было неплохо. Но тем не менее хотелось и немного поплавать, так как уже давно вот так просто не купался в обычной не напичканной хлором воде. Найдя поблизости сухую, местами истрескавшуюся ветку дерева, я принялся расчищать небольшое пространство возле хрупкого мостика, с которого все обычно, разбегаясь, прыгали в воду. Уже через несколько минут озеро значительно преобразилось и стало более похожее на ухоженное и востребованное людьми. Странно только, что местные этим не занимались, ведь многие с ближайших домов сюда приходили отдыхать. Я помню, сам здесь частенько встречались с местной ребятнёй, после чего мы весь день загорали и плескались в воде. Полотенце я разложил на траве возле протоптанной тропинке и сверху на него кинул футболку, решив остаться в одних шортах. Я немного забеспокоился, глянув на повязку на руке — может зря я решил поплавать, рана, наверное, ещё не успела зажить. Развязав растрёпанный бинт, я начал рассматривать порез — он уже покрылся толстой кровяной коркой, значит ничего страшного, если я его намочу. Немного разбежавшись, я бомбочкой плюхнулся сразу на середину озера. Вода приятно обволакивала, принимая в свои прохладные объятья — она действительно, не смотря на палящее солнце, ещё совершенно не прогрелась, оставаясь всё такой же холодной и бодрящей. Выплыв на поверхность, я невольно засмеялся от напряжения: всё тело неожиданно напряглось от резкого контраста холодного и горячего. Поплавав вот так ещё немного, я, трясясь, вышел по песчаному дну на мягкую траву, укутавшись с головой в полотенце. Для купания действительно было ещё рановато, но зато я здорово взбодрился. Смотря на воду, на которой бликами отражалось солнце, я невольно начал вспоминать каждое лето, проведённое здесь. Помню года два назад я случайно сгорел на солнце — в тот день выдался чересчур жаркий день — из-за чего я потом неделю валялся красным, с облезающей кожей тюфяком, который, подобно самому древнему вампиру боялся солнца и резко реагировал на раскрытые шторы в доме. По правде — боль была действительно адская, как будто тебя на сковороде поджарили с маслом, приправами и солью, и оставалось только подать к столу. В посёлок в очередной раз приехала ярмарка — она приезжает каждый год летом — пройдясь мимо множества ярких прилавком со всякими сувенирами и разнообразными вкусностями, мы наткнулись на прилавок с арбузами: яркими, сочными, сахарными. Конечно же, приобрели один самый крупный. По приезде домой мы устроили пикник, в котором главным блюдом была сама ягода. Налопавшись до отвала, на блюдце ещё оставалось несколько крупных розовых долек. Взяв ещё одну, я с чувством, с толком, с расстановкой принялся не спеша поедать эту вкуснятину. Но кто бы меня предупредил, что вокруг нашего лакомства начала виться, позарившаяся на остатки нашего арбуза, оса — конечно никто. Как итог, меня прямо в язык ужалила эта летающая воительница — неудивительно, я бы тоже возмутился, если бы меня кто-то попытался бы слопать заместо закуски. Дни голодовки были мне обеспечены. Осматривая и дальше округу, я вспомнил, что если обойти озеро кругом. то можно наткнуться на ещё одно смежное. Ведь вода из этого крупного озера ручейком перетекала в другое, маленькое, что было ниже по склону. Там-то и расположилась всеми любимая тарзанка. Дело в том, что там была намного больше полянка — можно было лучше разогнаться и дальше улететь. Пробираясь сквозь разномастную траву, доходившую мне практически до плеча, я решил посмотреть, как там поживает наша тарзанка. Когда передо мной открылась картина упавшего дерева, ветки которого утопли в воде — я сначала не поверил увиденному. То самое дерево, к веткам которого крепился канат, либо от ветра, либо от своей старости упало. Увиденное нисколечко не воодушевляло, а даже наоборот категорически огорчила. Спустившись в низ по песчаному склону, я прямо сразу наткнуться на огромный пень с неровными местами разлома — внутри дерево оказалось совершенно трухлявым. Основной ствол уже давно разбухал от воды, разрушаясь ещё более стремительней. Вглядываясь в водную гладь, я пытался найти хоть малейший намёк на местонахождение каната. И, к слову говоря, нашлась нужная ветка с привязанным к ней основанием тарзанки, не так уж скоро — тут так же всё мерно покрывалось ряской и зарастало кувшинками. В воду лезть я уже не стал, поэтому решил пройти по стволу дерева. Кора под ногами и руками скользила, отчего приходилось при каждом следующем продвижении вперёд быть крайне осторожным. Сам канат был причудливым образом переплетён с веткой. Катастрофически много времени ушло на развязывание какого-то странного узла, с помощью которого и прикреплялся канат. Хотя позже я подумал, что было бы легче просто сломать ветку и принести её со всем содержимым на берег. Но, как говорится в известной поговорке, хорошие мысли приходят поздно. С огромным канатом на перевес я, наконец, выбрался на мягкую прибрежную траву. Конечно же, я не потащу теперь этот канат с собой до самого дома — просто нет смысла этим заниматься. Главной задачей было хотя бы его найти, а уже потом спасти от ненужной влаги. Что же задача была выполнена, осталось придумать, что делать с трухлявым деревом. Один я его из воды уж точно не вытащу, понадобится помощь — надо звать дядю. На том и порешив, я отправился домой докладывать плохие новости.

***

— Дерево упало, — меня одарили вопросительным взглядом. Я мысленно отвесил себе подзатыльник, — я ходил на озеро, — кивок, — решил посмотреть, как там тарзанка поживает, — кивок, — дерево, к которому крепился канат, упало прямо в малое озеро, — кивок, — я говорю серьёзные вещи, — кивок, — ты меня не слушаешь, — кивок. Когда я вернулся домой, дядю я не нашёл, зато обнаружил маму, которая в полном вооружении — в цветастой косынке, в удобных чёрных леггинсах, в лёгкой флисовой курточке, в белых перчатках и галошах — выкорчёвывала сорняки и рыхлила землю в клумбе с однолетними цветами. — Так, а ты сам-то канат нашёл? — наконец включилась в беседу мама, отвлекаясь от своей нелёгкой кропотливой работы. — Да, на берег вытащил, чтобы просохнуть успел, — мгновенно отрапортовал я. — А где дядя? — Бензин или масло закончились в бензокосилке, ждать тебя не стал, уехал один. Невольно я потупил взгляд в сторону и, конечно же, от матери это не ускользнуло. — Не расстраивайся, я думаю, он уже скоро приедет, займись пока чем-нибудь другим, — заботливо проговорила она, потрепав меня за волосы перчатками покрытыми свежей землёй. Я возмущённо ойкнул и принялся, под тихий мамин смех, вытряхивать мелкие земляные крупицы. — Может тебе нужна помощь? — полюбопытствовал я. — Нет, родной. — Тогда, если что, зови! — напоследок проговорил я, уже взбираясь по деревянному постаменту — сегодня вечером его уже можно будет убирать: краска почти высохла. Стрелки часов показывали час дня, а я уже не представлял себе, чем можно заняться. На чердаке я пока так и не нашёл ничего действительно интересного, кроме как пару гобеленов с изображением хвойного леса и постоялого двора: с домашним скотом и всем прилегающим. Скитаясь неприкаянным призраком по комнате, я не придумал ничего лучше, как залезть в социальные сети. Плюхнувшись на разобранный диван, я погрузился в виртуальный мир сообщений, публикаций и записей. Про моё бренное существование, наконец, вспомнили — от Урараки Очако, моей единственной лучшей подруги, пришло сразу двенадцать сообщений, содержание которых разнилось с дикими извинениями, объяснением такого резкого ухода и, конечно же, вопросами о том, как я здесь поживаю и не умер ли от скуки. "Поживаю отлично и нет, не умер" — добавив несколько нелепых улыбающихся смайлов, которыми принято сопровождать текстовое сообщение, нажал на отправку. Я решил, что проще будет ограничится несколькими словами, чем расписывать всё, что в принципе со мной здесь происходит. Ползать во всемирной паутине быстро надоело, поэтому я, нажав на блокировку, отложил телефон на тумбочку. Он приземлился на что-то шершавое. Листок бумаги бросился в глаза сразу же, как только я повернул голову. Как я мог про него забыть? Это была та самая загадочная записка, о происхождении которой я размышлял всю ночь и утро. Покрутив её в руках, я лишь в очередной раз убедиться в том, что бумага новенькая, не пожелтевшая, не размокшая из-за осадков — совершенно чистая, без малейшего намёка на долгое пребывание в том дупле. Странная надпись так же не давала покоя. Если бы это была чья-то шутка, то, я думаю, содержание надписи было бы совершенно другое. Но такое неоднозначное и ничего не ведущее за собой "привет" — заставляло жутко недоумевать. Отчего-то я верю маме и дяде — это точно не их рук дело. Но тогда чьих? Может быть, я и зря столько внимания уделяю обычной записке, но мне хотелось знать, кто её автор. В то же мгновение в голову пришла совершенно бредовая, прямо в моём стиле, мысль — надо написать ответ, закинуть в дупло и подождать, когда кто-нибудь придёт. Так я смогу в скором времени узнать, кто же занимается чем-то подобным. Найдя старый блокнот со специальными листами, которые в любой момент можно было бы вытащить, и взяв перьевую ручку, я аккуратно вывел ответное слово. Ещё раз убедившись в том, какой же ерундой я занимаюсь — сложил лист в четверо и поплёлся в сад. — А я как раз за тобой шёл, — как только моя макушка высунулась из-за входной двери, меня встретил дядя. — Инко сказала, что тарзанка наша сломалась. — Да, там дерево обвалилось, — хоть я и удивился столь скорому появлению дяди, но виду не подал. — Тогда далеко не уходи, сейчас только пилу возьму и в путь, — весело проговорил он, теперь уже направляясь в сторону сарая. — Ага... — вяло согласился я, с тоской поглядывая на еле видное отсюда дерево, убирая в передний карман шорт записку.

***

— Давай опробуем, залезай, я тебя подтолкну. Придя на озеро, мы с дядей здорово поработали: дерево так просто вытащить у нас не получилось, уж больно большое оказалось, и не зря моя прозорливый дядя прихватил с собой ручную пилу — она здорово пригодилась — мы, зайдя в воду, хорошо, что озеро не такое глубокое, распилили ствол на несколько частей, которые позже вытащили на берег; потом искали другое дерево так, чтобы оно располагалось не далеко от берега и чтобы было достаточно крупное — обнаружилось оно буквально сразу; дядя подсадил меня, чтобы я мог добраться до ближайшей ветки, а дальше я, прихватив собой край каната, полез наверх; забравшись достаточно высоко, дядя указал мне определённое место, куда крепись канат; ещё когда я был на берегу, Тошинори объяснил, как лучше всего закрепить канат с помощью причудливого узла, воспользовавшись этими знаниями, я закрепил канат; слезать было немного проще, чем лезть наверх, поэтому ловко перебирая ногами и руками, я в два счёта добрался до низа, а там мне уже дядя помог окончательно приземлиться; и сейчас, зацепившись за канат руками и ногами, я стремительно летел к середине озера. Ветер путался в моих мокрых кудрях, одаривая прохладой, одежда также трепыхалась из-за сильных воздушных потоков, даже дышать было тяжело от того, что кислород никак не мог найти путь до лёгких, адреналин растёкся по крови, заставляя чувствовать лёгкий страх и необъятное количество веселья. Я будто в детство попал, разномастные эмоции переполняли меня, отчего я попытался выплеснуть их с помощью крика. Ближайшая округа наполнилась радостным кличем, отчего резко замолчали все птицы, подальше улетая от чересчур громкого проходимца. — Так здорово! Я бы хотел, чтобы этот полёт длился вечность, но канат, дойдя до определённой точки, неизбежно начал тянуть меня обратно, где моего возвращения уже ждал дядя. — В тот раз мы её сделали немного высоковато, — задумчиво пробормотал Тошинори, придерживая канат, чтобы я мог с него спрыгнуть, после чего он его несколько раз дёрнул в низ, тем самым продолжая проверять на прочность новую конструкцию. — По мне, так всё замечательно, — всё ещё не отойдя от полёта, запыхавшись проговорил я, — он зато не будет по земле волочиться. — Да, ты прав, — на этих словах дядя пошёл за пилой, видимо, уже собираясь обратно. Отчего-то стало грустно из-за того, что мы так скоро возвращаемся домой. — А вы не хотите попробовать? — хотелось ещё хоть на пару минут продлить недолгие мгновения пребывания здесь с дядей. Тошинори же в свою очередь одарил меня каким-то странным, непонятным мне взглядом, отчего я невольно оторопел. Кажется, он пытался что-то до меня донести, при этом ничего не желая говорить вслух, надеясь, наверное, что я пойму обо всём без лишних слов. Но я не понимал и, видимо, дядя это тоже почувствовал, отчего он как-то устало мне улыбнулся и сказал: — Давай в другой раз, Изуку. Улыбнувшись ему в ответ краешком губ, я кивнул, соглашаясь. Оставшийся путь домой мы провели в глубоком молчании, дядя лишь периодически поворачивал голову в мою сторону, при этом похлопывая по плечу, будто извиняясь за что-то. Я совершенно не понимал, что произошло и провёл в раздумьях весь путь домой.

***

Вечерело, я только что закончил разбирать ту несчастную коробку с одеждой и прочим — снова споткнулся об неё, когда пытался пробраться к себе в комнатку, при этом чуть не грохнувшись в низ — и сейчас я направлялся на кухню, так как приготовленная мамой еда источала крышесносный аромат, который умудрился добраться даже до моей комнатки. — А что у нас сегодня на ужин? — хитро улыбаясь, я крадучись зашёл на кухню. Мама, в своём любимом розовом фартуке с огромным кармашком на груди в виде сердца, обрамлённого белыми причудливыми рюшами, и надписью "Самая лучшая мама", мешала что-то в глубокой сковороде специальной лопаткой. — Всё, как ты любишь: рагу из говядины, — добавляя щепотку какой-то душистой приправы, задорно проговорила она. — Уже скоро будет готово. — Объявляется "Праздник живота", — закусив губу и заговорщически потерев ладони друг об друга, я ближе подошёл к матери, заглядывая ей через плечо. — Я бы и так съел, — втянув ноздрями дурманящий запах еды, желудок предательски напомнил о том, что в нём ничего не было с самого утра — летом совсем есть не хочется. — Кто бы сомневался, — наигранно укоризненно произнесла она, легонько щёлкнув меня по носу. — Займись сервировкой стола, нечего тебе бездельничать. — Я не ослышался? Ты действительно поручаешь мне столь важное дело? Я не готов к такой ответственности... — отчего-то мамина просьба меня удивила. Она обычно не обременяет меня подобным действом, так как сама потом же всё переделывает. Но, услышав её просьбу-приказ, я не мог немного не поёрничать. — Ой, хватит уже, иди давай, — шутливо шлёпнув открытой ладонью мне по плечу, она принялась и дальше неспешно мешать овощи и мясо. Я не знаю для чего мы всегда так мучаемся с правильной сервировкой стола. Наверное, это всё из-за мамы, её нравится, когда всё красиво и аккуратно — педант занимает большую часть в её душе. Теперь всё строго по инструкции: отмеряем два сантиметра от края стола, ставим на стол тарелку побольше, на неё кладём тарелку поменьше, предназначенную для подаваемого блюда, далее салфетка справа от сложной тарелочной конструкции, на неё кладём столовые приборы, и повторяем те же самые действия ещё два раза — вроде стол готов к использованию, но всё равно подошла мама подправила тут, подправила там, и с чувством выполненного долга, легко потрепала меня за кудри, благодаря за помощь. Тошинори подошёл буквально через несколько минут после того, как мама его позвала — видимо, опять смотрел какую-то супер важную телепередачу по телевизору. Теперь вся семья была в сборе. Нас и вправду можно назвать полноценной семьёй — даже и не скажешь, что кровными узами связано только двое из троих. Я так рад, что судьба при подобных обстоятельствах сложилась именно так, а не по-другому. От собственных мыслей я невольно улыбнулся — ведь, глядя на этих двоих, я понимал, что никого более роднее их у меня не будет никого.

***

После ужина, мы все завалились на диван смотреть какой-то современный боевик со всеми прилегающими спецэффектами и красивыми актёрами. Тошинори сел у самого края, мама разместилась посередине, а я нагло уволился матери на ноги, дожидаясь нежной ласки. Собственно, мама начала перебирать мои кудряшки, здорово при этом меня усыпив — фильм я смотрел уже одним глазом. На грани сна в голову неожиданно ударила одна жуткая мысль — я так и не закинул записку в дупло. Я разочарованно простонал вслух, отчего мама решила, что слишком сильно потянула за волосы. — Больно? — обеспокоенно поинтересовалась она, убирая руку. Возмущённо промямлив, я сам вернул её обратно — решил, что мои непредвиденные прогулки могут и подождать пару минут. Было ужасно тяжело собрать мысли в кучку, когда фильм уже закончился, а меня пытались разбудить и отправить к себе. Но у меня впереди было ещё одно важное дело. — Я пойду немного прогуляюсь, скоро приду. — Да ты же уже чуть ли на ходу не засыпаешь, о какой прогулке речь? — тут же возмутилась мама, но увидев мою настойчивость и целенаправленное передвижение к входной двери, тяжело вдохнув, продолжила: — Куртку надень, на улице прохладно. Совершенно не препятствовав ценным указаниям матери, я накинул на плечи неизменную коричневую куртку. Чем ближе я подбирался к дереву, тем более ярко осознавал, что занимаюсь я полнейшей ерундой и бредовость моих действий располагалась на шкале "отчаянный". Но, не смотря на всё это, я уже встал на так и не убранный табурет и поместил записку в дупло. Конечно же, я не был уверен, что кто-то вообще ожидает моего ответа и стоило ли вообще уделять столько времени на размышления — но однако, переместившись за ближайшие кусты, которые росли по всему периметру нашего участка, заменяя забор, я принялся ждать виновника торжества. Уже спустя примерно минут двадцать, я начал жалеть о том, что оделся так легко — находиться долгое время без каких-либо лишних телодвижений являлось весьма затруднительно, ибо, во-первых, буквально сразу же начинало затекать всё тело, во-вторых, на улице действительно стало холодно. Сидеть без дела с каждой секундой становилось ещё более проблематичнее, а моего так называемого "шутника", так и не объявилось. Может быть, действительно не стоило настолько заморачиваться и проще было бы сразу же забыть про такую незначительную с какой-то стороны вещь — с такими мыслями я уже хотел отправиться домой: приподнялся и снова, испугавшись, сел на корточки. Стоило мне только высунуться, как глаза заметили нечёткий человеческий силуэт, приближающийся ко мне. На мгновение мне по-настоящему стало страшно, ведь я совершенно не был к этому готов. Я даже не подумал, что стану делать, если встречусь с тем человеком лицом к лицу. Меня обдало лёгкой паникой. Снова высунувшись из-за колючего кустарника, я принялся наблюдать за тем человеком. В первую очередь я хотел собственными глазами увидеть, как тот читает записку и кладёт новую — сейчас я начал корить себя за то, что не прихватил с собой телефон, ведь так я ещё смог бы запечатлеть это на камеру — но этого момента никак не наступало. Он ходил по округе, при этом, кажется, что-то разыскивая. Когда незнакомец прошёл мимо заветного дерева, и стал стремительно приближаться к моему укрытию, я снова юркнул в низ, невольно прижимаясь спиной к веткам. Сердце принялось тяжело ухать в груди, рот беспорядочно хватал воздух, всё тело как будто окаменело. А шаги всё продолжали приближаться, шурша в ночной темноте росистой травой. Хаотичные мысли начали вертеться в голове, никак не давая мне концентрироваться и соединить их воедино, дабы найти хоть какое-то решение к дальнейшим действиям. Руки начали шарить по земле в надежде найти хоть что-нибудь для маломальской защиты. Как назло под руки попадались лишь небольшие прутики и скользкая трава. С замиранием сердца я ждал, когда незнакомец подойдёт. Я боялся себе представить, что тогда случится. Невольно я стал пятиться в сторону, когда макушкой почувствовал приближение человека. удача явно сегодня не была на моей стороне, при первом же неуверенном шаге нашлась сухая ветка, которая предательски хрустнула под нагой. Мурашки пробежались по коже, а все внутренности опустились в низ. Шаги прекратились, после чего зашелестели ветки моего кустарного укрытия. — Изуку, это ты? — донёсся вопрошающий шепот. — Мам? — шокировано переспросил я на всякий случай. — Изуку, ну и напугал же ты нас! Только спустя некоторое время я осмелился подняться на ноги, вставая в полный рост. Мама, испуганная не меньше меня, стояла в накинутой только на плечи куртке, и тянула ко мне руки, будто пытаясь достать ими до меня. Перейдя ограду, я тут же обнял её и принялся успокаивать. — Что ты тут делал? Тебя так долго не было, мы себе места не находили, — прижимая меня сильней к груди, она чуть ли не плакала. Я так и нашёл нужных слов, чтобы её ответить: не имел понятия, как объяснить матери то, что я гоняюсь за тем, кого, возможно, и нет вообще.

***

После вчерашнего инцидента, я принял решение забыть о своей новоявленной инициативе, из-за которой мать чуть до истерики не довёл — она ещё потом причитала на меня, пока не объявился не менее взволнованный дядя, отправляя нас в дом. — Ты посмотри, она ластится, какая милая. Голос матери послышался в тот момент, когда я спускался с лестницы. Сегодня утром я проснулся от мелодичного звонка телефона — позвонила Урарака, сообщая мне о том, как проходит её лето: в городе начали лить проливные дожди, отчего она вынуждена сидеть дома, мерно погружаться в мир новых сериалов и фильмов. Конечно же, и у меня не получилось в этот раз обойтись несколькими словами, Урарака потребовала длинного приключенческого рассказа. К слову говоря, я его обеспечил, вскользь поведав о моём таинственном адресанте. Она же посоветовала про него забыть и жить дальше, как прежде. В принципе, я не слишком то и сопротивлялся, полностью соглашаясь с ней. — Пушистая, — теперь послышался голос дяди. В гостиной я увидел полную семейную идиллию: мама, дядя и рыжий Кот, подставляющий голову под мамины ласки. — Я смотрю, он быстро обжился, — присаживаясь на соседствующий рядом с диваном мягкий пуфик, весело проговорил я. — Это девочка, — продолжая гладить мягкую шёрстку, исправила меня мама. — Я удивился, когда вчера встретил её, она же обычно не заходила в дом. — Это я её впустила, мне не хотелось блюдце с молоком тащить на улицу. Видимо, она с того момента у нас и сидит. Рыжая хитруля без устали урчала и продолжала подставляться под руки, желая получить как можно больше ласки. — Мы же оставим её? — поинтересовался я, уже наперёд зная ответ. — Конечно, не будем же теперь выселять, — ответил мне дядя. — Я тут уже думал над именем, но ничего в голову так и не пришло. — Может, Кин? — задумчиво протянула мама, поглядывая на нового жильца, будто дожидаясь реакции. — Мне кажется, ей подходит. Посмотрите, как у неё шёрстка красиво переливается золотистым. Кошка, как будто соглашаясь, призывно мяукнула, снова обтираясь головой о руку. — Ей нравится, — согласился я, тоже протягивая руку в рыжуле.

***

Сегодняшний день я решил полностью посвятить уборке сада. Вооружившись небольшим топориком, буквально за час я срубил все сухие ветки с плодовых деревьев; сменив топор на штыковую лопату, я выкорчевал несколько новых саженцев деревьев и мелких кустов, которые сильно разрослись по всей территории; граблями убрал всю сухую скошенную траву, создавая из неё высокий стог сена на перегной — отличная подкормка для земли; а напоследок убрал деревянный постамент со ступенек. К вечеру я ходил совершенно вымотанный, но зато довольный от того, что не просто так в безделье провёл день. К слову говоря, я до сих пор пребывал в каком-то апатичном состоянии по той причине, что делал домашние дела один, хотя обычно мы делали всё вместе с дядей. Куда он — туда и я, куда я — туда и он, — так было всегда. Но отчего-то именно сегодня, он ни разу даже не высунулся на улицу, хотя сама погода благоволила — было облачно и не так душно, как обычно. Зайдя домой, у самого порога меня встретила мама, прося быть вести себя потише. — Что случилось? — обеспокоенно поинтересовался я, отправляясь вслед за мамой на кухню. — Тошинори что-то неважно себя чувствует, — хмуро ответила она, ставя чайник на плиту. — Неужели приболел? — присаживаюсь на неизменный деревянный стул с мягкой подушкой. — Не знаю, родной. Температуры нет, я хотела вызвать скорую, но он меня отговорил. — А где он сейчас? — Я отправила его спать, так что постарайся не шуметь особо, — было не вооружённым взглядом заметно, что она беспокоилась: нервные движения телом, желание взять что-то в руки и перебирать это, лишь бы было не видно, что неутолимо трясутся руки. Повинуясь мимолётному мгновению, ноги сами привели меня к матери, а руки сами обняли взволнованную женщину. — Не переживай, сейчас он немного полежит и всё будет хорошо. Не знаю, кого я в большей степени успокаивал: себя или маму. Такого раньше с дядей не случалось, и это знатно выбивало с верной колеи. — Надеюсь, сынок, — уткнувшись лицом мне в грудь, промямлила она. Я уже не первый раз наблюдаю подобную реакцию у мамы: она всегда резко реагировала на подобные ситуации. — Что за меланхолию вы здесь устроили? — послышался сонный возглас со стороны арочного прохода в кухню. Мы оба одновременно повернулись на голос дяди. Сам же мужчина улыбался нам — и не скажешь, что этот человек некоторое время назад казался не здоровым. — Да ну тебя, Тошинори, — возмутилась мама. — Знаешь, как ты меня напугал своим видом? — продолжала негодовать она, при этом ни на шаг не отходя от меня, как будто ища поддержки. Я же в свою очередь пристально вглядывался в дядино лицо, ища малейшие признаки болезни или чего-то подобного. К счастью, они не обнаружились. Дядя выглядел отдохнувшим и полным сил — из-за этого, я невольно улыбнулся ему, радуясь что всё хорошо. — Перестань, Инко, я всю ночь перед телевизором просидел. Просто не выспался, — тут же начал оправдываться он, как какой-то нашкодивший подросток, переминаясь с ноги на ногу. — Лодырь, — обиженно произнесла она под звук закипающего чайника. Я лишь наблюдал за этим небольшим представлением, еле сдерживая смех.

***

Вечером, оставшись тет-а-тет с самим собой, я невольно погрузился в раздумья. Пища для размышлений была неизменна вот уже как два дня — записка. Я всё ещё возвращался к ней, хотя и решил забыть. Но у меня не получалось — меня по-прежнему волновала она. Я понял, что мне нужно просто убедиться в том, что никакого ответа меня в том дупле не ждёт, и только тогда, был более чем уверен, я перестану думать об этой странной истории. Собираться долго не пришлось, надо было лишь надеть обувь и вот я уже на улице. Судя по тёмным тучам, гонимых усиливающимся ветром, завтра весь день будет идти дождь. Эта новость меня сильно обрадовала, так как у меня есть не здоровая любовь к нему: вымокнуть до нитки под крупными каплями, радующих с неба осадков — считалось для меня высшей степенью радости. Мне нравилось смотреть, как капли, собираясь вместе, скатывались с протянутых к небу рук. Ветви высокого, мощного дерева опасно танцевали у меня над головой, грозясь при каждом резком порыве ветра сломаться и рухнуть в низ. В один заход я привычным движением забрался на шатающуюся табуретку и потянулся рукой до дупла. "Как зовут?" — новая записка обнаружилась на прежнем месте и моего ответа также не наблюдалось. Это уже совершенно не смешно, и даже на каплю не забавно. Переполнившись изнутри чувством полного недоумения, я, зажав записку в руке, помчался скорей домой. — И вы хотите мне сказать, что это не ваших рук дело? мама нашлась в гостиной, сидящей на диване. Тихо работал телевизор, а руки матери были заняты вышивкой — одним из самых любимых её занятий. — Изуку, что опять случилось? — отложив в торону небольшой кусочек белой ткани с уже оформляющимся на ней контуром будущего полноценного рисунка, она готова было внимательно меня слушать. — Мам, я снова нашёл записку, — присев рядом с ней, я продемонстрировал ещё одно послание. — И снова в дупле? — задумчиво пробормотала она, разглядывая листок с неровно начертанными символами. — Да, мама. Если это не вы, то тогда кто специально ходит сюда, чтобы этот клочок бумажки в дупло кинуть? — меня переполняли непонятные чувства, которые с каждой секундой лишь больше перемешивались в одно целое. Было и неприятно от того, что какой-то неизвестный человек пробирается в потёмках в наш сад и оставляет совершенно бессмысленные записки, через которые даже не понятны его намерения. Было и страшно, ведь этот человек мог пробраться не только в сад, но и в дом — прожив на этом пяточке столько лет в полнейшем одиночестве и какой-никакой уединённости, не смотря на то, что поблизости есть и другие дома, мы редко когда запирали входную дверь на замок. Неизвестность будоражила всё внутри, оставляя после себя шлейф неприятных ни душе, ни сердцу чувств. — Я не знаю, родной, — на лице её играла растерянность, — тут же рядом посёлок, может кто-то оттуда балуется? — предположила она, в недоумении поглядывая то на меня, то на листок. Видимо, эта ситуация уже не казалась ей настолько безобидной и не требующей принятия каких-либо решений и действий. — Мам, до посёлка пешком топать полтора часа, я не думаю, что это стоит того. Тем более меня здесь никто толком не знает, — вслух начал рассуждать я. — Тогда у меня нет идей, —тяжело вздохнув, она откинулась на спинку дивана. — У меня тоже, — раздосадованно признался я, с тяжёлым сердцем зарываясь рукам в отросшие кудри — хорошо, что уже не имеет смыла прятать от матери порез, так как он уже не был таким заметным и почти зажил. Мне было не по нраву осознавать, что у меня совершенно нет никаких идей по поводу решения этой проблемы. Если раньше и можно было думать, что это всё не настолько важно, то сейчас даже зарекаться об этом не стоило. Ситуация настолько неординарная, что даже не знаешь как её решать — а неплохо было бы начать шевелиться. Единственный вариант, который не до конца был опробован, набатом бил по нервным мозговым клеткам. Буквально через мгновение, я уже принял решение: — Я кое-что придумал. Может, в этот раз всё-таки получится подкараулить кого-нибудь, — буркнул вслух я. — О чём ты это? — тут же спохватилась мама, переводя тревожный взгляд в мою сторону. Когда-нибудь я перестану рассуждать вслух, когда-нибудь. — Посижу, дождусь кого-нибудь, — невзначай продолжил я, будто в моих не совершённых действиях нет ничего необычного и странного. — Мне эта идея не нравится, — произнесла, как отрезала. — Тебе разве не интересно, кто это так забавляется? Её задумчивый и отрешённый в какой-то степени взгляд сказал мне о многом: сомневается, волнуется, обдумывает все плюсы и минусы этой затеи. — Может, всё-таки не надо? Мы же не знаем, кто этим занимается, — наконец неуверенно проговорила она. — Если я это так оставлю, то никогда не узнаю, кто это делает. Я возьму с собой что-нибудь на всякий случай, если ты так сильно волнуешься. Нож, например, — не подумав, бросил я. — Изуку, что ты такое говоришь? — возмутилась она, легко взмахивая рукой. — Ладно, мама, не буду брать нож, возьму палку, да покрепче, чтобы побольней ударила, — я шутливо показал в воздухе, как тюкаю по голове своего "противника" ещё не найденной, но определённо крепкой, палкой. Мои действия поспособствовали появлению неуверенной улыбки на лице у матери — собственно этого я и дожидался. — Дурачок мой, смотри только не убей ненароком. — Я буду более чем осторожен. У меня целая миссия, как у ниндзя, — продолжил дурачиться я, вставая с дивана и изображая воображаемого воина всех и вся в свободной для битвы одежде с невидимой остронаточенной катаной в руках и жутко озабоченным происходящим выражением лица. Мама здорово посмеялась с моих кривляний, отчего и у меня невольно появилась улыбка на губах. — Ой, всё-таки мне это ни чуточку не нравится, — она уже перестала смеяться, а на лице застыла не натуральная улыбка. Видимо, мама ещё сомневалась в правильности выбранных мной действий. отчего сама пребывала в каком-то не свойственном подвешенном состоянии: она понимает, что я могу пойти и без её на то согласие, но так хе хочет меня куда-то отпускать. — Не беспокойся, я же ведь у тебя не глупый, справлюсь как-нибудь, — решил как-то поддержать её я, плюхаясь к ней под бок, приобнимая за плечи. — Давай уж тогда без "как-нибудь", — тяжело вздохнув, она легко коснулась губами моего лба, тем самым, давая своё материнское разрешение. — Хорошо! — отчего-то радостно молвил я, сильнее стискивая её в объятьях. Потом резко отстранился от неё, продолжив: — Мам, собери мне тогда пару бутербродов, похоже я надолго там застряну, — протараторив это, я помчался к лестнице, находясь уже на пятой ступеньке, вспомнил: — О! И чай! — Хорошо, оденься потеплее, ночью всё ещё холодно, — также прокричала мне вслед она и, я уверен, при этом тяжело вздыхая. — Так точно, капитан. К вечеру поднялся сильный ветер, и открытое с утра настежь окно впускало в комнату струи прохладного воздуха, обеспечивая мне сегодня сладкий сон. Собирался я быстро, передвигаясь по комнатке подобно умалишённому. Быть может, я и являюсь им, раз так отчаянно рвусь поймать кого-то, даже не зная, что этот кто-то вообще существует. Нашёл фонарик — проверил в нём наличие батареек, узнал заряд энергии на телефоне — 76%, сменил шорты на свободные спортивные штаны, футболка полетела в корзину с бельём, а на её место пришёл лёгкий свитер — вся одежда преимущественно тёмных цветов, дабы не сильно выделяться на фоне ночной темноты. Спустя несколько минут, образ недониндзя был успешно собран, не хватало самого основного — оружия. У меня был припасён небольшой удобно размещающийся в руке раскладной ножик, хранящий в себе ни одну увлекательную историю — естественно, я его прихватил с собой, засовывая поглубже в карман штанов, чтобы не выпал ненароком. Перед выходом мне пожелали удачи и вручили в руки пакетик с провизией. По ощущениям, я отправлялся куда-то в поход, а не на слежку в собственном саду. К слову говоря, наш сад не был таким маленьким, наш участок в принципе небольшим назвать сложно: вполне умещалось обширное поле для посадок, располагающееся за огромным дачным домом, сарай, в целях пожарной безопасности, размещающийся чуть дальше от дома, парковка и, конечно же, сад, которому, казалось, нет ни конца ни края — поэтому неудивительно, что в нём начал кто-то шастать. Насколько мне помнится, дядя рассказывал, что изначально наш участок не был таким крупным, пока в определённый момент он не решил практически в двое расширить хозяйство, купив землю располагающуюся вокруг старых границ. Чем дальше продвигался в сад, тем более темнее становилось пространство вокруг меня — кроны деревьев настолько разрослись, что образовывали причудливые зелёные облака, полностью закрывающие небосвод. Подойдя к заветному дереву, я невольно задумался над тем, почему "шутник" выбрал именно его? Ведь вероятность того, что мы бы обнаружили это небольшое письмецо, просто прогуливаясь по саду, равнялась нулю — никто бы не стал лезть так высоко до дупла. На мой взгляд, он мог бы кинуть её в почтовый ящик, подсунуть под дверь. Выбранный способ доставки этого письмеца меня до сих пор поражает. К слову говоря, я бы ничего не нашёл, если бы не услышал тогда шорох в этом самом дупле. Природа будто в тот день сговорилась и помогла "шутнику" привлечь моё внимание. Я так же не был до конца уверен в том, что мой названный гость является ночной птицей. С учётом того, что сад у нас, действительно огромный и он размещает в себе не один десяток деревьев, то вполне возможно, что адресант приходит и днём и утром — его присутствие никто бы так и не заметил. Но отчего-то мне казалось, что подобную аферу надо разыгрывать именно ночью, ведь создаётся какая-то особенная атмосферы, будоражащая нутро. Если только представить, как ты пробираешься сквозь лесную чащу, когда ты не можешь ничего увидеть дальше вытянутой вперёд руки и тебе ничего не остаётся как передвигаться практически на ощупь, когда тебе надо пробраться в чужой сад и подвергнуть себя опасности встретиться с разгневанными хозяевами, когда тебе приходится оставлять после своего вторжения след — записку, а потом так же тихо и незаметно возвращаться домой, то вырисовывается картинка чего-то действительно захватывающего, но крайне глупого. Чего этими записками хочет добиться адресант? Потрепать наши нервы, показывая насколько мы открыты и не защищены? Тогда, наверное, записки были бы в форме угрозы или чего-то такого, что прямо намекало на суть. А что имею я? — записки больше напоминающие обычную переписку знакомящихся друг с другом людей в какой-нибудь из социальных сетей. К слову, я ещё проявляю жуткую инициативу и заинтересованность, активно отвечая на "сообщения". Только сегодня я решил ничего не оставлять на том месте, ведь если мне удастся его поймать сегодня, то смысла в моём ответе уже не будет. Чем ближе время подбиралось к двенадцати, тем с большей яростью начинали впиваться в моё тело мелкие кровососы комары — мне уже порядком надоело каждый раз их безжалостно умерщвлять. Выйдя из своего укрытия — опять зашёл за высокие колючие кусты — я решил немного прогуляться, так как уже начало ломить конечности, и немного перекусить. Прошуршав пакетом, я выудил оттуда бутерброды с ветчиной и сыром, а также небольшой термос с горячим травянистым чаем. Пройдясь чуть вперёд, я наткнулся на большущий камень, который со стороны был больше похож на земляную насыпь. Обернувшись и прислушавшись к тишине, я принялся с бутербродом в руках покорять этот камень. Не так уж и просто на него было залезть — он успел обрасти мхом, отчего подошва кроссовок постоянно соскальзывала. Уже сидя сверху, я проверил телефон: 22:34. В ожидании "шутника" я провёл уже около часа. Если так пойдёт и дальше, мне придётся здесь заночевать. Перспектива нравилась мне всё меньше, ведь мама дома переживает за меня. Но я сам пошёл на это, так что оставалось только ждать. Время текло тягучей патокой. Одна секунда ровнялась минуте, а минута — часу. От нечего делать, я слез с камня и пошёл на своё прежнее облюбованное место. Наткнувшись по дороге на ветку, я прихватил её с собой, уж потом решив заточить перочинным ножиком. В итоге получился маленький колышек. Обернувшись в сторону дерева, я снова убедился в том, что даже и близко нет никого подозрительного. Может, я действительно ошибаюсь, и названный гость приходит не в потёмках. С этими мыслями, я разочарованно выдохнул и прислонился спиной к кустовым веткам. Какого было моё удивление, когда буквально через секунду после послышался странный шорох, а обернувшись, я заметил человеческий силуэт. В этот раз я был более подготовленный, поэтому уже вытянул из кармана штанов телефон, поставив его в режим ночной съёмки, и уже не спеша подбирался к незнакомцу, попутно снимая свои действия на камеру. Сердце с каждой секундой билось всё чаще, казалось, ещё немного и даже "шутник" его услышит. Ноги становились ватными от страха и неизвестности, ведь я не знал, как отреагирует другой человек на моё появление. Из-за хруста под ногами, я невольно ойкнул, отчего привлёк внимание человека. Я даже не успел подойти на нужное расстояние, чтобы подробнее разглядеть незнакомца, когда оный стремглав умчался в сторону леса. Поняв, что больше нет смысла скрывать своё присутствие, я закричал ему вслед. — Стой! Мне осталось только побежать за ним, надеясь, что всё-таки смогу догнать. Но человеческая тень передвигалась настолько быстро и ловко, что я начал значительно отставать. — Да стой же ты! Неуклюже споткнувшись обо что-то, я с немым криком полетел в низ, даже не сразу поняв, что вертикальное положение сменилось горизонтальным. Подорвавшись с места, я долго вглядывался в ночной лес, выглядывая среди стволов деревьев мелькающий человеческий силуэт. Побродив по округе, я понял, что сегодняшняя попытка была неудачная и, возможно, последняя, ведь вряд ли после так называемой погони, этот человек заявится сюда снова, а если и хватит смелости, то я уже примерно придумал, что могу сделать в таком случае. — Ну, погоди, я тебя ещё поймаю.