Ты больше не ответишь?

С самого утра на улице веяло свежестью от недавно прошедшего дождя. Мелкие капли до сих пор продолжали сыпаться с неба, увлажняя воздух после долгих дней засухи. Настежь распахнув створки окна, я уселся на подоконник, рассматривая постепенно оживающую природу. Казалось, что каждый листочек, каждая травинка трепетала от радости. Растения наполнялись долгожданной влагой. Осмотрев округу, мой взгляд невольно скользнул в сторону сада, отчего я с тоской вспомнил вчерашний вечер. После того как мне не удалось догнать нашего таинственного адресанта, я помчался домой, надеясь, что семья ещё не спит. При тусклом свете ночника, мама читала на диване в гостиной, а дядя, сидя рядом, внимательно вслушивался в слова диктора, вещавшего последние новости по телевизору. Переполнившись разного рода эмоциями, я принялся быстро посвящать родных в суть последнего события, чем знатно переполошил их обоих. В доказательство того, что мне ничего из рассказанного не померещилось, я решил показать им короткое видео моих похождений, после чего мы все весьма озадачились, так как камера не смогла уловить силуэт человека, показывая лишь нечёткие очертания тёмных деревьев. На мгновение повисла тишина, после чего я предложил кое-что сделать — поставит какую-нибудь ловушку на тот случай, если наш несостоявшийся "шутник" всё-таки объявится. Моя идея родным не понравилась, а почему, мне не поведали. Хотя я и сам догадывался, ведь я "ловил" человека, а не какого-нибудь дикого животного. К слову, мне самому стало неловко от того, что в мою голову пришла такая мысль, но отчего-то она по сей час не давала мне покоя. Вглядываясь в туманный горизонт, где на окраине виднелся необъятный лес, я невольно начал размышлять о том, как смастерить подобную конструкцию. Хоть мама и попросила меня не заниматься ничего подобным, я не мог отказать себе хотя бы в безобидных раздумьях. В разных фильмах показывают как люди крепят верёвку к дереву, а позже каким-то образом закрепляют другой её край на земле, видимо, чтобы, если вес пойманного оказывался слишком большим, была своеобразная поддержка. Также в подобной конструкции мастерят петлю, которая позже размещается на земле, прикрываемая листвой и травой. Мне оставалось только догадываться каким образом срабатывал сам механизм, ведь если просто наступить в петлю, я не думаю, что угодивший в неё просто так подлетит вверх. Видимо, в построении имелась какая-то особая хитрость, которая мне на данный момент была неизвестна. Но ведь мне никто не запрещал просто поинтересоваться, как опытные люди устанавливают подобные механизмы. Поэтому, вооружившись телефоном и терпением, я принялся покорять просторы Интернета. Первое, что попалось на глаза — охотничий форум, где побывавшие во всех лестных просторах мужчины, обменивались историями о самых лучших своих вылазок. В одной из подобной истории лишь вскользь упоминались ловушки, да и то это был капкан. Я невольно усмехнулся от своих мыслей — мне ещё не хватало неудавшегося шутника с помощью капкана ловить. Поиск продолжился, следующий сайт поведал мне аж пошагово, как устанавливать именно ту ловушку, которая больше всего мне подходила. Конечно же, лишь текстовой информацией я не ограничился, теперь хотелось попробовать смастерить такую же. Для этого мне понадобилась длинная джутовая верёвка и небольшой колышек — всё необходимое я обнаружил в сарае, только вместо колышка был небольшой деревянный брусок, который потом заточил с помощью топора. До нужного дерева я, наверное, мог бы добраться даже с закрытыми глазами — слишком часто в последнее время я к нему прихожу. Выбор пал именно на него по той причине, что оно единственное из всех деревьев, которое было не плодовым и выглядело весьма крепким — и никакой другой причины, конечно же, не было. Установка сие сложного механизма проходила в напряжённой обстановке по той причине, что, во-первых, я не сразу разобрался в краткой инструкции, во-вторых, периодически с неба срывались осадки, отчего мне приходилось отвлекаться от работы, в-третьих, мне через раз мерещился звук работающей машины, подъезжающей к дому — я бы не стал всем этим заниматься, если бы был дома не один: мама с дядей снова уехали, оставив меня за старшего. Посмотрев на свои труды, я понял, что ловушка не выглядела такой же аккуратной, как она представала передо мной на фотографиях. Это и неудивительно, я никогда в жизни не ставил ловушек, так что, даже если она не сработает, я не расстроюсь и нисколечко не удивлюсь. Теперь осталось только проверить её действие. Заранее подготовленной палкой, я принялся тыкать в верёвочную петлю, дожидаясь когда сработает механизм. После нескольких неудачных попыток я совсем расстроился. Видимо, мне не суждено стать даже охотником. Не знаю, что щёлкнуло у меня в голове, когда напоследок я решил поставить в петлю ногу, но это привело к определённым последствиям — неудавшийся охотник сам же угодил в собственную ловушку. Зарывшись руками в волосы, я раздосадованно застонал. Тело не спеша покачивалось, а макушка мерно волочилась по земле. Я не был наделён хоть какими-то физическими способностями, чтобы так просто поднять своё тело и зацепиться за верёвку. Мои потуги могли бы развеселить любого, кто выступал бы в роли зрителя — к счастью, таких пока не имелось, но если не поспешить, то они обязательно появятся. Как бы я не пытался цепляться второй ногой о дерево, у меня всё равно не получалось выудить из петли вторую. Голова уже начала постепенно наливаться кровью, отчего резко подскочило давление на глаза, а верёвка, по ощущениям, решила намертво впиться в щиколотку — не самое приятное ощущение. Через несколько минут стало понятно, что самостоятельно выбраться я не смогу, мне нужна помощь. Неизвестно, сколько я тут ещё буду висеть, пока не приедут родные. Я уже предвкушал мамины возмущения, начиная морально к ним готовиться. Подул короткий ветерок, после которого снова пошёл дождь. Застонав на свою нелёгкую судьбу, я принялся использовать последнюю попытку по своему спасению, которую с небывалой лёгкостью упустил. Я не сразу услышал, как позади меня начала подозрительно шуршать трава, потревоженная явно не ветром и дождём. Крутанувшись с помощью рук, я не сразу уловил силуэт приближающегося ко мне человека. Отчего-то я даже не сомневался, что это именно тот самый "шутник". — Стой! Ближе не подходи. Как только человек подошёл совсем близко, я жутко испугался, ведь сейчас я совершенно беспомощный и никакого отпора дать не смогу. Я даже не мог должным образом рассмотреть его, так как глаза заплыли, отчего зрение совсем расфокусировалось. — Нет-нет, стой там. Я начал брыкаться, надеясь, что хоть так смогу выбраться перед тем, как со мной начнут делать что-то такое, но у меня ничего не получалось, только лишь напрасно тратил силы. Незнакомец в свою очередь даже как будто бы и не собирался касаться меня, он прошёл мимо, направляясь куда-то в сторону. — Что ты делаешь? — обеспокоенно поинтересовался я, когда не сразу смог увидеть то, чем промышляет "шутник". Я даже пискнуть не успел, прежде чем моё тело резко приземлилось на землю. Мурашки пробежались по телу, когда кровь принялась нормально циркулировать по телу. После того, как я немного приподнялся на локтях, у меня резко закружилась голова, отчего даже начало жутко тошнить. Подняв корпус, я принялся судорожно вдыхать кислород, на мгновение позабыв про присутствие незнакомца. Только вот он сам не позволил мне оставить его без внимания — подойдя, он рывком поднял меня на ноги, придерживая за предплечье. Фейерверк незабываемых искр в глазах не забудется мной никогда. — Спасибо, — отдышавшись, проговорил я, даже, кажется, благодарно улыбнувшись. Когда же я осознал, что только что сказал, быстро отстранился и резко поменял настрой: — Что ты здесь делаешь? Когда мои всё ещё слезящиеся глаза встретились с противоположными, я жутко смутился и оторопел. Я увидел перед собой ни что иное, как ожившую фотографию — юноша, примерно моего возраста, чистая, не осквернённая загаром кожа, прямые пшеничного цвета волосы, которые удивительным образом торчали в разные стороны, прямой тонкий нос, миндалевидные глаза необычного карего цвета в тени больше напоминающего бордовый, тонкие чуть сдвинутые к переносице брови и тонкие губы, которые через мгновение изогнулись в самодовольной усмешке. Как бы мне не хотелось, у меня не получалось даже глаз от него отвести. Такое же ощущение я испытал в тот момент, когда мы с дядей рассматривали старые фотографии. К слову говоря, друг дяди и этот незнакомец похожи, как две капли воды. Вернувшись с небес на землю, я вспомнил для чего изначально я был здесь и что сейчас не время слюни распускать, даже если было на кого. — Это же ты тот, кто подкидывает нам записки? Я уж подумал, что ты больше не вернёшься после вчерашнего. У меня никогда не получалось как-то устрашить своего собеседника. Явно не с моей внешностью и явно не с моей манерой разводить ненужные речи. Уже во второй раз мой вопрос был нагло проигнорирован. Я и так жутко смутился из-за столь пристального изучающего взгляда — чувствую себя сейчас так, как будто не ко мне наглым образом пробрались в сад, а я всё это время был нашкодившим "шутником" — так плюс ко всему он до сих пор не отпускал мою руку, думая, наверное, что я смогу сбежать. — Почему ты молчишь? Хотел было возмутиться я, но у меня снова вышла совершенно не та интонация, которая была бы способна подвигнуть парня на проявление какой-либо деятельности, а больше напоминающая жалобный скулёж. только из-за этого хотелось провалиться сквозь землю. Ухмылка резко пропала и парень как-то озадаченно посмотрел на меня, как будто надеясь, что я по взгляду могу что-то понять. — Я не совсем... Меня перебили на полуслове, наконец, отпуская моё предплечье, при этом принявшись что-то изображать хаотичными движениями руками в воздухе. — Ты пытаешься мне что-то показать? — неуверенно спросил я, продолжая следить за тем, что он демонстрирует. На мой вопрос он ответил лишь утвердительным кивком, впервые хоть как-то реагируя на мои слова. — А сказать ты не можешь? Мне жутко была не ясна ситуация: для чего показывать, когда можно было бы что-то сказать? Закатив глаза, он на этот раз отрицательно махнул головой. Раз так, то я принимаю правила этой странной игры. Сначала он в воздухе изобразил неровный прямоугольник и стал внутри него как будто что-то выводить. Потом резко начал показывать какой-то странный продолговатый предмет, которым так же водил по чему-то прямоугольному. — Я тебя не совсем понимаю... — заторможено проговорил я, но потом меня неожиданно осенило: — Ручка и блокнот? — тот восторженно всплеснул руками, обращая их к небу. — Тебе надо принести ручку и блокнот? Ты серьёзно? Последовал утвердительный кивок. — Нет уж, не держи меня за простачка. Я сейчас уйду и ты тут же сбежишь. Если он таким образом подумал, что я совсем идиот, то он глубоко ошибается и заблуждается. Мой новоявленный собеседник в свою очередь сильнее сдвинул брови к переносице и крепко сомкнул челюсть, отчего губы сдались в одну тонкую полоску. Похоже, что я его сильно разозлил своими словами и своим неверием. В то же мгновение он изобразил крестик на ладони и выставил её вперёд, как если бы здоровался со мной. — Что это значит? Он снова показал тоже самое, только уже быстрее и с нарастающим раздражением. — Я тебя не... Ты пытаешься мне так поклясться? — опять же неуверенно молвил я. Оказывается сложно понимать человека, когда он не может сказать и вынужден только показывать. И снова кивок. — Ты думаешь, я тебе поверю? Он лишь безразлично дёрнул плечами, будто говоря, что ему всё равно на то поверю или нет, и что решать только мне. Казалось, что он даже никак не отреагирует, если я ему откажу. Скорее всего, он бы так же дёрнул плечами и ушёл бы насовсем. Перспектива мне совершенно не нравилась, ведь если о уйдёт, то я не смогу многое узнать. — Хорошо, я тебе поверю, но если сбежишь, в следующий раз так просто не уйдёшь. На этот раз он раздражённо цыкнул и сложил на груди всем своим видом показывая, что намерен оставаться на месте. Я даже не заметил как добрался до дома. В душе были такие смешанные чувства из-за этой незапланированной встречи. Я бы, возможно, и хотел возмутиться, как-то показать своё недовольство, намекнуть, что так поступать категорически запрещено, но я будто бы все слова растерял. Ещё меня смущает то, каким образом мы общаемся. Неужели он немой, и поэтому-то вынужден только лишь показывать всё жестами. И именно по этой причине ему понадобились письменные принадлежности. К слову, оные обнаружились в полу разобранном рюкзаке, который позабытый приютился возле дивана. Я нисколечко не удивлюсь, если сейчас около дерева никого не окажется. Но, видимо, сегодня сверх меры необычный денёк — парень по прежнему с недовольным выражением лица стоял облокотившись о ствол. Как много людей могут лишь взглядом показать степень своего негодования? Я даже подойти не успел, как уже понял без лишних слов и записок, что я, по мнению парня, слишком долго возился. Поспешно вручив ему все необходимые для общения принадлежности и присев на всё ещё мокрую траву, я предупредил: — Раз теперь мы можем с тобой хоть как-то общаться, готовься отвечать на вопросы. Последовав моему примеру, он так же присел напротив меня на траву и лишь снова безмолвно кивнул, соглашаясь. Передо мной предстала отчего-то непосильная задача: из множества вопросов, которые хотелось бы задать, я не нашёл ни одного, с которого стоило бы начать диалог. Пока я был вовлечён в нелёгкие раздумья, я даже не сразу заметил, как парень принялся что-то быстро записывать в блокноте, а потом, привлекая моё внимание, показал надпись: "Ты так и не сказал, как тебя зовут, это невежливо". От подобного выпада я здорово возмутился: — И этот человек говорит мне о вежливости. В недоумении глянув на меня, он снова чиркнул в блокноте: "?" — Вот и у меня вопросы, и их чересчур много. Стрельнув в мою сторону скептическим взглядом, написал: "1. Пока не услышал ни одного. 2. Ответишь?" Встретившись с ним взглядом, я невольно оторопел. Когда-нибудь — если ещё встретимся — я, наверное, смогу привыкнуть к его в какой-то степени властному взгляду, не терпящего отказала. — Хорошо, давай начнём с простого знакомства. Меня зовут Изуку Мидория, а тебя? Отведя взгляд в сторону, он принялся задумчиво вглядываться в землю, как будто бы ища в ней ответа. — Ты не помнишь, как тебя зовут? — добродушно усмехнувшись, я тут же вернул лицу прежнее выражение. На меня неожиданно с какой-то неприкрытой злобой сверкнули два рубиновых глаза. В животе из-за этого что-то тревожно зашевелилось, как будто желая прогрызть во мне дыру. "Идиот", — быстро начертал он, продолжая прожигать меня взглядом. — Извини, — буркнул я, с отчётливым желанием поскорей замять эту тему. "Катсуки Бакуго",— прочитал я в следующей записке. — Не могу сказать, что рад знакомству, — с грустью в голове признался я, отчего меня окинули вопросительным взглядом. — Это же ты записками раскидывался? Я думаю, больше некому. Нахмурившись, он ответил: "Да". — И зачем же? — на этот раз мы как будто поменялись местами, теперь я занимал место того, кто требовательно всматривался в лицо напротив. "Дурацкий вопрос, задай другой", — как будто бы огрызнулся тот. Жаль, что я не могу услышать его голос. Я больше чем уверен, что он был бы грубым, даже, возможно, с лёгкой хрипотцой, властным, требовательным, жгучим и до одури возбуждающим. — Почему дурацкий? Мне очень даже любопытно. По тебе не скажешь, что ты какой-то отчаянный хулиган, способный на какие-то пакости, поэтому мне интересно, для чего ты это делал? Кажется, своим ответом я его немного озадачил, или, скорее, удивил — он как-то странно вздёрнул вверх брови. "Хотел познакомиться?" — разведя руки в стороны, ответил он. На этот раз я не смог удержать улыбку. — Интересное у тебя понятие о знакомстве. Ты ведь мог подойти ко мне и вот так в живую пообщаться, как сейчас, в чём проблема? Отчего-то мне с каждой секундой всё больше и больше нравилось наблюдать за тем, как по разному меняется его выражение лица в зависимости от сказанного мной. "Раньше не мог?" — всё так же, будто спрашивая, отстранёно ответил он. — Ты странный, Катсуки, — вынес вердикт я, наклоняя голову в бок, продолжая под таким ракурсом всматриваться в лицо напротив. Как не посмотри, а мой новый знакомец был слишком ладно сложен. Красивое подтянутое тело, достаточно высокий рост — чего я был, к сожалению, лишён — сильные руки, крепкие выносливые ноги. В моём окружении никогда не встречался столь привлекательный молодой человек. Думаю, я бы мог разглядывать его вечно, если бы это не выглядело бы настолько странно. — Почему ты вчера убегал? — возобновил диалог я. Мой новый собеседник, озадаченно нахмурил брови, будто вспоминая, что же этого произошло этим вчера, а потом в его глазах промелькнуло осознание. "Так надо было". — Так ты живёшь где-то рядом, раз можешь до нас добираться? — несмотря на несговорчивость моего собеседника, я не мог перестать задавать вопросы. "Можно и так сказать", — нехотя написал Катсуки, отводя скучающий взгляд куда в сторону. Отчего-то подобное поведение парня меня значительно задело. — Почему ты отвечаешь так абстрактно? Тебе тяжело нормально ответить? — резко выпалил я, ловя удивительный взгляд Бакуго. "Не совсем сговорчивый", — самодовольно ухмыльнувшись, охотно ответил тот. — Да, это я заметил. Так, может, всё-таки расскажешь откуда ты? Мой знакомец снова не спешил с ответом, не заинтересованно поглядывая на исписанный лист бумаги. Хотел бы я знать, что сейчас творится в его запутанных мыслях. Видимо, придя, наконец, к какому-то выводу, он неспешно начертал: "Дома за пшеничным полем знаешь?" Лишь на мгновение призадумавшись, я согласно кивнул. " Я оттуда", — прочитал в следующей записке. — Как ты о нас узнал? Мы не очень-то с местными общаемся. Сказанное было чистой правдой. Не смотря на то, что живём в этом частном секторе не первый год, мы всегда держались будто в стороне ото всех, лишь иногда пересекаясь с другими жителями. "Просто прогуливался вот и набрёл", — снова непосредственно дёрнув плечами, ответил Катсуки. — И как тебе в голову только взбрело оставлять эти свои странные послания? — задал я один из самых главных и интригующих вопросов. "Я весьма изобретательный", — записка уже не в первый раз сопровождалась ухмылкой, которая невольно открыла обзор на ряд ровных зубов, отчего я непроизвольно тяжело сглотнул. — Тут даже не поспоришь, — нервно улыбнувшись и почесав в затылке, промямлил я. — Мы-то с семьёй уже не знали что и думать. Ведь это немного странно, не находишь? Знакомец оказался слишком привлекательным и это не могло не заставить меня покрыться лёгким румянцем девичьего смущения. "Зато надолго запомнишь", — тем временем написал Бакуго. Увидев, напротив почти искреннюю улыбку, я согласно кивнул, смущённо хихикнув. Я мог с уверенностью сказать, что Катсуки нравился мне даже больше, чем требовалось для первого, весьма нестандартного, знакомства. Я ещё так мало знал о нём, а сердце уже тревожно заходилось волной страха о том, как бы новым вопросом не разрушить такую тонкую грань нарастающего доверия между нами. — И долго ты собирался так со мной знакомиться? На этот раз на мой вопрос решили охотно ответить, долго выводя отчего-то неровные символы, будто рука уже давно позабыла, каково это держать в руке ручку. Признаться, я был готов ждать хоть год, лишь бы только он ответил. "Хотел ещё пару писем написать, а уже потом встретиться лицом к лицу, но ты тоже не промах — придумал эту идею с ловушкой. Я правильно понял, что она предназначалась для меня?" — с каждым новым словом моё лицо всё больше и больше начинало гореть от неуловимого приступа стыда за свои собственные поступки. — Мне до сих пор от этого неловко, — легко признался я, отводя взгляд в сторону, боясь увидеть в прозорливых глазах напротив неприкрытую неприязнь. — Но меня тоже можно понять, я ведь даже представить не мог, что мы с тобой вот так вот будем общаться. Для меня это до сих пор немного странно, — продолжил я, будто оправдывая свои поступки. Искоса поглядывая на чужую замершую на блокноте руку, я уже подумал, что действительно всё испортил, жутко при этом расстроившись. Когда в поле моего зрения попала приближающаяся к моему лицу рука, я непроизвольно медленно приподнял голову, встречаясь взглядом с Катсуки. Мне показалось, что он выглядел каким-то обеспокоенным, будто бы переживал за что-то. Подобное поведение меня удивило, отчего я, кажется, даже не дыша, дожидался что же последует дальше. Практически невесома проведя пальцами по моей щеке, он как будто хотел что-то сказать, уже немо приоткрывая рот, но неожиданно осёкся. Его необъяснимая безмолвность послужила толчком к следующему вопросу. — А почему ты... Мы оба отвлеклись на звук подъезжающей машины, отчего какой-то даже интимный момент неожиданно превратился в самый что ни на есть испорченно обычный. "Твои родители?" — убрав от меня руку, быстро начертал он, переводя буквально за мгновение ставшим озлобленным взгляд куда-то в сторону потревоживших нас взрослых. — Да! Мне надо бы вернуться, — обеспокоенно пролепетал я, будто нас уже застукали за чем-то неописуемо неприличным. Утвердительно кивнув, он тут же подорвался с меcта, кажется, уже собираясь уходить, по пути протягивая мне одолженные принадлежности. — Стой, мы же ещё увидимся? — взволнованно поинтересовался я, нисколечко не жалея терять из своего окружения понравившегося мне парня. Снова недружелюбно прожигая во мне дыру, он незаинтересованно дёрнул плечами. — Приходи, мне всё равно нечем заняться. А это, — протягиваю обратно письменные принадлежности, — оставь у себя, ещё пригодятся. Я всеми силами хотел хотя бы на мгновение продлить недолгие минуты общения, и Катсуки, будто почувствовав это, принял моё предложение, забирая обратно блокнот с ручкой, легко кивая, будто давая своё согласие на ещё одну встречу.

***

Я витал, никак иначе, где-то в пушистых розовых облаках с радужными пони, легко перемахивающими от одного облачка к другому, всё то время, пока мама, руководя мной как ей только вздумается — пришлось разбирать багажник с кучей кульков до самых верхов наполненных разными вкусностями — пыталась в тоже время вещать мне о скором приезде дальних родственников Тошинори, которые незамедлительно обещались нас навестить в течении нескольких близких часов. Доносимая информация решительно проходила мимо моих ушей, совсем не собираясь надолго задерживать в моих мыслях. Отчего-то я продолжал напористо удерживать в мозгу легко запомнившийся образ моего неожиданно появившегося адресанта и приятный осадок в распалённом каким-то новым чувством сердце. Я даже не осознавал, что моё лицо отразило это чувство лёгкой глуповатой улыбкой и загадочными томными полу вздохами девственной девицы. Мама лишь, хитро прищурив глаза, поинтересовалась подобными изменениями в моём поведении и деликатно намекнула, что я совершенно не услышал её раз до сих пор не отреагировал на то, какие новости она преподносила. Лишь на мгновение мой туманный, мечтательный разум прояснился и тогда я, наконец, осознал всю колоссальность именно проблемы, которая мерно вырисовывалась перед нами. Передо мной. — Неужели они приедут уже сегодня? Я всей душой надеясь, что мама рассмеётся, легко прикоснётся к моему плечу, как она любила это делать, и признается, что это было всего лишь шутка. Но меня здорово расстроили: — Да, причём уже совсем скоро, так что надо поспешить, — направив меня с несколькими тяжёлыми пакетами провизии в нужную сторону, она легко подтолкнула меня вперёд. — О-о нет... — раздосадованно простонал я, отчего мама заговорщически засмеялась. Всё непривычно лёгкое и одухотворённое состояние души было наглым образом скомкано в тесно спрессованный комок и выброшено куда-то за пределы моего организма. Реакция была весьма оправдана, я действительно совершенно не любил встречи с дальними родственниками дяди. Мне даже не следовало интересоваться кто именно приедет нас навестить... Бабушка Чиё Шузэнджи снова привезёт с собой разные продукты питания в больших объёмах и заставит их при ней же съесть, ибо "Изуку, малыш, что же ты такой тощий — одни кожа да кости" — это ещё не самое ужасное. Кошмар наяву настанет чрезвычайно неожиданно, когда эта замечательная женщина снова составит для меня таблицу сбалансированного питания, в которой строго по плану будут прописаны продукты на завтрак, обед и ужин. Причём продукты самые что ни на есть необычные и мало схожие на съедобные. Эта пожилая женщина, не смотря на долгие годы работы врачом в больнице, не отказывает себе в использовании не только создаваемыми кем-то медикаментов, но и обычных кореньев и травок с любовью выращиваемых ей же самой на задворках старого палисадника посередине огромного города. Поэтому в моём дневном рационе обязательно будет присутствовать что-то, что улучшало пищеварение, стабилизировала работу сердца, благотворно влияло на мозговую деятельность и всё в таком же духе. Стоит ли говорить, что подобную пищу невозможно даже видеть... Но в данной ситуации тут проблема не в том, что обо мне пытаются заботиться весьма нестандартными способами, а в том, что я не сторонник загонять себя в какие-либо общепринятые рамки: не по нраву соблюдать какие-то предписания вроде правильного питания и здорового образа жизни — это не для меня. Айзава Шота много лет уже работает преподавателем джиу-джитсу в специализированной школе для мальчиков. Правильно говорят, что человек является отражением своей работы: суровый, колкий на язык, не разговорчивый, извечно на чём-то сосредоточенный — именно так коротко и наиболее верно можно охарактеризовать Айзаву Шота. Все эти качества он мастерски применяет в своё свободное от работы время: он всегда с гордостью рассказывает о своём занятии и частенько принимается за трудоёмкий труд научить основным принципам и приёмам ведения подобной борьбы меня. Джиу-джитсу такое искусство рукопашного боя, принцип которого заключается в своеобразных уступках своему противнику — его же движения обратить против него — это то, что в теории мне получилось с лёгкостью усвоить, но многочисленная практика показала, что я не то что не способен применять эти знания, так ещё к тому же не хочу. Кота и Эри. Примерно год назад я и познакомился с этими двумя, в очередной раз собравшись в нашей тихой обители. Неудавшиеся одиночки — вот что можно сказать про этих прекрасных детей, если встретишь их впервые. Оба держатся особнячком, не нуждаются в чужой помощи, всячески стараются от неё отказываться и не позволять другим людям её оказывать, необщительные и всегда придерживаться лишь друг друга. Эри и Кота сводные брат и сестра, Эри ходит в младшую школу, Кота же ещё не окончил обучение в детском саду, Эри старше Коты на год — это та малая информация, которую они позволяют знать другим людям. Такие маленькие, а такие скрытные, недоверчивые. В первую очередь они не доверяют другим свои сокровенные мысли, рассуждения, чувства, боясь, наверное, что их могут предать и поделиться этими сокровищами с кем-либо другим. Помню, как мы остались втроём следить за огнём, на котором позже собирались пожарить мясо, и тогда мне, честно говоря, надоела та обстановка, которая между нами клубилась нервными импульсами —любыми способами я старался завести с ними диалог, на что они мне отвечали сухими, совершенно не непосредственными детскими словами. Каким-то образом я смог тогда вбить им в голову, что не стоит быть такими недоверчивыми и искать в любом другом потенциальную угрозу. Видимо, мои слова настолько сильно на них повлияли, что они как будто приняли меня в своё уже давно сформировавшийся кружок "Одиноких волков" — назовём это так. Хоть я и с другими целями тогда пытался до них достучаться , но по крайней мере они нашли хотя бы ещё кого-то, кому сильно доверяли. И с того момента я узнал насколько ранимыми они порой бывают. По сложившейся годами традиции именно эти четверо людей чаще всего любят заявляться так же неожиданно, как, в принципе, сегодня. А особенно сегодня был самый что ни на есть неподходящий день, ибо в мои планы входило делать всё что угодно, кроме того, как беседовать с нашими незваными гостями. — Изуку, наведи порядок у себя в комнате: Эри и Кота останутся на ночь у тебя. Новость о приезде двух моих нерешительных не по годам взрослых ребят неожиданно подняла мне настроение, значительно смягчая осадок, оставшийся после новости о приезде двух по-настоящему взрослых людей — по крайней мере с ребятнёй я буду чувствовать себя намного лучше. Оставшиеся до приезда гостей время я провёл в домашних хлопотах, главной из которых стало перемещение двух матрасов, нашедшихся скукоженными и смятыми непотребным образом в выдвижном ящике комода — остаётся только догадываться каким образом они были там размещены — и приведение их в надлежащий вид. Хоть я и отдал своё время на это неблагодарное действо, но я отчётливо понимал, что это всего лишь формальность, предназначенная для успокоение маминой душеньки — вечером мы с ребятнёй уложимся на разобранном диване смотреть какой-нибудь мультик и обязательно уснём, и никакие подготовленные для детей матрасы уже не пригодятся. Отчего-то здорово уставший, я звездой разлёгся на один из разложенных на прохладном полу матрасе и неожиданно вспомнил о том, что так и не успел поведать родным короткую историю о встрече с нашим таинственным адресатом. Я думаю, они удивятся, когда узнают, что я всё-таки добился своего и "словил" его. Мой рассказ может, конечно, и подождать, но вот теперь думать о Бакуго не перестану — уж больно сильно он запал мне в душу за такой короткий срок. К слову говоря, мой знакомец был в какой-то степени прав, что я не смогу его так просто позабыть. Помутнённые мысли снова ударили в голову ещё с большей силой, заставляя меня в них погружаться буквально с головой. Удивляло действительно всё в этом человеке. Начиная с того, что даже общение мы начали самым необычным из способом — получилась какая-то странная комбинация из обычной переписки и прямого общения. По правде сказать, меня несказанно поразила такая первая встреча — я в шаге от того, чтобы просто-напросто закрыть глаза на тот метод попытки знакомства со мной через все эти в какой-то степени ужасающие записки, получаемые мной через отверстие в дереве. Харизма моего умелого собеседника, или, точнее будет сказать друга по переписке, заинтересовала меня до глубины души. Я с уверенностью могу сказать, что весьма заинтересовал в продолжении нашего общения, ибо терять из виду такого человека, для меня, любящего поболтать с привлекательными людьми, было бы чересчур опрометчиво. Я хотел бы рассчитывать на то, что так же смог впечатлить Катсуки и он в скором времени снова объявится, ибо у меня появились самые настоящие грандиозные планы на его нескромную персону. Но даже сейчас в такие счастливые для меня минуты, появилась то, что значительно всё портит: снова назло приезжают родственники и препятствуют всему, чему только можно препятствовать. — Изуку, спускайся! С этого памятного момента официально начались мои глубокие страдания.

***

"Я уверен, ты знаешь, где находится озеро. Приходи." Когда, наконец, выдались свободные минуты, я решил, что настало время проверить свой так называемый почтовый ящик, в котором, собственно, и нашёл новое короткое послание. Точное время встречи было не указано, отчего я даже невольно забеспокоился — по некоторым причинам на протяжении нескольких дней я не мог отлучиться хотя бы на мгновение, ибо некоторые мало кому известные личности настойчиво требовали к себе внимания — и моё волнение было тяжело скрыть, отчего передвигался я несказанно нервно и эпилептически, ведь теперь приходилось действительно торопиться, даже при этом не зная, что куда-то опаздываю. Прямиком через сад, а дальше по каменной тропинке, я помчался навстречу новым приключениям. Все эти несколько дней не просыхая лили сильные дожди, отчего сейчас потаённые лесные тропы потеряли свою форму и покрылись чавкающей под ногами жижей, в которой ещё не скоро выветрится лишняя влага, даже не смотря на то, что уже сейчас светит жаркое солнце. Кроссовки покрылись толстым слоем земли, значительно затрудняя скорое передвижение — а торопиться действительно стоило, ведь я даже не мог знать, сколько времени эта записка покоилась на том месте. Ожившая природа радовала прелестными видами зелёной освежённой травы и напитавшейся влагой листвы деревьев. Здешние красоты всегда могли поразить своего потенциального зрителя и нескончаемого ценителя дивных природных картин. Спешащие только вперёд ноги заплетались в длинной, подобно маленьким змейкам, палой траве. Не успевшие высохнуть на солнце капли воды, покоящиеся дивной росой на полевой зелени, практически насквозь пропитали светлые шорты, из-за чего они тяжёлым бременем повисли на моих худых бёдрах, неприятно прилипая и при каждом движении доставляя жуткий дискомфорт. Но даже несмотря на то, что мой путь выдался тернист и долог, я стремительно приближался к месту назначения. В озере значительно прибавилось воды, даже мостик притопило, оставив после себя лишь виднеющиеся из воды очертания. Тишина, прерываемая периодическими побулькиванием, хватающей с поверхности воздух, мелкой рыбёшки и гудением надоедливой мошкары, давила на уши. Я почувствовал прилив дичайшего одиночества с примесью обиды и неконтролируемой злобы на самого себя за свою халатность и безалаберность — я виноват в том, что по всей видимости, глупым образом опоздал. Ноги, привыкшие к быстрой ходьбе, отказывались стоять без дела, словно по инерции, вели меня дальше к спуску ведущему к малому озерцу. Здесь было намного прохладнее от того, что солнечные лучи просто-напросто не имели возможности проникнуть сюда, и, как следствие, промокшие ноги сводило от зудящего холода, а руки покрывались противными мурашками, в попытке спасти организм от неминуемого переохлаждения. Неожиданно мне в спину прилетело что-то небольшое и, как я понял через несколько секунд, неприятно мокрое. Затаив дыхание, я медленно повернул голову назад, надеясь, что увижу того, кто это сделал. На земле лежал скомканный клочок бумаги, но вот его создателя поблизости не оказалось. — Катсуки, это ты? У меня отчего-то не было совершенно никаких сомнений, по поводу того, кто это сделал. Как я успел заметить, Бакуго отличается своей неизбежной непредсказуемостью, которая прямо плещется через край. Но вот, где он сам? — Я же знаю, что это ты. Может, выйдешь уже? Повертев головой по сторонам, я убедился в том, что он по-детски где-то спрятался, видимо, дожидаясь от меня каких-то действий. Мой мозг, явно не генератор гениальных идей, поэтому просто плюхнулся на мокрую траву, всем своим видом показывая, что не собираюсь играть ни в какие прятки или что-то подробнее. — Я тебя понял, буду ждать, когда тебе надоест прятаться. Долго ждать меня не заставили — без какого-либо лишнего звука, буквально через мгновение что-то неописуемо горячее и упругое прислонилось к моей ледяной спине. При каждом чужом вдохе накачанная грудь прикасалась ко мне всё теснее и теснее. Сильная, жилистая рука по-собственнически обвила меня за талию, тем самым ещё крепче вжимая меня в чужое тело. Тёплый ветерок коснулся уха, оставляя за собой табун мурашек, после чего перед моим лицом появилась коротенькая записка: "долго". На мгновение я обомлел от такого неожиданного и экстравагантного появления — слишком приятны были эти объятия. Лицо мерно покрывалось краской неминуемого стыда и смущения от того, в каком положении мы сейчас находились. Но вот, я совершенно не спешу рушить такой интимный и приятный для моей души момент. — Катсуки, извини, что так задержался. Меня держали в плену дома мои собственные же родственники. Мой глупый язык, начал лепетать совершенно глупые оправдательные вещи, которые добавляли к моему смущению ещё горсть стыда. Он ни на шаг не отступал от меня, но и в тоже время никак не хотел мне что-либо отвечать. Мне показалось, что между нами нарастало напряжение, но значительно успокоился, когда послышался звук шелестящей бумаги и лёгкое поскрипывание ручки. "Тебя два дня не было." — Да, прости меня. Два несчастных дня я возился с детьми, которые меня здорово измотали. Я, конечно, не жалуюсь, ведь я по ним успел соскучиться, но за такой большой промежуток времени разлуки, их общества было чересчур много для меня. Его тяжёлый выдох отразился у меня на шее, отчего даже сердце будто пропустило удар. "Я тебя ждал." На мгновение мне показалось, что от этой короткой записки повеяло какой-то грустью и малой долей отчаяния. На этих его словах, неожиданно захотелось повернуться к нему лицом, утешить, приободрить. Моё мимолётное желание было предотвращено властной рукой, которая не дала мне исполнить задуманное. В поле моего зрения появилась и вторая рука с зажатым в пальцах блокнотом и ручкой — теперь я мог видеть процесс написания. — Я тоже хотел увидеться, правда, и как только подвернулся случай, вот пришёл к тебе. Расположив блокнот у меня на ноге и прильнув головой к плечу, он принялся отвечать: "Я тебя здесь два дня жду." А потом, хмыкнув, дописал: "идиот." Я уже хотел было возмутиться насчёт неоправданного обзывательства, но позже передумал, так как: — Ты здесь ночевал? "И что с того?" — Зачем? То есть, ты хочешь сказать, что все эти дождливые дни ты был здесь? Ты получается и не ел два дня? А как же твои родители? Они же, наверное, места себе не находят. Казалось, моему возмущению не было предела, я снова попытался вырваться из цепких объятий, дабы заглянуть в глаза этому блудному болвану, но мне снова не дали, быстро ответив: "Успокойся." — Да как уж тут! Иди домой! "Ты правда этого хочешь?" Всем своим нутром я почувствовал, как в этот момент напряглась каждая мускула на теле Катсуки. Складывалось впечатление, что если я сейчас отвечу положительно, то он действительно уйдёт и, возможно, никогда больше не появится в моей жизни. Но моя разбушевавшаяся привязанность к людям никогда не даст мне отказаться от Бакуго так просто. — Конечно не хочу, но ты обязан появиться дома. "Раз не хочешь, я никуда не пойду." — Какой же ты упрямый. Тяжело выдохнул я, невольно облокотившись спиной на чужую тёплую грудь. Это движение было настолько неосознанное, что когда я опомнился и уже хотел было отстраниться, лепеча свои неясные извинения, Катсуки сам притянул меня за предплечья. — Успокойся. Смешавшись воедино с лёгким дуновением ветра и шелестом пышных крон могучих деревьев лишь одно словечко долетело до слуха. Мой разум не сразу уловил, что знакомец произнёс это вслух — мне чудилось, что это моё воображение так несправедливо играет со мной. — Так ты всё-таки можешь говорить? А почему тогда ты... Чужая рука коснулась моих губ, создавая по-обманному весомое препятствие для дальнейшего потока слов. Тепло его тела с каждой новой секундой пробиралось всё глубже, согревая стылую кожу. Совсем не хотелось сопротивляться, вырываться — в конце концов у меня ещё будет время, чтобы должным образом его "допросить" — а пока, я позволил себе понежиться в чужих объятьях. — Тебя же два дня не было дома, — неуверенно начал я, — ты наверняка голоден, может, если бы ты захотел, то мы могли бы дойти до меня... Мама бы приготовила чего-нибудь перекусить... "Я не голоден", — быстро начертал он, а потом добавил: "пошли." На этих словах он скоро отстранился от меня, вставая, и утягивая рукой за собой. Я буквально кожей почувствовал насколько резко переменилось его настроение. В одночасье что-то надломилось, рождая определённо другое — что конкретно мне понять не удалось, по той причине, что спина Бакуго мерно отдалялась от меня в глубь леса. — Куда? Катсуки! Я тут же направился вслед за ним. В голове нисколечко не представлялось куда мы направляемся — эта часть леса оставалась таинственной, необузданной для меня, и если здесь есть действительно что-то интересное, то я попросту не знал об этом. Интересоваться происходящим нисколечко не хотелось, предпочтя оставить расспросы в стороне. Сейчас, когда я, наконец, всецело осознал, что Катуки здесь, совсем рядом, буквально в двух шагах от меня я почувствовал насколько оказывается скучал все эти дни по его нескромной персоне. Мне не казалось возможным, что такое могло произойти, но результат на лицо — всё внутри ликовало лишь от пары минут общения. Отчего-то мне хотелось думать, что и Бакуго, хоть ничего и не сказал, но успел соскучиться по мне — иначе он бы не стал таким смущающим образом обнимать меня: до сих пор ощущаю его тёплое, нет, даже горячее прикосновение к моей спине. Я даже не сразу заметил, что начал значительно отставать от парня, отчего вскоре словил от него вопросительный взгляд. — Иду-иду. Лес густел, вдоль узкой тропинки всё чаще стали встречаться сухие ветки палых деревьев — недавняя непогода постепенно даёт свои плоды не только освежившейся и омолодившейся природой, но также и угасающей, умершей. — А куда мы всё-таки идём? Не подумай, что я тебе не доверяю — это не так, просто... Попытку разрушить между нами немое молчание, оборвал обернувшийся ко мне лицом Катсуки, знаком показывающий молчать. Задохнувшись от возмущения, я уже хотел было дополнить своё прерванное высказывание, но услышал рядом тонкий, жалобный писк. — Что это? Осторожно приблизившись к высокому дереву, растущему примерно в метре от удаляющейся тропинки, он раздвинул в стороны высокую всё ещё влажную траву, являя моему взору маленького скукоженного серенького птенца, лежащего на импровизированной лежанке созданной из травяной соломы. — Бедненький... А как ты?.. По выразительному взгляду Бакуго, я понял, что всю эту несложную конструкцию создал именно он, а подняв голову вверх, увидел очертания гнезда, на удивление располагающегося достаточно низко, но тем не менее так просто до него не добраться — видимо, поэтому Катсуки позвал меня сюда для того, чтобы спасти малыша. Собравшись озвучить свою мысль вслух, парень уже опустился вниз на корточки, освобождая руки от письменных принадлежностей — откладывая их в сторону — и зацепился за дерево. Долгую минуту я тупо смотрел на всё это, после чего до меня, наконец, дошло, чего от меня требуют. — Ох, да-да, я сейчас, подожди. Аккуратно прихватив с собой тёплый комок, я принялся не без труда взбираться на плечи Катсуки, при этом испытывая бурю противоречащих чувств. Земля стремительно отдалилась от меня, когда он встал в полный рост придерживая меня за ноги. Страшась любого движения, которое может поспособствовать моему скорому падению, я присматривал для себя наиболее лучший подъём до нужной ветки. К сожалению, до ближайшей я даже в таком положении доставал еле-еле. Птенец, пригретый в руке, притих, но всё равно при резких движениях продолжал попискивать, раня от безысходности в самое сердце. Для того, чтобы взбираться дальше, мне пригодятся обе руки. Решение проблемы пришло опрометчиво быстро. Единственное более менее безопасное место, куда я мог переместить свою ношу, не страшась за её сохранность — была копна моих волос: вьющиеся пряди не дадут упасть, и при этом ничего не будет его зажимать. Мои манипуляции принесли плоды — теперь я с небывалой лёгкостью, несмотря на влажную кору, взбирался по ближайшим веткам наверх. В уютном из веток и полых палочек гнезде находился ещё один птенчик ровно такого же окраса, как и тот, который на писк своего собрата начал душераздирающе кричать, отзываясь. Разместив второго в гнезде, я с чувством выполненного долга, уселся поудобнее на ветке, и глянул вниз, где Бакуго с совершенно бесстрастным выражением лица уже показывал мне два поднятых вверх больших пальца, после чего опустил два указательных вниз, мол, пора спускаться. Кивнув, я уже глянул на ветку, что снизу, приготовившись спускаться, но вот незадача, когда мой взгляд упал на землю, которая была не столь близко, сердце неожиданно замерло, желудок в страхе скрутило, а поджилки предательски принялись трястись. Было опрометчиво глядеть так долго вниз, стоило просто слезать себе с дерева, думая только о хорошем. Но теперь, когда на высоте трёх метров, я буквально прирос к дереву — было весьма не по душе. Пару негромких хлопков послышалось снизу. Катсуки таким образом привлёк моё внимание. От меня не ускользнуло то, каким встревоженным взглядом он глядел на меня. Видимо, он тоже боялся, что я могу случайно рухнуть. Дальше он снова показал свой клятвенный жест, словно говоря, что мне больше нечего бояться и я могу спокойно спускаться. "Спасу" — чувствовалось в каждом его движении. Обычно у людей уходят годы на то, чтобы начать доверять друг другу, будь то друзья или пара влюблённых. А я , спустя даже не день, и не два, а несколько часов общения, уже был готов с закрытыми глазами прыгнуть и быть уверенным в том, что меня обязательно словят. На земле меня поприветствовали лёгким укоризненным подзатыльником — на это я нисколечко не обиделся. Видимо, я и вправду напугал его больше, чем испугался сам. — Каччан, какие мы с тобой молодцы — спасли маленькую невинную жизнь. На душе до сих пор было приторно сладко от того, что эта с виду каменная глыба, жутко испугалась за мою жизнь. Его брови снова отчего-то сошлись к переносице, а общий вид казался более чем недовольным. Перемены в его настроении не переставали поражать. — Ты это чего? Снова вооружившись неизменным блокнотом и ручкой, написал: "Деку" — и довольно улыбнулся. — Что? "Твоё прозвище." — А-а, так тебе не понравилось, как я тебя назвал? Ну ладно, ели ты придумал для меня такое прозвище — тогда, пожалуйста. Но, тебе не кажется, что оно более обидное, чем твоё? "Нормально, если подобрать нужный смысл." — Объяснишь? По взгляду стало понятно, что "нет". Мы уже и прозвища друг другу придумали. На мой взгляд всё в наших отношениях разворачивается до странного стремительно — глазом не успею моргнуть, как мы с ним уже и... — Слушай, а почему ты всегда молчишь? У тебя какая-то фобия и ты боишься разговаривать с людьми? Да! И поэтому ты всегда только пишешь. Мой мозг стоило выключить в тот момент, когда в нём стали появляться хоть какие-то связные мысли, а это значит, что с самого рождения. Я смутился собственных мыслей, отчего безумно выпалил первое, что только могло промелькнуть в моей кудлатой голове. И, по закону подлости, там не промелькнуло ничего более достойнее того, что я уже сказал вслух. "Не могу говорить." Хоть удивление и промелькнуло в его взгляде, но ответило он уже куда с более мрачным видом. — Почему? "Горло болит." — Неужели настолько сильно, что и звука произвести не можешь? В ответ он лишь утвердительно кивнул, после чего направился к тропинке в сторону озерца. — Тебе бы к врачу тогда... "Не поможет."<i> — Почему? <i>"Такое даже первоклассный врач не вылечит." — Ты наверняка преувеличиваешь. "Ни на грамм." На этих словах я жутко забеспокоился, если он действительно не шутит, и у него что-то серьёзнее, чем простая ангина, то получается... — У тебя какое-то серьёзное заболевание? Рак? Или, может, это врождённое? "Идиот." Мне даже показалось, что он презрительно фыркнул. — Почему сразу идиот? — мгновенно вспыхнул негодованием я. "Потому что." — Это не ответ. "Какой же ты приставучий надоеда", — раздражённо хмыкнул. — Что же ты тогда продолжаешь со мной гулять? — напыщенно разгневавшись, я стрельнул в него гневным взглядом, останавливаясь. И ежу было предельно ясно, что тема сейчас зашла не в то русло, и следовало бы вернуться к предыдущей, но тут уж я не виноват в том, что Каччану понравилось кидаться оскорблениями. — Неужели ты не сказал ничего колкого? Когда встречного ответа не последовало, я решился на использование коварного приёма иронии. Но на мои слова теперь среагировали весьма красноречивым взглядом, будоража моё слабое нутро. Снова знакомое чувство властности, могущества, преимущества, агрессии — и чувства эти не мои, а человека, который словно источает их из себя: во взгляде, позе, в телодвижениях. Если подобрать более короткое слово, то я бы сказал "горячий", как огонь, как лава, как песок на солнце, как замёрзшие руки опущенные в тёплую воду. — И всё же ты очень сильно похож на дядиного друга, — оценивающе буркнул я, сразу вспоминая образ того юноши со старого фото. Я не перестану думать, что они слишком похожи. Меня одарили скептическим вопросительным взглядом. — У моего дяди был друг, он жил в соседнем доме, и ты сильно на него похож, — решил пояснить. "Как зовут твоего дядю?" — казалось, не без интереса полюбопытствовал он, сменяя гнев на милость. — Тошинори Яги, — гордо ответил я. "Не знал, что у него есть браться или сёстры." — У него и нет, просто он моей маме, как брат родной, поэтому я называю его дядей. И да, откуда ты знаешь Тошинори? Я был прав и ты действительно сын его друга? Возможно, это прозвучало слишком восторженно, чем я предполагал. Теории в моей голове клубились уже как два дня, пока я был предоставлен нарасхват детям. И эти теории были совершенно разные: друг дяди мог и переехать из того развалившегося дома в другой, а дядя просто об это не знал, или, как вариант, это два разных человека, никак не связанных кровью, но похожи, ведь много людей говорят, что по земле ходит как минимум семь человек похожих, как две капли воды. "Идиот", — снова наградили меня не родовитым титулом. — Ты повторяешься. И всё же... "Долго объяснять." — Ты торопишься? Я, например, нет. "Настойчивый идиот", — последовал новый, усовершенствованный титул. Росту... — О-о, разнообразие. "Ты правда готов ждать, когда я это всё напишу?" — Конечно. Да я сколько угодно готов ждать, лишь бы узнать правду — одно из любимых занятий: докапываться до того, чего хочется знать. Кажется, с формулировкой своих мыслей плохо не только у меня — Катсуки часто зачёркивал написанное, раздражённо фыркал, хмурился, потом в определённый момент окончательно взбесился и всучил мне в руки блокнот. "Я и есть друг Тошинори Яги", — из множества зачёркнутых предложений, это было последним и не тронутым. — Ты шутишь, да? Я бы даже посмеялся, если бы не предельно серьёзный взгляд напротив. "Я похож на шутника?" — Нет, но как это возможно? "Не думаю, что ты захочешь знать", — отмахнулся, как от назойливой мухи. — Но... Это же невозможно. Тебе сейчас должно было быть около тридцати лет, но ты явно настолько не тянешь, — непроизвольно нахмурился я, уже представляя себе взрослого Каччана. "Хорошо сохранился", — усмехнулся в ответ тот. — Прекрати, это не смешно, — раздосадованно бросил я, разглядывая резко переменившегося в лице Бакуго. Меня уже не в первый раз наградили пронизывающим взглядом, от которого снова комок скручивался внутри. До слуха долетел тяжёлый выдох. — Если не хочешь говорить, я тебя не заставляю. В конце концов его фразу можно расценивать по-разному: может, они знакомы, всё-таки дядя здесь живёт дольше и приезжает теперь чаще — продаёт на ярмарке овощи, сено для скота, иногда даже ручные деревянные изделия. "Ты знал, что ты слишком доверчивый?", — на этом предложении я словил его скептический взгляд. — О чём ты... — на этих его словах, у меня будто всё резко в низ ухнуло. Осознание пришло неожиданно и оглушающе. — Ну, нет же... Ты серьёзно только что разыгрывал меня? "А ты так охотно поверил", — его оскал разозлил и в тоже время сильно ранил. — Да ну тебя. Развернувшись, я не дожидаясь Бакуго, скорым шагом направился дальше. Скомкавшийся внутри сгусток неприятно давил на грудную клетку. "Обиделся", — появилась прямо у меня перед лицом, когда я был вынужден сбавить ход — предплечье было сковано в сильной хватке. — Даже если и так, то что? Я старательно отводил взгляд в сторону, даже не смотря на то, что Катсуки стремился его коварно словить. "Обидчивая принцесса", — неаккуратно начертал он, снова подсовывая блокнот близко к лицу. — Прекрати! Неожиданно разбушевался я, непроизвольно пихая Каччана куда-то в плечо. До разума не сразу дошло, что рука так и не встретила препятствие. Я уже подумал, что по-глупому промахнулся, но глянув в бок, где как раз и находился Катсуки, осознал, что промахнуться не смогу бы даже с закрытыми глазами. Казалось, что рука насквозь прошла его тело. Воспользовавшись моим замешательством, Бакуго мгновенно отпустил моё предплечье и, не оглядываясь, стремительно помчался дальше по тропинке. — Эй, ты куда? Не уходи! Напускную обиду словно рукой сняло, как бы я не дулся и не хмурился на него, я бы не хотел, чтобы он вот так вот уходил, даже, не попрощавшись. Мне оставалось только направиться за ним. — Я сделал что-то не то? Или сказал? Катсуки! Ветки неприятно царапали кожу на руках и ногах — пробираться через густую растительность в быстром темпе было ужасно неудобно. Спина Каччана мелькала среди зелени, являясь для меня единственным ориентиром в этом буйстве красок. — Подожди! На мгновение мне показалось, что мы сместились с той тропинки, передвигаясь теперь куда-то в лесную гущу. Но вот это было последнее, что меня волновало. — Каччан, слышишь меня? Прости, прости меня! Моё состояние можно было назвать отчаянием. Никогда так ярко не испытывал такого колкого, неприятного, склизкого чувства, когда холодный пот выступает на лбу, руки трясутся от волнения, а ноги неминуемо заплетались. Мой взгляд был направлен только вперёд, туда, где стремительно удалялся от меня силуэт моего вспыльчивого знакомого. Ракурс неожиданно поменялся, лицо стремилось поближе познакомиться с землёй и выпуклыми корнями высоких деревьев. Вовремя выставленные вперёд руки попрепятствовали этому неожиданному знакомству. По собственной же неуклюжести, я по глупому грохнулся вниз. Коленку неприятно запекло, осмотрев её, я разглядел пару кровавых рубцов повреждённой кожи. Снова подняв свою тушу в вертикальное положение, я разочарованно выдохнул — Катсуки уже нигде не было видно.

***

Этой ночью мне приснился до боли странный и жуткий сон. Если раньше сновидения быстро забывались, не оставляя после себя ни малейшего следа, то в этот раз, я думаю, события, приснившиеся мне, забудутся не скоро. Я куда-то спешил, с трудом пробираясь по тёмному страшному сонному лесу. Ветки будто специально хлёстко били куда попало, доставляя сильную боль. Откуда-то из самой глубины леса всё чаще стал доноситься душещипательный вой, пробирающийся под кожу холодным сквозняком. Прибавить ходу я уже был не в силах. Я уже заранее знал, что убежать от преследователей в звериной шкуре не смогу. Мне ничего не оставалось, как судорожно придумывать выход из ситуации. И он пришёл несказанно быстро — первое попавшееся дерево встретило меня липкими, склизкими объятиями. Выбора у меня уже не было — пришлось взбираться по сырому стволу. Как только моя нога оторвалась от земли, чёрная, напичканная острыми клыками пасть сомкнулась в воздухе, так и не достигнув своей цели. В округе слышалось только клацанье пастей и разозлённое повизгивания нескольких животных. Взобрался я не так высоко для того, чтобы чувствовать себя хоть в какой-то безопасности — хищники продолжали подпрыгивать, пытаясь ухватиться. Но и дальше хвататься за ствол я не мог — силы словно с каждой секундой ускользали от меня. Смотреть вниз где-то в мозгу расценивалось, как табу. Какой-то первобытный страх загнанного в тупик животного заплескался в венах, распространяя его с кислородом по всему организму. Не хотелось гибнуть от этих клыков и когтей жутких тварей. Где-то неподалёку заскрежетали сухие ветки, отчего я, ориентируясь на звук, принялся вглядываться во тьму. Твари тоже среагировали на посторонний шум и резко замолчали. Тёмный силуэт стал более различим, когда он с каждой секундой слепо приближался к "полю боя". Это был человек, бесстрашно двигающийся только вперёд. Сердце предательски ёкнуло, когда в нём я узнал своего Каччана. — Нет, Катсуки, убегай! Мой крик, переходящий на визг, он словно специально проигнорировал всё так же стремясь вперёд, будто ничего не замечая вокруг себя. Взгляд был теперь прикован только к Катсуки. Его фигура казалась осунувшейся, на волосах, шее, щеках, руках и груди виднелись какие-то странные тёмные пятна мало походящее на грязь. Теперь я ещё заметил, что он прихрамывал на левую ногу. Твари внизу оживились, радостно повизгивая и приветственно подвывая, когда Бакуго остановился в паре шагов от их скопления. Они и не собирались нападать на него, но я отчего-то знал, что если спущусь сам, то они меня не пощадят. Подняв голову наверх и встретившись со мной взглядом, Каччан непривычно злобно оскалился, протягивая руку навстречу. Было до безумия страшно, но рука словно сама по себе потянулась к его. Они даже не успели соприкоснуться, когда я почувствовал, что кора под второй рукой липким слоем начинает сползать от ствола дерева, из-за чего я неминуемо падаю вниз, прямо в окровавленные когти и пасти тех существ. Капли холодного пота струились по лицу, когда я резко подорвался с дивана. Тело и мозг не сразу осознали, что сон уже позади — наступила реальность, и всё так же продолжали жить теми эмоциями и чувствами, испытываемыми в сновидении. Руки судорожно сжимали влажную простынь, во рту образовалась сухая пена, дыхание сбилось, словно от продолжительного бега, капли пота мерно скатывались с носа, приземляясь прямо на окаменевшие за мгновение ноги. Это был всего лишь жуткий, неприятный сон. Рухнув обратно на подушку, у меня мгновенно потемнело в глазах, а в висках неприятно заломило. Дотронувшись рукой до лба, дабы смахнуть надоедливые струйки, я почувствовал жар, который будто опалил прохладную кожу. Сейчас я понял, что мой тело трясло холодной дрожью не от сновидения, а от поднявшейся до высот температуры — по всей видимости, организм всю ночь яростно боролся с нарастающей болезнью, выльющийся в этом странном и страшном сне. Вспомнив о том, что вчера я в течении долгого времени ещё старался отыскать моего "друга", превозмогая душевные терзания и лютый холод, пронизывающий до самых костей, теперь уже не так удивился своему нынешнему состоянию — пробираться сквозь чащу мокрому насквозь было весьма опрометчиво и, как оказалось, бессмысленно, ибо блудного друга я так и не обнаружил. Буквально за долю секунды в воспалённом мозгу появилась горестная и отчаянная мысль снова отправиться на поиски, но вот мне бы сейчас лучше задуматься о том, как добраться до лекарств, чтобы хоть как-то поправить своё нынешнее состояние. Даже в таком плачевном положении я всё равно возвращаюсь к тому, что до чёртиков переживаю за глупого и упрямого Катсуки. Прокручивая в голове минуты из нашего общения, я не нашёл ничего, что могло вызвать бы подобную реакцию. Может, если только ему не понравилось, как я захотел его от обиды треснуть по плечу, но тут уж я точно не виноват, он сам напросился, когда пытался выставить меня каким-то легкомысленным истериком. Вставая с дивана, я словил множество радужных фейерверков, голова в миг чуть не раскололась на две части. Пять минут, полёт не нормальный. — Изуку, родной, что с тобой? Моя спасительница как и обычно нашлась на кухне за чашечкой ароматного чая. Облокотившись головой о холодную, подарившую минуты облегчения, стенку, мама поняла меня на каком-то интуитивном тонком уровне. Зашумели пластмассовые упаковки, несколько скрежещущих щелчков, бульканье воды в стакане и вот перед моим носом нарисовались долгожданные лекарства. Ох, мне повезло, что поблизости нет бабушки Чиё, она бы меня за одно принятие наваристой бурды бы выходила. — А теперь марш в постель, и чтобы больше без надобности никуда не вставал. Долго уговаривать меня не пришлось. Простуда скоро пройдёт, а вот мои новоявленные проблемы, если хоть немного не зашевелюсь — нет. Проблема была всего одна, и у неё даже есть имя и дурной характер. В голове клубилась мысль, что стоило бы прогуляться до дерева, но тут я немного просчитался, появясь в таком виде перед мамой, теперь меня спасёт только поздний поход — не иначе. Да и то у меня есть предчувствие, что затея бесполезна — Катсуки вряд-ли явится в скором времени. Отчего я так крепко за него цепляюсь? Отчего не забуду про его персону, как забывал о многих? Почему не хочется с ним расставаться? Ответ был дан уже давно, сердце его приняло, как родное, но вот мозг наотрез отказывается верить доверчивости неутомимого органа. Я бы мог верить лёгкой симпатии, которая часто вспыхивает между людьми только по той причине, что собеседник оказался весьма обаятельным и привлекательным, но что-то мне шепча подсказывает, что тут совершенно другое. Я всю свою жизнь обожал загадки кроющиеся абсолютно везде, стоит их только заметить. Так я всем своим нутром полюбил эту местность за то, что она мне подарила, открывшись, как та старая книга; обыкновенный чердак, с необыкновенными вещами скрываемыми им. И тут возникает новый вопрос: был ли в моём окружении хоть один человек, который бы обладал какой-то своей загадкой? Мне встречались разные люди, но такие, как Катсуки — ни разу. Он лишь только ворвался в мою жизнь, каким-то неутомимым вихрем, полностью затягивая меня. И я даже не смею препятствовать, потому что боюсь потерять что-то важное для себя. Теперь всё ясно — я боюсь потерять именно Каччана. Этот страх и движет мной. Мама заглянула ко мне с небольшим подносом, на котором ароматно пах куриный бульон. Удивительные женщины — мамы. Они готовы всю себя отдать, лишь бы их ребёнок был счастлив. Как мне повезло с ней. — Мам, спасибо. В этой фразе определённо не хватает ещё как минимум пары слов. Но что-то мне подсказывает, что я ещё не готов произнести тех заветных вслух. Мимолётность произошедшего ни на йоту не освободило меня от размышлений. Что я могу сделать в этой ситуации? Пока чувствую себя словно грязный скомканный в глубок носок недельной давности, я могу лишь только думать. на остальное у меня вряд-ли останется сил. Отчего-то мне всё не даёт спокойно жить мысль об удивительной схожести двух людей. Я всё думаю и думаю об этом. Бульон с поразительной скоростью остывал, клубясь полупрозрачным дымком над тарелкой. Скучающе поглядывая на это медленное действо, я как можно аккуратнее подорвался с пастели. Да, общее состояние оставляло желать лучшего, но без дела лежать полумёртвым трупом я уже не мог. Прости,мама, но не ведать мне сегодня здоровой пищи. Родной чердак поприветствовал лёгким скрипом дверных петель, осенней свежестью, лёгким дуновением пыли и лучами яркого солнца струящимися из окна. Время снова будто приостановилось, протекая тягучей патокой. В этот раз я даже не мог формировать для себя подходящую цель — я не знал, для чего снова сюда пришёл. Но я точно понял, что надо что-то найти. Хоть что-нибудь. Превозмогая желание вернуться обратно в тёплую кроватку и как следует отоспаться, я снова и снова открывал запакованные картонные коробки в хаотичном порядке располагающиеся на полу. Коробка со старыми газетами удивила меня больше всего. Точнее сказать, в большей части там были какие-то их обрезки вроде объявлений о продаже земли, дома, скота, овощей и фруктов — и во всём этом многообразии номеров телефонов, электронных почт и имён продающих и покупающих я обнаружил клочок вырванной откуда-то статьи о зверском убийстве — кого, я так и не понял, потому что второй части стать не хватало. По тем отрывкам, которые мне удалось прочитать, я так ничего и не понял, кроме "дикие собаки", "совсем юный", "ушёл из", "напали", —в статье описывалось страшное событие. Почему только эта статья оказалась именно здесь?.. Я уже хотел было убрать в коробку обратно все листы, когда случайно уловил взглядом лежащую на дне то ли книгу, о ли просто стопку картона. Пыль начала клубиться вокруг меня, вызывая порядка трёх нервных чиха. Сколько же это здесь уже лежит? Безымянный — как оказалось — альбом сшитый вручную тонкой бечёвкой начал делиться со мной своим богатым нутром. На форзаце чья-то рука синими чернилами быстро вывела два слова, заставивших моё сердце в одночасье остановиться, готовясь к дальнейшей усиленной работе — Катсуки Бакуго. Мысли не успевали одна за другой. Откуда эта вещь могла здесь взяться? Следующая страница явила мне засушенный цветок блёклого розового цвета с тоненьким анорексичным стебельком. Внизу короткая подпись "Незабудка". Остальные страницы были так же украшены гербарием цветов с подписями их названий. Взгляд каждый раз цеплялся за до боли знакомые завитки в определённых местах, как отличительный знак писавшего. Такие же часто встречались в письме моего Каччана. Почему судьба всё больше подкидывает мне загадки, которые я не могу решить самостоятельно? Голова начинает пухнуть от всего, что там начинает твориться. Так много "почему" и так мало " потому что". Точнее этого "потому что" сейчас нет от слова совсем.

***

Вечером я чувствовал себя значительно лучше, чем утром и днём. Я склоняюсь к тому, что тут сыграло большую роль мамина забота и уход за мной — бесполезным и измождённым. Можно сказать, что простуда миновала, оставив лишь от себя головную боль и общую усталость. Но это совершенно не препятствовало моей умственной деятельности — я решил для себя, что стоит подробнее расспросить дядю о его давнем друге. Не знаю для чего, но я всё-таки прихватил с собой ещё и альбом, когда бодро направился в так называемую мастерскую, представляющей собой небольшую пристройку к дому со смежной дверью из гостиной ведущей прямо в неё. — Вы сейчас не заняты? Светлые волосы от света лампы переливались желтизной колосьев пшеницы — удивительный оттенок волос. Не то, что мои черные, почему-то оттеняющие тёмно-зелёным — такая "расцветка" у меня в маму. — Ты мне не помешаешь, заходи. Я смотрю, ты прямо пышешь здоровьем теперь. Инко все уши мне прожужжала — переживала. — Мама у нас самый лучший целитель в мире, — широко улыбнувшись, я обратил внимание на род деятельности дяди. — Чем это вы занимаетесь? — Да вот решил шкатулку для Инко сделать. В доказательство сказанному мне продемонстрировали каркас небольшой прямоугольной коробочки, в которой ещё отсутствовала крышка и крепёж, позволяющий эту коробочку надёжно закрыть. Отдельные детали будущего декора лежали на стружчатом столе в только дяде известном порядке. — Так здорово получается, — восторженно поделился я своими впечатлениями. Стоит попросить дядю потом научить меня создать такие же вещи. — Думаю к завтрашнему дню успею доделать, тут работы осталось совсем ничего, — добродушно проговорил тот, а позже добавил: — Говори уже. Видимо, суетливость моих движений не ускользнула от его прозорливого взора. — Помните, вы рассказывали про своего друга, который часто бегал к вам из соседнего дома? Вы не знаете, есть ли у него дети? — я принял решение не отпираться, а сразу перейти в словесное наступление. — Нет, — сказал, как отрезал и на мгновение потупил взор. — Может быть, вы не знаете... — Я уверен в том, что говорю. У него и не могло бы быть детей, — неожиданно посерьёзнев, дядя непривычно для себя нахмурил тонкие брови. Новость меня ошарашила. — Почему? — Это смутная история, Изуку. До сих пор никто не знает, что тогда произошло. А почему ты вдруг спросил об этом? Под пристальным взором голубых глаз, мне почудилось, что это была всё-таки плохая идея расспрашивать об этом, но обратного пути уже нет. — А... я... расскажите... эту самую смутную историю. Мысли, как тараканы при свете дня, разбежались по задворкам разума, даже не планируя возвращаться. Я с надеждой смотрел на мужчину, надеясь, что он поймёт меня без слов. Тяжёлый выдох тал зачином в последующей долгой истории. — Он никогда не блистал жизнерадостностью, всегда ходил угрюмый, вечно чем-то недовольный и колкий на язык, но мы никогда не переставали с ним дружить, стараясь чаще его звать с собой, всё-таки жил он неподалёку. Часто случалось, что он мог куда-то неожиданно исчезнуть и так же неожиданно появиться, никому не объясняя, куда отлучался. Из-за такого его образа жизни мы не сразу поняли, что он задерживается. Его никто не мог найти. Его родители по долгу пропадали в лесу, думая, что он мог заблудиться, ведь до этого в посёлке его никто не видел, в деревне тоже. — И что же было дальше? Он нашёлся? — Я когда-нибудь говорил тебе, что у нас долгое время водились дикие собаки, которые по-видимому были выкинуты своими хозяевами в лес в надежде на то, что они так и останутся там на погибель? Знаешь, Изуку, домашние животные, преданные своими хозяевами, становятся жутко озлобленными, особенно, когда сбиваются в небольшие стайки. Отрывок статьи из газеты: собаки, слова "совсем юный", "ушёл из" — всё сложилось в логическую цепочку. — Неужели его... — Загрызли. И я был тем человеком, который нашёл его бездыханное разодранное тело, лежащее не так далеко от нашего дома — он совсем чуть-чуть не успел добежать. Экспертиза установила, что перед тем,как на него напали, он каким-то образом сломал ногу, видимо, поэтому и не мог отбиться от собак. Повисла гнетущая тишина. Вот и вся правда, которую так хотелось знать. — Почему раньше не отловили этих собак? — Я не знаю, Изуку. Но после того случая, больше ни одной никто не видел. Видимо, вызвали специальную службу, которая, наконец, соизволила наведаться в наш край. — Почему вы раньше никогда не рассказывали об этом? — Не приходилось, да и не самое лучшее из того, что я мог бы поведать. — А как его звали? — Катсуки Бакуго. Имя прозвучало, как гром, среди ясного неба. — Как..? Я оцепенел. Насколько вероятно то, что у двух похожих внешне людей могут совпасть ещё имена и тем более фамилии? Если моя ситуация не является одной из тысячи нереальных, тогда я не знаю, что теперь мне думать. — Катсуки Бакуго, — повторил тот. — Эй, ты чего? — моего плеча коснулась широкая ладонь дяди, требовательно встряхнувшая меня, приводя в чувства. — Да, история действительно не из самых приятных, но... — Просто моего нового знакомого зовут так же, поэтому... — Что за новый знакомый? Ты не рассказывал. — Всё хотел, но вечно забывал. Он с домов, которые через поле расположены. Кстати, мы как раз договорились встретиться, я пойду, дядя, не скучайте здесь. Фальшивая улыбка заиграла на губах, создавая иллюзию чего-то абсолютно другого, что чувствовало сейчас сердце. Одна единственная мысль клубилась в мозгу — происходит что-то действительно странное и до чёртиков непонятное. Присев на диван, я будто в трансе смотрел куда-то вперёд, а в это время в голове словно перекати-поле пронеслось. Никогда в жизни не поверил бы, что меня окутает настолько мрачная неразборчивая обстановка. Неужели тот Каччан, который присылал мне записки, помог мне выбраться из собственной неумелой, но весьма действенной ловушки, и общающийся со мной вот уже несколько дней, это один и тот же человек, который много лет назад при ужасных обстоятельствах отдал Богу душу? Такая мысль могла прийти в голову только мне. Мои размышления никак не подтверждены, у меня в наличие лишь голые факты, ничем при этом не подкреплённые. Видимо, меня когда-то крепко кто-то стукнул по голове, раз я теперь... Всё это... Надо срочно встретиться с Каччаном, что бы мне это не стоило.

***

"Надо встретиться. Жду у озера." Искать встречи с Катсуки долго не пришлось — новая записка снова покоилась на прежнем месте. Лёгкий чмок в мамину щёку, мах рукой в сторону дяди, небольшой рюкзак с провизией и альбомом, бережно свёрнутом в коричневого цвета бумагу, неизменная куртка накинутая на плечи, пара кедов с высохшей грязью на подошве — так я снова отправился в путь. День мои мысли блуждали где-то далеко от моей кудрявой головы. День я ходил словно облуневший, из-за чего родня подумала, что моя простуда оказалась намного серьёзней, чем они думали. День я потратил на то, чтобы успокоить их и уверить, что всё со здоровьем хорошо. День я разглядывал чужой местами пожелтевший альбом. День ушёл на сбор решимости. И только после этого долгого дня я понял, что готов встретиться с Катсуки. К чему приведёт эта новая встреча, я даже не хотел пока что знать, но настрой был боевой. По дороге до назначенного места я невольно прокручивал в голове момент самой встречи. Начать ли мне сразу свой неумолимый допрос? Или, может, сделать вид, словно меня ничего не беспокоит и тем самым плавно подвести к интересующей меня теме? Сомнения прокрадывались в душу с каждым новым шагом. Оставались считанные минуты до неизбежной встречи. А что, если я последний кретин с навязчивыми мыслями, который опираясь на непонятно что, надумал себе самую небывалую небылицу? Что, если из-за моей глупой выдумки, я потеряю Каччана? — Каччан, — машинально выпалил я, приметив вдалеке знакомую фигуру. Сердце забилось, как у загнанного в тупик зайца, ноги деревенели с каждой новой секундой — я только сейчас понял, что до жути боюсь. Боюсь той неизвестности, которая неминуемо приближается ко мне. Уверенность и решимость уползти через щели обратно в свои укромные местечки, оставляя за собой страшную пустоту. Шаг, другой. Около полутора метра осталось между нами и я остановился, просто был не в силах подойти ближе. Вдумчиво заглянув в мои глаза, Катсуки медленно сжал в руке блокнот. Сейчас или никогда. — Знаешь, пока тебя не было, я об многом успел подумать и... Мне никак не давала покоя некоторая схожесть тебя с одним человеком. Ты должно быть помнишь, что я тебе говорил, что ты сильно похож на дядиного друга? — переведя дух, я хотел дождаться хотя бы какой-то реакции, но пока меня наградили только новым пронзительным взглядом. Опустив глаза вниз, я, запинаясь продолжил: — У меня с дядей недавно состоялся разговор, как раз на эту тему. Он рассказал не самую счастливую из историй и... Я замолчал, просто больше не смог произнести и звука. Страх достиг высшей точки. С каждым словом, я всё больше начал убеждаться в том, что несказанно облажался, ошибся, надумал себе всякого. Стало до истерического смеха забавно от того, как я вообще пришёл к тем выводам, о которых собирался сейчас говорить. На данный момент фраза "Катсуки, ты давно умерший человек?" уже не была такой безобидной, она была глупой, она бы всё раз разрушила. Теперь единственный мой шанс сохранить то, что успело образоваться, заключался в быстрой смене темы или в непростой лжи. "Ты обо всём догадался, да? Пришлось дважды прочитать эту короткую строчку, чтобы отказывающийся воспринимать информацию мозг, успел уловить главную суть — догадался. Я догадался. Неужели я... "Вижу, тебе тяжело это принять, я пойму, если ты уйдёшь." Я вскинул голову и поймал взгляд двух суровых глаз с примесью небывалой тоски. Лучше бы я ни о чём не догадывался, а просто продолжал и дальше пребывать в неведении. Хотя, кто сказал, что в скором времени правда бы не раскрылась черед день, два, неделю, месяц? Кто бы мог подумать, что мои бредовые догадки приведут к тому, к чему уже привели. Отчего так горько на душе, почему кошки острыми когтями скребут нежную плоть восприимчивого сердца? Тёплая рука коснулась щеки. Я даже не заметил, как начала холодеть кожа, как в одночасье до одури свело ело в судороге от небывалого напряжения. Испугавшись, я резко отстранился, очумело вглядываясь в печальные омуты. Несмотря ни на что, то, что сейчас находится передо мной, остаётся всё тем же прежним Каччаном, чья персона расшевелила внутри запылившиеся чувствительные ниточки. Отбросив в сторону все прежние пугающие мысли, я как ни в чём не бывало, снял с плеча рюкзак и, покопошившись в нём, выудил небольшой свёрток. — Каччан, это твоё, да? — протягиваю ему хорошо сохранившийся альбом, затая дыхание, наблюдая за его реакцией. Тот с небывалой осторожностью принял его, развернул бумагу, через секунду приземлившуюся на траву, провёл по титульному листу, с тоской во взгляде перелистывал каждую страничку, будто упиваясь своей находкой. Без слов стало ясно, что это действительно его вещь, причём дорогая и незаменимая. От открывшегося перед глазами вида захотелось прямо на этом самом месте разрыдаться — я лишь ещё раз убедился в том, что всё, что со мной происходит — правда и никакой не обман. Как мне теперь вести себя рядом с этим... Катсуки? Пограничное состояние между животным страхом и уверением себя в том, что это всё ещё тот самый Бакуго, приводят к невыносимым душевным терзаниям. — Знаешь, я до сих пор не могу поверить в то, что нахожусь рядом... Слова застряли в горле липким комком. Казалось, если я произнесу их вслух, то случится что-то ещё более необратимое. "С мертвецом?" — закончил он за меня. Его глаза были скрыты от меня длинной пшеничного цвета чёлкой — наверное это и хорошо, что всё-таки наши взгляды не встретились. Я бы не смог сейчас принять то, что мог бы в них разглядеть. Между нами образовалась невидимая пропасть, которая и спасала и разлучала одновременно. Страх затмил все здравые рассуждения. До мурашек было страшно думать о том, что передо мной не просто человек, а опечаленная горестной кончиной в самом расцвете сил душа или дух. Приведение? Сейчас образ моего друга под влиянием затуманенного рассудка принимал самые разнообразные формы. Он представлялся мне полупрозрачным, отчего даже лес за его спиной представал будто под сероватой дымкой; что он стоял не на земле, а как будто немного парил над ней. Рука сама по себе тянулась к нему, будто кто-то другой управлял её. Да, коснуться его руки я не смог, но почувствовать успокаивающее тепло сумел, и как кончики пальцев начали легко покалывать. Он был нереальным, эфемерным, уже не принадлежащим этому миру. От Катсуки веяло необъятной печалью. Страх незаметно для меня поменялся местами с тянущей горечью. Блокнот снова появился в поле зрения, ручка быстро наскребла строчку:"Те минуты были самыми страшными для меня". Затая дыхание, я ждал, когда Бакуго продолжит свой нелёгкий рассказ. "Я всегда чувствовал себя одиноким, даже не смотря на то, что людей вокруг меня было даже больше, чем мне было нужно. Знаешь, когда человеку нечем себя занять, он начинает придумывать всякие глупые занятия, вроде вот этой писанины", — дописав, он легко покрутил альбомом, на котором сверху лежал блокнот. — Не говори так! Ты... Я неожиданно для самого себя понял, что был готов защищать Катсуки — в первую очередь от его же самого. Закравшиеся перемены значительно взбудоражили нутро. Нынешняя ситуация уже не казалась такой до дрожи жуткой. Но вот, что переменилось? На мои в пылу сказанные слова Катсуки лишь равнодушно хмыкнул, продолжая писать дальше. "В доме было душно, во всех смыслах, и лишь бы не сидеть в свое комнате, я уходил в лес. Мог днями пропадать, и пополнять этот бесполезный альбом новыми растениями и глупыми записями к ним. И знаешь, в тот злополучный день, я засиделся намного дольше, чем собирался — глядел на закат и думал о какой-то романтической чепухе. Послышался вой. Какая в этой ситуации может быть первая мысль?" — Волки, — отстранёно бросил в ответ я, целиком погружаясь в неясную картинку, которая начала расплывчато появляться в голове, подобно мелкой мозаике. "Именно. Я не собирался дожидаться, когда по мою душу явится целая свора. Я побежал. Услышал — догоняют, решил, что надо искать пути к отступлению. Быстро взобрался на первое попавшееся дерево. Я тогда удивился, когда разглядел внизу кучку облезлых собак, которые в любую минуту могли сдохнуть на моих глазах. Естественно, когда я наверняка убедился, что это далеко не волки, я полез вниз, в конце концов парочку изнеможённых собак, я был в силах отогнать. Я упал. Позорно рухнул вниз, как камень, когда не успел вовремя уцепиться рукой за ветку — нога соскользнула. От удара я не мог пошевелить ничем. А эти твари, почуяв, что я полностью беспомощный, напали на меня. Жить хочется всем". Читая каждую строчку, я будто снова переживал события моего недавнего сновидения. Можно ли теперь его назвать вещим? Лёгким туманом проползая в душу, липкий страх снова начал своё тёмное царствование. Уже было страшно не за себя. Нет. — Каччан это... это.. — слова сова застряли на полпути. Стоит ли сейчас говорить, что это ужасное происшествие? Наверное, уже не имеет смысла. — А почему... А как же.. все эти "свет в конце тоннеля", "яркая белая вспышка", "небывалая лёгкость"? — слова никак не хотели собираться в связные предложения. "Ничто и никто ко мне не пришло. Ни облегчение, ни ангелы, ни демоны. Знаешь, обычная пустота. Как будто что-то отобрали", — горькая усмешка последовала после поставленной точки в конце предложения. Он весь словно скукожился, стал значительно меньше. Захотелось его прижать к себе и просто постоять вот так, без лишних слов и эмоций. Но, к сожалению, даже этого я сделать был не в силах. Собственная беспомощность здорово давила, отчего мгновением позже солёные капли, как мелкий дождь, начали стекать по щекам, а дольше терялись где-то в пушистой траве. Опущенную вниз голову приподняли и заставили взглянуть заплаканными глазами в чужие обеспокоенные. Они так и кричали мне, что мои слёзы льются за просто так. Они сейчас бессмысленны. Но даже понимая это, я никак не мог их остановить, они всё капали и капали, показывая всю ту печаль и горесть, которую я испытывал. Взгляд напротив стал строже и через мгновение меня больно ущипнули за пухлую щёку. Да так больно, что я невольно вскрикнул. "Нечего меня оплакивать, Деку." — Но я не могу, это так... — на меня напала икота. Ворча что-то под нос, меня обняли сильные руки и крепко прижали к груди. Терпкий запах окутал меня со всех сторон, даруя покой и защиту. Было до дрожи приятно вот так стоять в обнимку. Но в то же время мне до одури стало стыдно за то, что меня успокаивает тот человек, которому в разы хуже, чем мне. — Каччан, а почему ты можешь до меня дотрагиваться, а я до тебя нет? — хлюпая носом, я по-прежнему вжимался в его грудь. Замявшись, чужие пальцы вывели у меня на спине витиеватую линию, по ощущениям напоминающую вопросительный знак. — Ну, знаешь, когда я сам пытаюсь тебя коснуться, у меня не получается, а вот, когда ты... — оторвав голову, я заглянул ему в глаза. Он лишь пожал плечами. Рука действительно не встречала перед собой препятствий, когда я снова пробовал коснуться груди. Я думал, что меня должно было охватывать лёгким холодом, ведь Катсуки.... Он... Тяжело это произносить не только вслух, но даже про себя. Однако от него веяло каким-то по-летнему тёплым ветерком. "Я вообще-то давно приметил твою кудрявую макушку", — быстро начертал он, а потом потрепал меня за лохматые космы, отстраняясь. — И насколько давно? "С твоего самого первого появления здесь?"— почесал в затылке, будто задумавшись. Лишь на мгновение замявшись, я резко выпалил: — Когда мне полтора года было? Оскалившись, утвердительно кивнул. — Раз так, то ты ведь мог и... ну... Мне подумалось, что его вполне могли бы встретить и мама и дядя и наши нечастые гости. "Никто не видел." — Значит, я единственный, кто... Увидел? — неверяще подвёл итог я, невольно переминаясь с ноги на ногу. Ухмылка пропала, являя на свет печальную гримасу. — Ты себе представить не можешь, насколько я странно себя чувствую сейчас, — четно признался я, от незнания, куда деть руки, перебирая край растянутой футболки. — Неужели всё это время ты вот так... жил здесь? Кивок. Этот факт никак не мог уложиться в голове. Казалось, если я сейчас себя посильней ущипну за руку, то в поту и температурой под сорок очутюсь в своей кроватке. "Признаться, я рад, что так получилось. Теперь мне не так одиноко." Сердце от прочитанного пропустило удар, дыхание участилось. — Каччан, а ты.. А ты хотел бы... Ну, знаешь... уйти... ну... Мысли, перемешиваясь, снова терялись в голове. "Наверное, хотел бы, но с каждым годом я всё меньше верю в своё упокоение", — сколько иронии и горечи почувствовалось после этих слов. — Давай я тебе помогу... как-нибудь, — выпалил я на одном дыхании. Тихий смех заглушился хриплым покашливанием. "И как?" — Я ещё не знаю, но я обязательно придумаю. "Тогда вверяю себя тебе." — Спасибо.

***

— Знаешь, я долго думал, а почему ты всё-таки не можешь разговаривать? — задумчиво пролепетал я, проводя рукой по колосьям пшеницы, которые то и дело свисали на протоптанную тропинку. "Я могу." — Но... "Они подрали мне горло, видимо, это как-то связано", — пожав плечами, написал тот. Я уже давно заметил такой его отличительный безмолвный жест. — Могу толь... ко... вот так... хр... ипеть. "Но после этого горло сильно болит", — и в доказательство тяжело закашлялся. — Нет-нет, не надрывайся, если тебе так тяжело, — спохватившись, я хотел было его придержать, но снова так и не смог коснуться. Прошло буквально несколько часов с того момента, как я узнал для себя правду, которую так желал услышать. В подобную правду верилось с трудом, но её приходилось насильно принимать такой, какая она есть. — Каччан, а почему ты сразу мне всё не рассказал? Тебе же во многом приходилось выкручиваться, врать... В этот момент я словил скептический взгляд и понял всё без слов. — Да, ты прав, я бы просто смылся куда-нибудь, крича, что ты сбежавший с психушки. Хмыкнув, он легко подтолкнул меня вперёд. Я не знаю, куда мы направлялись. Просто бездумно шли, периодически переговариваясь друг с другом. Как ни посмотри, а мне всё-таки приятно вот так проводить время с Катсуки. Несмотря на то, что у нас иногда возникают некоторые трудности в общении, мы будто на каком-то другом уровне начали понимать то, о чём пытался донести другой. Иногда, как сейчас, хватало только лишь одного взгляда. "Мне интересно, как ты собрался мне помочь? На какого-нибудь некроманта со столетней практикой ты явно не смахиваешь", — наверстав это, он легко усмехнулся. — Ну... Не то, чтобы у меня было много времени, чтобы подумать над этим... — неуверенно ответил я, зарывшись рукой в волосы на затылке, — но я обещал помочь, значит помогу. "Зато у меня много времени, так что не беспокойся." — Каччан... — хотел было начать я, но меня остановили вытянутой вперёд ладонью, мол, помолчи. После чего он принялся писать: "Откуда в твоей кудрявой голове взялось такое прозвище?" — Не знаю, оно как-то само... Взялось, — задумчиво промямлил я, действительно призадумавшись над поставленным вопросом. Точного ответа, как мне кажется, нет. — Тогда у меня встречный вопрос. Я по твоему бесполезный? "Ты смотришь только с одной стороны, тогда, когда я совершенно с другой." — Честно, ты ещё больше меня запутал, — сжато хихикнул, снова принимаясь перебирать край своей футболки. "Настрой свои кудряшки так, чтобы они могли улавливать нужную информацию и запихивать её тебе в голову. Пригодится.", — со знанием дела он утвердительно кивнул. — Порой ты невыносимый, — тяжело выдохнув, я понял, что Бакуго таким образом просто не хочет говорить мне возникшую у него со мной ассоциацию. Ведь именно по такому принципу люди придумывают друг-другу прозвища? Снова ненужные мысли заплескались в голове, как море во время шторма. Предпочтя эти мысли заглушить, я вернулся к прошлой теме: — А ты сам пробовал как-то... Ну... Понять, как тебе... "Если ты мямлишь насчёт того, пробовал ли я попасть туда, куда должны попадать все умершие, то нет. Я даже не представляю, как это делается. Знаешь, не тренировался", — грозная тирада вылилась в моём в миг покрасневшем лице. Как обычно сморозив глупость. Катсуки бы точно уже не было бы здесь, на земле, если бы всё прошло по плану. А есть ли этот план вообще? Столько мыслей... — Я слышал, что люди привязываются к определённым местам, и после... ну... смерти... предпочитают остаться там. У тебя есть такое место? Может надо просто в нём побывать и тогда всё получится? По крайней мере можно попробовать. "Тогда придётся прогуляться до родимого домика." Без лишних уточнений было ясно про какой домик идёт речь. — А почему ты тогда сказал, что живёшь в деревне? Эм, в смысле... "Когда-то там жила моя бабушка. В конце концов я уж должен был тебе что-то ответить, ведь ты бы так просто не отвязался", — и снова этот неизменный оскал. — Да, действительно, — тоже неуверенно улыбнувшись, я отвёл взгляд в сторону. — А чем ты всё это время занимался? Периодически косясь глазами в его сторону, я так и не заметил, чтобы он спешил что-то написать. Замешкавшись, скользнул взглядом по лицу Бакуго, встречая его тревожно задумчивое выражение: брови сведены к переносице, а губы сжаты в тонкую линию. "Я не помню", — молниеносно написал он, скоро показывая мне эту запись, будто частично закрываясь от меня этим самым блокнотом. Мне показалось, что он чего-то не договаривает, но, возможно, я интересуюсь действительно чем-то личным, о чём сейчас Катсуки рассказать не готов. В любом случае, это только его дело. — Каччан, а почему ты закидывал записки именно в то дупло? В ответ он лишь пожал плечами. В этот момент он свернул с основной тропинки в сторону леса. — Но мы же хотели до твоего дома дойти... "Короткая дорога", — показал блокнот, перекинув его через плечо. — Да мы сегодня прямо первооткрыватели. Во всяком случае я точно. Не спеша, мы пробирались через густые заросли, обнявшие наши фигуры запахом мокрой коры, палой травы, грибов и некоторых цветущих деревьев и кустарников. Где-то неподалёку нас поприветствовала стайка переговаривающихся между собой птиц, взметнувшихся ввысь, когда мы подошли слишком близко. Напротив мельтешила спина Каччана. Если забыть о некоторых новых для меня известий, то можно хотя бы на мгновение представить, что мы просто два подростка, теряющие свои драгоценные минуты на прогулки и беззаботные разговоры. Приятно думать о таких счастливых часах, проводимых с ним. Всё-таки где-то внутри сердце отбивает тревожный новый беспокойный ритм, будоражащий всё остальное нутро. До нужного места мы добрались в два, а то и в три раза быстрее, чем шли бы тем путём, которым обычно хожу я. — Ого, а мы действительно быстро добрались, я и глазом не успел моргнуть. Впереди послышался тихий хмык, который вперемешку с шуршанием веток царапающих одежду, запоздало долетел до слуха. Казалось, что большой дом после дождей стал ещё меньше, чем был в последний мой визит. Катсуки замер впереди, заставив и меня сбавить шаг. — Что-то чувствуешь? Может, что-то необычное? — взволнованно поинтересовался я, вставая плечом к плечу с Бакуго, так же пристально всматриваясь в мерно разваливающийся силуэт когда-то жилого дома. Мотнул головой, мол, нет, ничего. — Давай ещё прогуляемся, может, всё-таки и будет что-то, — предложил я, первым сходя с места. Отовсюду несло сыростью — солнечные лучи практически не добираются досюда, отчего древесина начинает преть от постоянной влажности. Ловко перемахнув через трухлявый мховый забор, Катсуки начал отчего-то осторожничать, крадучись переступая с пятки на носок, словно боясь неверным движением раздавить что-то под ногами. Будто заразившись таким поведение, я стал двигаться точно так же. Я до конца не понимал причину такой реакции, пока Катсуки одним резким движением не дёрнул меня в сторону. Я и пикнуть не успел, когда он уже показывал мне, куда я чуть не наступил. — Это... клумба? Утвердительно кивнув, а потом написал: "Мама расстроится, если цветы помнём". Склизкий сгусток подошёл к горлу. — Я буду аккуратнее, — еле проговорил. Бакуго отправился дальше, прихватывая за край куртки и меня. Слёзы начали поступать к глазам. Он больше никогда не увидит маму... Какая же у него тяжёлая судьба. Видимо, заметив мой понурый взгляд, Катсуки легко тряхнул меня за рукав, привлекая внимание, а затем кивнул головой, будто спрашивая: "Что опять случилось?" — Нет-нет, ничего такого, просто что-то в глаз, видимо, попало... слезится. Как он ещё умудряется беспокоиться за моё состояние, когда сам, наверное, еле себя сдерживает? Кошки, запрятанные внутри, с новой силой начали прогрызать себе путь наружу. Одним быстрым движением он стёр упавшую было слезинку, и укоризненно зыркнул, что-то вроде: "Не верю я тебе". Дальше на своей слабости я акцентировать внимание не стал, переводя задумчивый взор в сторону дома. Я могу только предположить, как много Каччан пережил в нём: и радости и невзгоды, взлёты и падения. Это лишь общие слова... А вот то, что сейчас должно быть чувствует Бакуго — это что-то уже ни с чем несоизмеримое. Катсуки в свою очередь даже не стал подходить совсем близко к родному дому, молча переживая скорбные минуты в стороне. Уже не в первый раз жалею о том, что не могу вот так подойти к нему и просто обнять. — Каччан... А ты, приходил сюда раньше? Ну, уже после того, как... Еле заметно дёрнул головой — нет. Не приходил. Минуту, тянущуюся час, мы ещё стояли вот так в тишине, вдыхая запах старости и ушедшего времени, после чего послышался скрежет ручки о бумагу. "Не думаешь, что тебе уже пора домой?" — и показал на небо, которое мерно меркло над нами. Близилась ночь. — Возможно, и пора. Махнул рукой, мол, пошли. Я не долго размышлял над тем, что наш поход ничего за собой не принёс, кроме ещё большей скорби и печали. Даже в большей степени не для меня, а для Катсуки. Возможно, я догадываюсь, почему он сюда не приходил. Сколько лет он вот так переживает эти страшные мгновения? Примерно десять лет? Больше? Скорее всего, я никогда не наберусь большего духу, чтобы напрямую спросить его об этом. — Каччан, а где ты... ну... ночуешь? Ты же не блуждаешь вот так по лесу? Напряжённая спина, наконец, немного распрямилась — видимо, успел успокоиться после недавнего. Взгляд, который был направлен в мою сторону, предельно ясно дал понять, что именно этим он и занимается — блуждает по округе. — Слушай, может, в этот раз ты... эм... у меня останешься? — его бровь мгновенно удивлённо изогнулась. — Ты ничего не подумай! У меня комнатка хоть и не такая большая, зато уютная! Я бы мог улечься на матрасе, а ты на диване... и... ну... Моё неясное лепетание прервала короткая записка: "Глупый, мне уже не нужен сон, как тебе". — Но всё же... "Пошли уже, болтун", — и снова хмыкнул. Я радостно разулыбался, ведь как день ясно, что он не против заглянуть ко мне на огонёк. Дорога прошла в полном молчании, я даже не пробовал её нарушить, понимая, что каждому было о чём поразмыслить. Мысль, зацепившись одна за другую, выстраиваясь в единую цепочку, привели меня к тому, что я бы хотел скрасить все эти нелёгкие моменты в нынешней жизни Катсуки. Как именно? Хотя бы даже своим присутствием и неуёмными беседами. Хотелось верить, что они ему хоть на йоту помогают абстрагироваться. Когда мы подходили к крыльцу моего дома, Катсуки вручил мне в руки письменные принадлежности и альбом: "Не думаю, что они обрадуются, увидев парящую в воздухе приблуду". На это высказывание я согласно кивнул. Если родные не могли видеть Бакуго, это не значит, что они не разглядят всё остальное. — Изуку! Ты где был?! — вылетев в прихожую неутомимым вихрем, мама сразу же пошла в наступление. — Ты знаешь, сколько тебя не было? На звонки опять не отвечаешь, а всё почему? — потому что ты снова забыл свой телефон. — Не переживай, мама, я был с другом, мы гуляли, и он останется... — скосив взгляд на Катсуки, который укоризненно взмахнул рукой в мою сторону. Я понял, что чуть было не проболтался. — А-а... В смысле, мы гуляли, и вот я что-то немного... Переведя виноватый взор на женщину, я буквально сразу мог увидеть пытающий в её глазах гневный огонёк, который с каждой секундой мерно угасал. — Ясно всё с тобой... — тяжело выдохнула, — честное слово, когда-нибудь я твой телефон не то, что с тобой в обязательном порядке заставлю носить, а приклею его к твоей руке, чтобы всегда был на связи. В то время пока меня отчитывали, Бакуго рукой спрашивал, куда ему направляться, чтобы попасть в мою комнату. Указав на витиеватую лестницу, я легонько ему кивнул, мол, направление верное. И снова вернул всё своё внимание на маму, которая так же не без интереса отвела взгляд в сторону, натыкаясь лишь на пустоту. На мгновение мне показалось, что она сейчас спросит, кого это я с собой привёл? — Ладно, пойдём я тебе чего-нибудь поесть разогрею, — примирительно погладила по голове, заманивая за собой на кухню. — Инко, это Изуку вернулся? — послышался неясный крик откуда-то со стороны мастерской. — Да! Блудный сын вернулся, — вторила она ему. — Надеюсь, ты устроила ему словесную взбучку? — Не без этого, — ухмыльнулась закрытой двери, — ладно, пойдём, — легко подтолкнула в плечо открытой ладонью. — Нет-нет, мам, я совсем не голоден. Пойду лучше к себе, а то что-то устал. Скептически зыркнул в мою сторону, меня всё-таки отпустили с условием сразу же явиться, как только заурчит в желудке — всё ещё переживала за меня, ведь я только недавно перестал температурить. По лестнице взобрался с небывалой ранее скоростью. Я пребывал в каком-то неописуемом восторге. Просто невероятно — его действительно не видела мама, только я. Забежав в комнатку, передо мной открылась интереснейшая картина: Катсуки, сидя на полу, и подперев одной рукой голову, скучающе поглаживал урчащую, как мини моторчик, Кин. Картина умилила. — Я смотрю, что Кин ты понравился — уже хорошо. Кстати, почему ты сидишь на полу? Ответом мне было привычное пожатие плечами — даже такой ответ меня вполне устроил. — Так... эм... чем займёмся? У меня не так много развлечений. Телек только в гостиной, никакими настольно-напольными играми тоже не обладаю... Хотя знаешь, я кое-что придумал! Покажу тебе своё главное сокровище. Пока я, забывшись, снова неясно бормотал себе под нос, Катсуки в это время пригрел у себя на коленках рыжулю, поглядывая в мою сторону, как на какого-то умалишённого. Конечно, я это предпочёл не замечать, ведь я уже загорелся идеей похвастаться своей недавней находкой. — Вот, моё сокровище, — продемонстрировав стоящую на столе печатную машинку, я горделиво улыбнулся, будто показывал гору золота. Никаких восторженных аплодисментов я и не ждал, но хриплого смеха никак не думал услышать. После чего словил восклицально-вопрошающий взгляд. — Не смотри на меня так, в наше время это несоизмеримая ценность, таких уже нигде не выпускают, — принялся защищаться я. Странно помахав кистью руки вправо и влево, он одним движением скинул с себя кошку, после чего направился в мою сторону. Внимательно осмотрев печатную машинку, принялся завинчивать что-то сбоку на корпусе. К слову, звук стоял страшный. — Каччан, а ты уверен... Договорить я не успел, так как Бакуго показал, что вальчик, с помощью которого закреплялась бумага, больше не шатается. — Ох, спасибо! Ты так ловко справился. Я, когда её только нашёл, долго не мог понять, почему она не работает, а оказалось, что в ней всего лишь не было чернил, — мой небольшой рассказ сопровождался хриплым смехом Каччана. "Мы на таких частенько друг другу письмеца писали в детстве", — написал он, как только добрался до блокнота. — Слушай, а ты хотел бы сейчас увидеть Тошинори? Ты не представляешь, как он вырос и... — в этот момент мне показалось, что самое время предложить что-то такое. Возможно, он скучал по дяде и хотел бы его увидеть. Беззаботная полуулыбка мигом сползла с его лица, являя на свет новую эмоцию — печаль. Неясно мотнув головой, он снова примостился на прежнем пригретом месте, а Кин, хитрюля, снова воспользовалась моментом и прыгнула на его колени. "Прошлое вспоминать тяжело, а воспринимать настоящее ещё тяжелее", — медленно начертал он. Будь я на месте Каччана, я бы тоже отказался от встречи. Думаю, что его можно понять, ведь всё-таки это ещё раз напомнило бы, сколько уже утекло воды. Катсуки лениво осматривал комнату, пока его взгляд не упал на кучку бумажек, лежащих на комоде — это были те несколько записок, которые он мне в первые дни присылал. — Всё никак руки не доходят выбросить их, — соврал я. Не хотелось признавать вслух, что я планировал их какое-то время хранить. "Я проснулся тогда возле него." — А? Я не совсем понял. "Дерево это дурацкое, с дуплом которое, я в первый раз возле него очнулся." — Что ты тогда в первую очередь сделал? Когда проснулся? — интерес с новой силой проснулся во мне. "Пошёл домой." — И ты..? "Жутко испугался. Я звал, а меня никто не слышал, я дотрагивался, а меня никто не чувствовал." Я с особым вниманием вчитывался в каждую новую строчку. "Осознание пришло не сразу. С того момента я старался больше дома не бывать. И в принципе вообще нигде, где могут быть люди." — Но меня же ты как-то заметил... "Ты себе представить не можешь, насколько был плаксивым в детстве", — раздражённо вскинул голову, видимо, вспоминая те времена. От прочитанного мне стало жутко некомфортно. Краска постепенно подступала к лицу. — Все дети плачут, когда маленькие. Хмыкнув, парировал: "Ты особенный, у тебя всё сверх меры" . Мурашки пробежали по телу, уши запылали. "Твоя мама оставила тебя в коляске на улице — воздухом дышать, а ты начал плакать. Такой рёв было невозможно не услышать, до сих пор не знаю, как твоя мама не всполошилась. Я всё ждал, когда ты успокоишься, а ты наоборот ещё сильней начал. Тут я не выдержал и подошёл к тебе", — пару раз встряхнув рукой, он продолжил писать: "Протянул к тебе руку, раскрывая лицо — не представляю как, но ты зарылся с головой в плед — и мигом успокоился, глядя на меня своими глазёнками. Знаешь, я сильно тогда удивился этому, ведь ты смотрел именно на меня, а не куда-то в небо." На этом моменте он прекратил рассказ — а так хотелось взахлёб читать дальше. — Так значит, мой плач привлёк твоё внимание... — многозначительно подвёл для себя итог. До сих пор как-то в голове не укладывалось, что Каччан всё это время был настолько рядом. "Я потом частенько на твой плач приходил. Ты с удивительной скоростью успокаивался." — А почему ты раньше не решался со мной заговорить? "Пытался, ты просто не помнишь." Эти слова повергли меня в шок. — Сколько мне было? Призадумавшись на миг, ответил: "Точно сказать не могу, но в первый раз около четырёх, а второй около шести." — Как я мог забыть?.. — раздосадованно спросил я самого себя, внутренне сокрушаясь над своей ненадёжной памятью. "Ты совсем малой был", — пожал плечами тот. — Почему ты не продолжил пробовать? — нахмурившись поинтересовался я. Бакуго неожиданно изменился в лице: губы сжались, брови сдвинулись к переносице, оставляя за собой множество морщинок, глаза глядели куда угодно, только не на меня. Реакция для меня была весьма неясна. От незнания сути, я мог задать не самый приятный вопрос, и, видимо, в этот раз был именно такой. — Надо поменять тебе блокнот, а то этот глядишь скоро закончится, а языком жестов общаться я не умею, да и как-то учиться не планирую, — решил немного разрядить обстановку я, тут же принявшись искать хоть что-то, на чём можно писать. Блокнотов, как таковых, у меня с собой не было, зато я обнаружил толстую тетрадь, которую сразу же протянул Каччану. Тот в свою очередь неохотно её принял и отдал взамен исписанный блокнот. Я уже знал, что ни в коем случае не выброшу его. Сладко зевнув и потянувшись, я уже хотел было продолжить Бакуго глянуть какой-нибудь фильм — я уверен, он многое хотел бы посмотреть из новья — но не успел я что-то пискнуть, как Катсуки быстро подорвался с места, хватая меня за торс и опрокидываясь вместе со мной на разобранный диван. Его глаза оказались близко-близко к моим, отчего я даже уловил в них своё испуганное отражение. Тяжело вздохнув, я с замиранием сердца ждал его дальнейших действий, уже принявшись фантазировать в своей кудрявой голове разные непристойности. Лукаво глянув на меня, он поднёс свою руку к моему лицу, невольно заставляя зажмуриться. Когда почувствовал лёгкий щелчок в лоб и лёгкость от того, что тёплое тело перестало нависать надо мной, то раздосадованно выдохнул. Смешливые искорки загорелись в карих глазах, когда он заметил мой расстроенный вид. "Деткам пора спать", — крупно написал он в пока ещё чистой тетраде. Не знаю, на что я рассчитывал, когда меня таким наглым образом повалили на кровать, но вот только не заявления о том, что время позднее, пора в кроватку. Долго препираться я не стал, скинул с себя футболку и завалился под одеяло прямо в шортах — светить своими боксёрами с изображениями мини супер героев не хотелось, в принципе, как и раздеваться под столь пристальным взглядом. Бакуго в свою очередь примостился на подоконнике. — Ты собрался там ночь коротать? — неуверенно полюбопытствовал я. Он лишь махнул в мою сторону рукой, мол, отстань и спи уже. Я долго не решался выключить ночник, всё ещё надеясь, что Каччан не откажется примоститься рядом со мной. Но, быстро осознав, что я уже начинаю палить девственную горячку, я быстро погасил единственный источник света и по самую макушку укутался в одеяло. Глаза, как назло не хотели закрываться, продолжая всматриваться в неясный силуэт, виднеющийся в окне. — Каччан, а ты точно никуда не уйдёшь? — сам удивился насколько по-детски прозвучал этот вопрос. Хорошо, что моего стыдливого румянца не видно. Развалившись на подоконнике, он лениво глянул в мою сторону, снова взял в руки тетрадь, недолго что-то в ней выписывал, после чего оторвал лист и, скомкав, кинул в мою сторону. "Спи давай, я буду охранять тебя от дурных сновидений, принцесса." Глянув ещё раз на Бакуго, я буквально нутром почувствовал его самодовольную ухмылку, и улыбнувшись самому себе, прикрыл глаза.

***

— Каччан, а о чём ты мечтал при жизни? Может , стоит попробовать исполнить твою мечту? Ранним утром меня разбудила неугомонная тушка Бакуго, плюхнувшаяся будто с разбега рядом со мной, отчего я, испугавшись, подорвался с дивана. Хриплый смех разбавил обстановку, позволяя отдать телу приказ "расслабься". "А ты готов исполнить мои мечты?", — горько усмехнулся, лёжа показывая чуть кривую запись. — Если это будет в моих силах, а если нет, то можно и взрослых подключить. В конце концов дядя точно не откажет. С момента моего пробуждения, мы так и не спешили вставать с кровати. И теперь было тяжело следить за продолжающими меняться эмоциями Катсуки. — Так что, Катсуки, какое будет первое твоё желание? "Я отказываюсь, это бред", — фыркнул, написал он. — Не говори так, я ведь рядом, смотри, — приподнявшись на локте, я с нарастающей внутри тревогой, заглянул в прикрытые глаза Катсуки. — И я не собираюсь тебя бросать, я хочу тебе помочь, так что позволь мне это сделать. Наши взгляды встретились. Я впервые не разглядел в чужих глазах неконтролируемой злобы, которая иногда отображалась в них — только ничем неприкрытый интерес и капельки искрящегося задора, словно он уже что-то предвкушал. На мгновение отведя взор, он ответил: "Я никогда не целовался". — Правда? Ох... Это желание будет трудно исполнить, ведь, знаешь, девчонок знакомых у меня здесь нет, да и тем более, они тебя не увидят... Хотя, ты мог бы и сам их чмокнуть... Нет, это будет выглядеть странно, — от собственного же смущения, пришедшего так же неожиданно, как и заявление Каччана, я снова начал лепетать неясные, быстро меняющиеся мысли, лишь бы только как-то отвлечь начавшую в одночасье работать фантазию. "Это не обязательно должна быть девчонка", — разрушив мой словесный поток этой записью, он тем самым только ухудшил ситуацию, предавая ей небывалой двойственности. Сомнение в виде мысли: "я мог не так понять и принять на свой счёт" — отрезвила сознание. — Каччан, я... не понимаю... А-а, ты снова подшучиваешь надо мной, хорошо, я оценил, — неловко рассмеялся я, судорожно желая, чтобы это была действительно простая забава. "Это не шутка", — с серьёзным видом, опроверг он мои мысли. Мурашки пробежались по коже. — А-а... Тогда кого бы ты хотел... ну... поцеловать? От напряжения тело будто окаменело, неловкая ситуация только подливая огонь в разбушевавшиеся внутри чувства, холодная капля пота скатилась к виску. Тысячи мыслей проплывало в мозгу с ужасающей скоростью. Волнение возросло в разы, когда Каччан многозначительно зыркнул на меня. Осознание ошарашило. Я даже не мог и надеяться, что скрытые, потаённые мысли могут прямо сейчас исполниться. Ладони в миг покрылись лёгкой испариной, температура тела как будто бы перешла границу с меткой "сорок". — Каччан, если это твоя мечта, то я... я... — больше не было сил смотреть ему в глаза. — А как... Давай тогда, я даже не знаю... Мою напряжённую тушку одним быстрым движением опустили на лопатки, нависая сверху. Вот он, этот таинственный час. Можно ли сказать, что и моя мечта сейчас осуществится? Каччан был мне небезразличен ещё с того самого памятного момента, когда я впервые приметил его нескромную персону, а прямо сейчас, объект моих потаённых мыслей нависает надо мной с одним весьма очевидным желанием. Когда его руки коснулись с обеих сторон моих щёк, я зажмурил глаза, готовясь к чему-то неописуемо приятному, сладкому, упоительному. Миг и я уже чувствую его горячее дыхание на лице, невольно губы начали тянуться навстречу к другим. Только вот они так и не дошли до своей цели. Аккуратное, мягкое и незамысловатое трение почувствовалось на самом кончике носа, словно пёрышком провели. Смешливые искорки с новой силой заиграли в карих глазах, когда я раскрыл свои. Отстранившись и дотянувшись до тетради с ручкой, пояснил: "Я же не уточнял, какой именно будет поцелуй". — Да... действительно... Ну, я надеюсь, тебе понравилось?.. Эм, то есть... — напавший было ступор не собирался меня отпускать. Я лишь размышлял о том, что снова надумал себе всякого, отчего даже стало совестно. "Что ты успел себе надумать в кудрявой голове?", — будто прочитав мои мысли, поинтересовался Каччан, прозорливо вглядываясь чуть ли не в душу. — Да ничего такого, что ты... — руки в защитном жесте протестующе замахали в воздухе. "Моё желание исполнено, но, как видишь, ничего не произошло", — заметил тот, снова заваливаясь на свободное место рядом со мной. — Может, это было не совсем то желание? — немного придя в себя, я уже мог вполне здраво мыслить. "Изуку, скажи, почему ты так желаешь мне помочь? Честно, я до сих пор удивлён, что ты согласился исполнить моё желание." Раньше я даже не думал об этом, но теперь, когда вопрос был задан, мне следовало было как-то на него отвечать. — Я обещал помочь. "Только в обещании дело?" Наши взгляды снова встретились, не было в них уже весёлых искр, только смятение и глубокая печать. Я догадываюсь, что он хотел бы от меня услышать, это очевидно, вот только я сам не был готов произнести множество слов вслух. Мне стало страшно, страшно услышать в ответ этот хриплый смех и возможное "идиот". Мои чувства, они такие хлипкие, что я даже сам не уверен в них. — Да, — более не раздумывая, чётко произнёс я. Он как-то удовлетворённо кивнул головой, но при этом даже невооружённым взглядом можно было заметить ничем неприкрытую грусть. Непривычная для нас тишина давила на уши, позволяя услышать скользящие мысли. Для себя я уже успел понять суть такого странного, до нежного румянца на щеках, смущающего желания, загадочного Катсуки — своеобразная проверка моей искренности в сказанных словах. Я обещал ему помочь любыми способами, которыми только смогу воспользоваться. Осознавать не только телом, но и душой то, что я действительно был на многое готов пойти ради помощи Каччану, вынуждало меня пребывать в какой-то несвойственной апатии. Ведь, если брать во внимание наше недолгое знакомство, то чувство смятения, вызываемое полной отдачей практически незнакомому человек, да ещё не совсем обычному, было весьма уместно в сложившейся ситуации. Я слишком быстро принял ту действительность, которая так неожиданно предстала передо мной. Быстро привязался, быстро принял, быстро всё осознал. Всё в нашем странном тандеме происходит быстро, мимолётно. На данный момент я зациклен на оказании так называемой помощи, но вот совершенно не смыслю, как её оказать. Парадокс. Мои суждения являются лишь поверхностными догадками, взятыми из прочитанных книг и кинематографа, но ведь я даже не могу представить насколько эти сведения правдивы. Зов сердца не помогает, здравые суждения путаются между собой и затмеваются множеством противоречивых вопросов, главный из которых в последнее время: "А хочу ли я помогать?". А следом: "Стоит ли так сокрушаться ради Катсуки?" Да, хочу, и да, стоит. Но страх, который в минуты слабости начинает прокрадываться в душу, всё ещё заставляет задаваться теми вопросами. Я даже боюсь принять этот страх, страх того, что не хочу из-за своей помощи лишиться Каччана. Подобные эгоистичные мысли чужды мне, они лишь подливают масло во внутренний огонь. Я понимаю, что должен трезво мыслить, трезво смотреть на вещи, но разыгравшиеся, как малые дети, новые чувства только запутывают и не дают сконцентрироваться. Чужая ладонь, промелькнув несколько раз перед глазами, вывела из бури размышлений. "Знаешь, я тогда так и не нашёл кое-что", — последовала записка. — Ты имеешь в виду тот самый вечер? — заторможено переспросил я. Кивок. — Это твоё новое желание? Кивок. — Тогда предлагаю немного прогуляться. Изогнув губы в жалком подобие улыбки, а после встав с дивана, моя тушка принялась заторможено приготавливать себя к походу. Рюкзак был всегда наготове, со всеми приблудами, которые могут пригодиться в пути. Мельком глянув за окно, приблизительно прикинул насколько сегодня предстоит жаркий день — даже утренние лучи, пробивающиеся через пышную крону дерева, будто обжигали кожу. — Сегодня будет жарковато... Каччан, а ты чувствуешь жар или холод? "Чувствую всё, как и при жизни", — крупный шрифт замельтешил во весь белый лист. — Удивительно... Во избежание расспросов со стороны родных, мне пришлось с ними позавтракать. Как назло куски ароматных блинов застревали на пол пути к желудку — знать, что тебя прожигает взглядом ждущий тебя человек, аппетита никак не прибавляло. Пережив парочку вопросов о моём самочувствии, я, предварительно объяснив, что тороплюсь на встречу, быстренько собрал свои вещички и, поманив рукой Катсуки, вышел из дома. — Так, а что мы будем искать? "Одно растение". — Как оно выглядит? "Я не знаю его названия, но у него очень сладкий запах, медовый". — Ты... Тогда его и искал? Кивок. — А как ты про него... ну... узнал? Ты же даже не знаешь, как оно называется. "Это всё отец. Он как-то рассказывал, что часто встречал такое растение, вот мне и захотелось найти его — проверить, будет ли оно пахнуть так же, когда мы его засушим". Его незамысловатое "мы" согрело душу. — Где будем искать? "В лесу вырублена просека, образовалась полянка. Это полевое растение, насколько я понял". — Полагаю, мы будем ориентироваться по запаху? — фраза невольно заставила усмехнуться. Подхватив мою мимолётную улыбку, Каччан согласно кивнул. Солнце, не зная пощады, палило во всю свою могучую силу. Во время стремительного передвижения капельки пота всё чаще, объединяясь в один тонкий ручеёк, скатывались по, будто раскалённому, телу. Душно. Я уже практически задыхался, перед глазами всё плыло, но видя впереди себя Бакуго, с небывалой лёгкостью обходящего разные торчащие из земли корни и небольшие камни, я буквально заставлял себя идти дальше. С каждой секундой всё сильней корил себя за недальновидность — даже воды не прихватил с собой. Опираясь только на примерное знание запаха растения, было сложно его отыскать среди ароматов трав, деревьев, грибов. — Может, ты знаешь ещё какие-нибудь опознавательные приметы? Мы блуждали около получаса по пёстрой полянке окружённой будто защищающими её высокими и могучими деревьями, но кроме резко пахнущих белёсых ромашек, разноцветного клевера, каких-то причудливым образом изгибающихся вьюнков и прочих сорняков — так ничего нужного не обнаружили. Катсуки с нескрываемым раздражением блуждал по полянке, подобно какой-то ищейке, нюхая любое цветущее растение, и каждый раз брезгливо фыркал — вызывая у меня тем самым улыбку — когда запах не подходил по критериям. — Мне кажется, мы с тобой не там ищем. Будто не желая меня слушать, он по прежнему продолжал заниматься своим незатейливым делом. Неисправимый упрямец. — Случается, что корни растений... Я так и не успел похвастаться своими глубокими познаниями в науке-ботанике, когда Бакуго одним резким движением руки приказал помолчать. Возмущение приглушалось любопытством. Неужели нашёл? Самодовольная улыбка, плавно расплывшаяся на чужом лице, ответила на мой немой вопрос. Подойдя ближе, я действительно почуял этот упоительный сладкий запах, который со всей уверенностью можно было назвать даже вкусным и манящим. Обманутый желудок отозвался лёгким бурчанием. Крохотные капельки вязкой жидкости, располагающиеся точнёхонько в самой сердцевине маленького жёлтенького цветочка, соблазнительно переливающиеся, как дорогие камни, заманили к себе не только мелких мошек, шмелей и ос, но и двух блуждающих искателей прекрасного. Рука сама по себе потянулась к той самой заветной капельке, в надежде сохранить на пальцах умопомрачительный аромат. Вязкий, липкий нектар перекатывался на пальцах подобно капельке женских духов. К сожалению, запах терял свою необъятную силу как только начинал впитываться в поры. Катсуки не отнёсся к растению с таким же трепетом, как я — пару раз глубоко вдохнул, удостоверившись в том, что это именно нужная находка, сорвал толстый стебель с ветвистыми ответвлениями, на кончиках которых пучками красовались мелкие цветы и с каким-то особенным облегчением выдохнул. Коварные чёртики заплясали внутри, подвигая меня на юношескую глупость: воспользовавшись замешательством своего сотоварища, я безжалостно рванул самый пышный пучок жёлтиков и одним ловким движением переместил их в пшеничные волосы. Эти самые чёртики возрадовались, а вот мой удивлённый друг совершенно нет. Затишье перед бурей в виде сощуренных глаз напротив прервалась штормом, сопровождающим за собой моё сокрушительное падение навзничь на разномастную траву. Я без умолку хохотал, пока пытался скинуть с себя Каччана — что было совершенно бесполезно — он мстил мне самым коварным из способов: щекоткой. Тело начало сводить жуткой судорогой, а я уже даже не надеялся спастись. Пытка неожиданно прекратилась, но надо мной всё так же нависал Бакуго. Я тяжело отдышивался, иногда непроизвольно посмеиваясь из-за своей позорной беспомощности, пока Катсуки снова принялся вытворять что-то из ряда вон выходящее. — Что ты..? Чёлка мерно переплелась с плотным стебельком ароматного цветка — Каччан постарался на славу, украшая мой невинный образ. Теперь у меня было что-то вроде декоративного ободка, какие часто носят девчонки. — Спасибо. Не удержался я, наконец, фокусируя взгляд на своём мучителе — растрёпанный, по-настоящему весело улыбающийся, с заводными искорками в глазах, со цветком, свисающим с чёлки, грозящимся в любой момент упасть. Миг и цветок снова переплёлся воедино с мягкими волосами цвета согретой ярким солнцем пшеницы. Моя выходка смутила нас обоих, отчего мы поспешили отстраниться друг от друга — хотя сейчас этого хотелось меньше всего. — Давай придумаем ему название? Может, что-то вроде "медовик" или "медовница". С любопытством поглядывая на цветок, свисающий прямо на глаза, я уже знал, что буду дорожить им и хранить его подобно самому дорогому сокровищу. Громкий цокот языка развеял мои романтические мысли: Катсуки, нахмурив тонкие брови, выискивал в причудливых зарослях предусмотрительно откинутой в сторону тетради, а когда его край показался неподалёку, скорёхонько начертал: "Надоеда". Проигнорировав грубое, но порой оказывающиеся наиболее точным определением одного из моих душевных состояний, я всё так же продолжал размышлять над названием: — Или... Ой, Каччан, а что это там? Моё внимание резко переключилось на еле слышное шуршание где-то совсем близко, будто кто-то совсем маленький пробирался сквозь травяную чащу. Мы замерли, дожидаясь появления нашего весьма незваного гостя — это мог быть кто угодно и не хотелось бы, чтобы это оказалась какая-нибудь ядовитая змея. Кажется, не я один опасался такого исхода, ибо в чужих сосредоточенных глазах промелькнула ровно такая же мысль. Оно раздражённо фыркало, ловко перебирало своими коротенькими лапками, причудливо водило длинным носом, принюхиваясь, и поблёскивало влажными бусинками-глазами. — Это же ёжик? Видимо, он пришёл на запах. По-детски восторженно отрапортовал я, наблюдая за лесным жителем. Каччан несоизмеримо резко поменял позу, отчего наш гость принял оборонительную стойку — сжался в комок и принялся злобно пыхтеть. — Знаешь, Каччан, а вы с ним чем-то похожи: вы оба кажетесь милыми, но в любой момент можете начать фыркать и возмущаться, вооружаясь своими колючками, и так же вы оба соблазнились сладким запахом этих цветов. От собственного заявления и подобного сравнения я весело засмеялся, ещё больший хохот на меня напал, когда я заметил с какой особой неприязнью на меня зыркнул Бакуго. Ассоциация здорово подходила. Ёжик всё так же пыхтел, когда я, крадучись, стал приближаться к нему. Он строптиво взбрыкнул, подобно вороному коню, и шипел, как дикая кошка — ладонь лишь еле-еле коснулась его острых колючек. Хотелось взять его на руки, посмотреть какой он — раньше мне не доводилось видеть их так близко. Ухватившись покрепче за острые иголочки, я аккуратно переместил его на ладонь пушистым пузиком кверху. Насупившаяся мордочка еле-еле выглядывала из-за длинной шёрстки, коротенькие лапки умилительным образом сложились в защитном жесте. Кожу безжалостно начало жечь, когда иголочки впились глубже, будто в самые поры. Или быть может, это от самого зверька исходил подобный пылающий жар. Тёплое дыхание коснулась шеи — Каччан подобрался совсем близко, тоже разглядывая лесное чудо. Зверёк, будто почувствовав ещё одного зрителя, ещё больше скукожился, отчего иголочки сильнее впились в ладонь. Поморщившись, мне пришлось скоро опустить его обратно — когда его тушка снова приземлилась на землю, он ещё какое-то время лежал, затаившись, после чего, поняв, что он свободен, быстро-быстро покинул пропахшее мёдом место. Кровь под кожей забагровела, пульсировала, жглась — даже такие последствия стоили полученного результата. — Жаль, мне нечем было его угостить. Неприятные ощущения ушли на второй план, когда чужая рука, легко, касаясь лишь мягкими подушечками пальцев, провела по воспалённой коже, оставляя за собой полоски щекочущих мурашек. Особенный трепет, с которым нежно оглаживали мою руку, вызвало целую бурю противоречащих чувств, пробудивших как неминуемое возбуждение от самого процесса, так и нежелательное табу, которое своевольно царствовало на задворках разума. С мучительно долгую минуту я томно вздыхал, пытаясь заглушить внутри неминуемый игривый огонёк. Особенный ажиотаж спал, когда рука прекратила свои плавные лечебные движения. От испытываемой неловкости, я даже не решался взглянуть на Каччана, который в свою очередь принялся выбирать новый стебель цветка — оный появился прямо перед самым носом с немым приказом: "нести тебе". Давно ли между нами появилась такая своеобразная искра со всеми присущими ей последствиями в виде девственного смущения вперемешку с каким-то потаённым желанием? Насколько слеп я был всё это недолгое время? Обратный путь до дома сопроводился моим лепетанием о красоте насущной; в пшеничных и чёрных с зелёным отливом волосах по-прежнему ярким пятном выделялись жёлтики, привлекая внимание не только своим цветом, но и чудесным ароматом. Любопытные трудяги-пчёлы вились вокруг нас, желая испить сладкого нектара. Одна из них норовила сесть мне прямо на нос, но встревоженная рука одного хмурого с лёгкостью смахнула её, оставляя ни с чем. Чужая непреднамеренная забота дёрнула за тонкую струнку, запуская тем самым сложный, никому до конца не познанный механизм. Дом встретил нас глухим скрипом входной двери — никого не было и маминой машины тоже. Неизменная записка, по своему обыкновению висевшая на холодильнике, поведала об отъезде двух взрослых с обещанием в скором времени вернуться. — Мы могли бы глянуть какой-нибудь фильм, пока дома никого нет, как тебе идея? На моё предложение ответили заинтересованным кивком, но указав на стебель так и покоящийся в моих руках, напомнили о незаконченном деле. Найдя в гостиной на книжной полке собрание рассказов незнакомого мне автора, мы, предварительно подложив несколько листов бумаги, запечатали в нём на неопределённый срок ароматный стебелёк — дело сделано. — За последнее время вышло в свет достаточно много интересных фильмов, я даже не знаю, что предложить в первую очередь. Растеряно почесав в затылке, я с каким-то особым трепетом переключал каналы включённого телевизора, надеясь наткнуться на самый лучший из фильмов, только вот, как назло, ни один из них никак не находился. Переключив в очередной раз канал — тут же во весь экран торжественно разместилась широкая улыбка одного из самых известных блюстителей порядка сие мира. — Это же Всемогущий! Не удержался я от восторженного клича. Крепко ухватившись за край шорт, меня повалили на взвизгнувший под моей тушкой диван. — Будем смотреть? Не без удивления поинтересовался я, заглядывая в карие глаза напротив, ища в них подвох — лишь детский огонёк заплескался где-то в глубине. Мне оставалось только радостно визгнуть подобно какой-нибудь девчонке-фанатке: мы будем смотреть один из самых моих любимых сериалов о супергерое с Каччаном, который так же заинтересован в этом — о чём можно было ещё мечтать? Развалившись поудобней на мягком диванчике — кто-то совсем наглый улёгся мне на ноги — мы потратили несколько часов на просмотр великих подвигов всесильного человека. И, казалось, каждый думал: "хоть бы эти минуты продлились вечность".

***

— Вон то похоже на слоника. "Какое?" — Ну вот, глянь. "Это даже близко на слона не похоже". — Тогда на что? "Скорее, на змею, выползшую из пещеры". Вечер мы коротали на улице, валяясь в свежескошенной траве, попахивающей терпким зеленоватым соком и минутами угасающей жизни. — Вон, посмотри, там ноги, это ухо, а это хобот. "То, что ты называешь хоботом и есть та самая змея". — Упрямец... всё равно я думаю, что это слоник. Крупные белые облака проплывали над нами настолько низко, что казалось, протяни ты сейчас руку, и сможешь коснуться их. Они принимали причудливые формы, которым наш мозг под средством неугасимой фантазии придумывал различные ассоциации. Бесформенные, казалось бы, облака принимали обличие рыцарей, скачущих на своих верных вороных конях, отправляясь на скорую помощь одной безрадостной русалке-несмеяне, сидящей на отвесной скале в ожидании своего очаровательного принца, где-то выше пролетел альбинос-сокол, пристально следящий за округой, выискивая хоть какую-то добычу в виде маленькой мышки, приютившейся за белой стеной пушистого облака. Небо манило, привлекая к себе взор. Было действительно до умопомрачения уютно проводить время на свежем по-летнему согретом воздухе рядом с иногда кажущимся нереальным, эфемерным человеком. Знать, что ты можешь с ним поделиться своими размышлениями — какими бы они не было, знать, что то не один проживаешь эти томительные минуты. Знать, что ты так же ему нужен, как и он тебе. — Слушай, я тут подумал, а что если всё дело в дереве? Ты же возле него как раз и очнулся. Давай мы его... срубим! И тогда ты точно освободишься. На последних сказанных в пылу словах, внутри что-то протестующе ёкнуло. "Глупая затея", — мечтательно задумчивое минутой ранее лицо преобразилось, став хмурым. — Я уверен, что в этот раз у нас всё получится. Язык совершенно противоречил тому, что чувствовало в последнее время сердце. Но данное когда-то обещание требовало своего исполнения. Бурчание со стороны Каччана не прерывалось весь тот недолгий путь до сарая, где мы держали все садовые принадлежности. Ножовка отыскалась под завалом из резной доски вперемешку с ржавыми молотками без ручек, шпательками и кучкой другой железной бесформенной дребедени — самый настоящий беспорядок. "Ты собрался вот этим пилить вот это здоровое дерево?" — с ни чем неприкрытым скептицизмом полюбопытствовал Каччан, лениво поглядывая то на дерево, то на моё орудие труда. — Топором махать я ещё не могу так ловко, как дядя. Отчего-то обманчиво весело отозвался я. На сердце снова скреблись, будто задорно играясь, кошки, доставляя немыслимую боль, передаваемую по нервным ниточкам прямо в мозг. А что если в этот раз действительно всё получится и Каччан уйдёт..? Беспокойные мысли трубили в голове подобно похоронному маршу. Я хочу помочь Бакуго, я обещал, но так же совершенно не желаю терять его — в последнее время он стал нужен, как глоток свежего воздуха в душном, раскалённом до бела помещении. Ствол не такой и широкий, но сил со своей печальной гибелью он вытянет из меня достаточно для того, чтобы после можно было с уверенностью сказать, что я полностью истощён. Наметив удобную для спила высоту, я, надавив на ручку, сделал первый небольшой рубец. Казалось, что алая горячая кровь вот-вот хлынет из раны, но наваждение быстро пропало, когда за спиной послышался насмешливый хмык. "Я обещал, я должен это сделать", — думалось мне, когда я, воспрянув духом, принялся умерщвлять безобидное дерево. В данный момент я собственными руками уничтожал то, откуда мы пришли — наше забавное, навсегда оставшиеся в памяти, знакомство, наш общий, но не долгий занимающий пост, "почтовый ящик". Казалось, если я избавлюсь от этого прошлого, придёт куда более приятное настоящее. Но вот, наступит ли оно, если сейчас, по моей собственной оплошности Катсуки пропадёт? Уйдёт и не вернётся. Хруст, ошеломляющий звук ломающихся веток и оглушительный удар о мягкую землю, охотно принявшую в свои объятия нового погибшего. Дерева больше нет. Обманчивая пустота напала, подобно самым коварным захватчикам. Кажется, я уже заранее начал жалеть о содеянном. — Да, ты был прав, Каччан, ничего такого я не заметил... — задумчиво пробубнил я, разглядывая палое дерево. Позади уже не слышалось нетерпеливое скрябанье ручки, грозящей отобразить пару веских слов в мою сторону. — Каччан? Хмурого нигде не наблюдалось — пришлось несколько раз обвести округу взглядом, чтобы наверняка в этом удостовериться. Было ли это очередной шутливой выходкой с его стороны, или, быть может, данное мной обещание уже вполне реально назвать выполненным, до конца завершённым? — Эй, не шути так... — понадеялся вдруг я на обычный розыгрыш, всё так же оглядываясь по сторонам. — Каччан... Со всей уверенностью могу сказать, что я буквально начал слышать противный писк у себя в ушах, оповещающий о нелёгком ступоре. Ноги будто вросли в жирную, травянистую землю, ладони то сжимались до жутких отметин в виде полумесяцев, то разочарованно разжимались, глаза бездумно смотрели вдаль — неужели потерял, неужели это конец? Первый шаг был самым тяжёлым, второй — уже чуть легче, третий — и я уже бегу. Куда? Бездумное метание от дерева к дереву лишь только усугубляло моё душевное состояние. Казалось бы, мне следовало было радоваться — я помог человеку, выполнил своё обещание, но вот разум, успевший настолько привыкнуть и привязаться к неутомимой персоне, напрочь отказывался принимать какой-либо факт. Остановка, тяжёлая одышка, слёзы наполнили глаза. Потерял. Потерял-потерял-потерял. Сильно схватился за взмокшие от пота у висков волосы. Больно. Подобная боль не заставляет мыслям встать на место. Момент, и я ничего не вижу — видимо, слёзы полностью затмили взор. Первые капли рухнули вниз. Темнота так и не ушла. Я же не мог ослепнуть... Осознание промелькнуло подобно молнии, за которой вскоре грянул гром. — Каччан... Прикасаюсь к чужой руке, убираю её с глаз, разворачиваюсь, и прежде чем рухнуть в тёплые, такие нужные сейчас объятия, ловлю ошеломлённый с крупицей чрезмерного беспокойства взгляд. — Никогда... Слышишь? Никогда так не делай! Ты же... ты... так сильно меня напугал. Прижимаясь к ставшему настолько родным Катсуки, я не сразу понял, что рука, сжимающая в кулаке лёгкую ткань чужой одежды, не проходила насквозь, как это бывало раньше — я чувствовал подушечками пальцев каждую маленькую ворсинку, впивающуюся в кожу. — Каччан, смотри, она не проходит насквозь. Я... я не понимаю. Перебирая пальцами мягкую ткань, я с упоением понимал, что теперь в любой момент и сам смогу коснуться Бакуго. Рука будто сама переместилась чуть правее, где должно быть сердце. А вдруг оно по-прежнему отбивает жизненный ритм? Место нашлось, только вот отсутствие какого-либо движения снова невольно напомнило о всей странности пребывания здесь Катсуки. Бакуго резко отстранился от меня, заставляя тем самым снова почувствовать небывалый зимний холод, затем в привычном жесте свёл брови к переносице, после чего написал: "Ты прямо стараешься от меня поскорей избавиться?" Подобный наболевший вопрос поверг меня в шок. — Что ты имеешь в виду? Я не избавляться от тебя хочу, а помочь тебе! Что ты вообще... говоришь такое... Я... "А нужна ли мне эта помощь?" — Конечно, нужна. Ты же... ты здесь не по своей воле. Глаза встретились с другими, понимание настало без каких-либо дополнительных пояснительных слов. "Я вот уже не хочу уходить". — Каччан... А как же... как... "Как я могу тебя бросить, глупый?" Казалось, высохшие слёзы снова с небывалой силой хлынули из глаз. "Ты нужен мне".

***

Жарко — всего лишь одно слово, зато, сколько ощущений и впечатлений всплывает после него. Второй месяц лета по достоинству считают самым жарким — и он в свою очередь носит это звание с царственной важностью разноцветного павлина. Спасающихся от зноя и палящего солнца людей начинает магнитом тянуть ближе к прохладной воде — к речкам, к прудам и озёрам. Так, наше спрятанное под пышными кронами высоких деревьев озеро притянуло в свои крепкие объятия двоих, погибающих от жажды, юношей — меня и отчего-то более угрюмого, чем обычно Бакуго. — Тебе от жары голову напекло? Чего такой кислый? Несколькими минутами ранее мы вышли из пропахшей тиной и наполненной головастиками воды — прохладные капли высыхали на загорелой коже спустя несколько мгновений, тем самым снова лишая организм драгоценной влаги. Пометавшись на одном месте в поисках заветной тетради, написал: "Никогда не переносил жару". Даже призракам нынче приходится нелегко, чего уж тут говорить о живых? — Можем ещё раз искупаться, если хочешь? Вяло отмахнувшись рукой, плюхнулся на землю. — Ладно тебе, пошли, — многозначительно отвернулся от меня. — Как пожелаешь. Долго уговаривать я не стал, немного разбежавшись по поскрипывающему мостику, нырнул сразу в самую середину озерца. Волосы под натиском воды снова распрямились, тело стало в разы легче и ловчее, ног касались юркие хвостики проплывающих в беспокойстве рыб, потоки холодной ключевой воды перемешивались с теми тёплыми, которые уже были нагреты горячими лучами. Воздуха стало не хватать и я, вынырнув из воды, прокричал: — И зря ты отказался! Выглядывающий что-то с берега Катсуки, казалось с облегчением выдохнул, заприметив мою макушку. В последнее время он всё чаще ругался на меня за мою беспечность, приправляя и подсаливая это словами о моей скрытой идиотии и придурошности — я предпочитаю расценивать это как проявление своеобразной заботы и причудливого беспокойства за мою душу, а не как повод лишний раз меня обозвать. Выбирался из воды я уже с довольной улыбкой — угрюмое выражение лица Каччана здорово забавляло. А сменившийся, хмурого на неприкрыто пристальный и заинтересованный, всматривающийся никак иначе куда-то ниже моего лица, взгляд, заставило призадуматься. — Ко мне опять головастики прилипли? Их тут водилось несоизмеримо много и они любили греться на солнышке неподалёку от берега, так что неудивительно, что я мог парочку словить. Оглядев себя — ни одного не обнаружил. Когда я перевёл взгляд на Бакуго, он уже вглядывался в притоптанную траву под ногами, и я готов был поклясться, что тот румянец, заигравший у него на щеках, явно не от жары появился. — Эм... давай разожжём костёр? После нашего всепоглощающего откровения, пришедшего к нам около полутора месяца назад на памятном месте возле умерщвлённого мной дерева — за сруб которого я после получил грандиозную взбучку от взрослых — в наших дружеских отношениях что-то с треском надломилось, являя наружу неопределённо новое, будоражащее, волнующее, будто прятавшееся в самой глубине, чувство, пленяющее помутившийся в миг разум. Преображение вытягивало на свет томные заинтересованные взгляды под светом угасающего жаркого солнца, незатейливые беседы под светом дивной принцессы-Луны, случайные-неслучайные прикосновения, закрывающие от безжалостного порой ветра, полевые цветы, вплетаемые каждый день в волосы, заботливые и нежные ухаживания. Каждый из нас понимал и чувствовал эти, пришедшиеся по вкусу, изменения, но никто не пытался и даже не надеялся в них разбираться и искать причины появления — мы негласно приняли их такими, какими они к нам пришли. — Так, думаю, самое время пожарить сарделек. Взятый в наше небольшое путешествие рюкзак хранил внутри вещи первой необходимости, включающие в себя: упаковку спичек, несколько бутылок питьевой водицы, лёгкий перекус, перекись водорода, перочинный ножик и… одну важную вещь… — Я забыл взять бумагу... — раздосадовано проныл я, ещё раз проверяя содержимое рюкзака. Вокруг даже сухой травы не было, чтобы использовать её заместо бумаги. — Отстой. Совсем рядом послышался звук рвущейся бумаги — Каччан, с самодовольным видом, отрывал исписанные листы из тетради. — Нет-нет, оставь, не надо! В мгновение ока, оказавшись возле Бакуго, я без особого труда выдернул у него из рук несколько драгоценных листов, уже начиная сокрушаться над тем, что не удалось сохранить их в первозданном виде — край был похож на витиеватое кружево на женском платье. — Это даже не склеишь теперь… Словив чужой вопросительный взгляд, кричащий: "зачем тебе понадобились отдельные фразочки?" — я неожиданно забеспокоился, смутился, занервничал — в мои планы не входило делиться с Каччаном тем, что я собираюсь хранить эти записи. — Э-э… Как бы сказать… — упавшая на глаза кора, вышла в роли моей спасительницы. — Давай попробуем разжечь этим? С небывалым энтузиазмом принявшись разводить костёр из заранее подготовленных сухих веток, я всё думал насколько глупо и крайне необдуманно поступил. Небольшой огонёк, подобно маленькому солнышку, разгорелся в считанные минуты — языки его жёлто-оранжевого пламени завораживающе танцевали на мховых веточках, стаптывая голубой подошвой кору. — Так, огонь у нас есть, осталось только приготовить еду. Поставив напротив друг друга две палки с разветвлёнными в стороны концами-рогатинами и проколов остронаточенным концом нашего импровизированного шампура, сделанного из более толстой ветки, парочку мясистых сарделек, водрузил это добро на не совсем надёжную конструкцию. — Ну вот, теперь у нас... Фраза так и не успела завершиться, когда Катсуки с невозмутимым выражением флегматичного лица демонстративно кинул в огонь тетрадь, которая, поддавшись вспыхшему в миг пламени, принялась, скукожившись, гореть. — Каччан, зачем ты это сделал? Зачем..? Она же... она теперь... Не раздумывая, я кинулся вытаскивать из палящего ада свою драгоценность — она всё так же продолжала пылать прямо у меня в руках, пока я отчаянно пытался сбить пламя. Только когда полуистлевшая бумага повстречалась с, давно не видящей воды, травой — перестала гореть окончательно. — Зачем..? Зачем же ты..? Слёзы неуёмной обиды скопились у самой каёмки глаз, которым я наотрез запрещал скатываться вниз. На истерзанную бумагу было даже больно смотреть — контур тетради приобрёл протлевшие оранжеватые пробоины, чёрные подпалённые дорожки виделись тут и там, большинство надписей хоть и уцелели, но некоторые из них уже никто и никогда прочесть не сможет. Какой-то надрывный, судорожный скрежет не сразу усвоился в мозгу, пришлось несколько раз прокручивать услышанное в голове, чтобы разобрать отдельные слова: — Ты... не дол.. жен... Взглянув на корчащегося в болях Катсуки, не подумав, выкрикнул: — Что не должен? Каччан, что не должен? Я мгновенно пожалел об этом, когда словно сам почувствовал всю ту боль, которую сейчас испытывал Бакуго. Я уже хотел было запретить ему произносить хотя бы ещё одно слово, когда Катсуки требовательно махнул рукой: "не перебивай". — При... вязыв... аться к... вещам. —Но они дороги мне! Ты даже представить себе не можешь насколько! А ты... взял и... Солёная предательская жидкость больше не желала слушаться моих приказов, отчего сокрушённо, разбиваясь по пути о контур губ и кончик носа, падала вниз. Через водную пелену я разглядел лишь размытый контур приближающейся ко мне фигуры, после чего тёплая рука коснулась голой кожи груди, будто указывая на быстро бьющееся сердце. — Каччан. Раздосадовано уткнувшись хлюпающим носом в чужое плечо, я, не удержавшись, разрыдался, зарываясь всё плотнее в кожу пропитанную запахом терпкой травы, знойного летнего солнца и чего-то такого непривычно горелого, чего раньше никак не замечалось чутким носом. — Чёрт! Они горят! Неохотно отстранившись, я мигом метнулся к пылающему жаром костерку, который, набравшись сил, разгорелся до жгучего пламени. Моя простая, но крепкая конструкция вот-вот потерпела бы фиаско, полностью прогорев под натиском неуёмного огня, если бы я, шипя, как кошка, и злостно стискивая в один ряд зубы, не схватился за горящую подобно факелу острую палочку с двумя, обгоревшими до чёрных угольков, сарделек, вытаскивая их из огненного жара. — Чертовский отстой! На мою злостную тираду смотрели, чуть ли не с открытым в удивлении ртом. — Ты это чего? В недоумении полюбопытствовал я, и только спустя пару секунд, когда меня наградили возмущённым взмахом двух рук, на меня снизошло озарение. — Да ну брось, это даже не матерное слово. Принялся тут же отшучиваться. Только вот моему зрителю было совершенно не смешно — сократив между нами расстояние, он больно щёлкнул по лбу, сопровождая свои действия неуёмным бубнёжем. — Ладно, понял, больше не буду. Призадумавшись над фразой, сказано с таким трудом, моим драгоценным и заменимым другом, я осознал, что вся моя недолгая жизнь сопровождается привязыванием к чему-то или к кому-то. Мне по душе хранить памятные для меня вещи: вроде того же стебелька, который в первый раз вплёл мне в волосы Каччан или исписанный им же блокнот — так ещё много вещей можно перечислить. Я прекрасно понимаю, что если лишусь хотя бы одной, то у меня будет что-то вроде вечной депрессии смешанной в термоядерной смеси с тёмной опустошённой меланхолией. Но то, с какой брезгливой ненавистью Каччан выбросил, по его мнению бесполезную, тетрадь в всепоглощающий огонь, поразило меня. Для него не имеет значения такая никчёмная вещь — он ясно дал это понять. И даже то, что таким образом он на некоторое время лишил нас общения — его тоже совершенно не волновало. Сейчас он молча, даже не пытаясь снова заговорить, осматривал мои ладони на предмет ожогов. Этот интимный жест открыл мне глаза на истину: вещи — это всего лишь вещи, которые в любой момент могут вот так сгореть. Тогда спрашивается, за что человеку держаться? Что хранить, чтобы не забывать никогда тревожащие сердце моменты? Вспомнив тот незамысловатый жест, когда Катсуки дотронулся до моей груди, я, кажется, только сейчас понял нескрытый подтекст. — Ты же хотел сказать, что надо помнить душой? Да? Лёгкий, понимающий кивок послужил отличным ответом. Мне через многое придётся переступить, чтобы так легко избавиться от своих, годами накопленными, сокровищами. К этому, скорее всего, я буду идти годами — так, чтобы это было без толики сожаления и скорби. Удостоверившись в том, что мои ладони в полном порядке, Каччан развалился на пахучей траве в форме морской звезды, как-то затравленно тяжело вздыхая. Плюхнувшись рядом с ним, мы снова продолжили полюбившуюся нами игру "Расскажи, какой формы ты видишь облако". Только вот в этот раз Катсуки показывал на пушистые, не стоящие на месте облака, а я говорил, на что они похожи. В подобной расслабляющей обстановке мы пробыли около нескольких часов, после чего мои собственные природные шепнули мне украдкой, что пора бы возвращаться домой.

***

Не успели мы только перейти за порог, как Бакуго, подобно неугомонному вихрю мимолётного ветра, бесшумно ретировался наверх, в мою комнату. В недоумении проследив за его действиями, я... — Что ты там разглядываешь? Не без интереса полюбопытствовала подошедшая с кухни мама, так же взглядываясь куда-то в сторону ветхой деревянной лестницы. — А? Да так, ничего особенного. А где дядя? От желания поскорей нагнать Каччана, ноги принялись переминаться с одной на другую. — Уехал в посёлок, сегодня ярмарка. Разочарование забилось загрязнившимся, гнойным ключом. — А почему он, мне не сказал? Я же так хотел на ней побывать. — Он хотел, да всё никак не получалось тебя дома застать. Ты вечно куда-то убегаешь и не всегда даже об этом предупреждаешь, — с толикой укоризненного возмущения проговорила она. — Извини, мам. Стыд вылился на голову подобно ведру с раскалёнными углями. Примирительно потрепав меня за ещё влажноватые кудри, она вдруг резко сменила настрой. — Тошинори говорил, что ты с кем-то познакомился, — лукавая улыбка всезнающего понимания появилась на её лице, — так, кто же это? Она симпатичная? Должно быть она миленькая. Осознание ударило обухом по голове. Если бы сейчас подвернулась хотя бы малейшая возможность, то я быстренько отсюда убежал, да так, что пятки только сверкали. Никто из родных не то, что не знают, а даже не догадываются о моих главных предпочтениях. Мама, как только я познакомился с Ураракой, а это произошло в первый же день моего приезда в город, расхваливала её, рассказывала, какая та умница и неописуемая красавица — с этими фактами я даже спорить не собирался и никогда не собираюсь, но, извини, мама, к Урараке я никогда не зайду просто попить необычного чая. — Ма-ам, да что ты такое говоришь, это парень. — Парень..? — удивлённо повторила она, а потом добавила, словно раскрыла какой-то шифр. — А-а, я, кажется, поняла. — Что поняла? — волосы на загривке начали вставать дыбом. — Если ты ещё не готов её с нами познакомиться, тогда ничего страшного. Только долго не тяни, девушки не любят ждать. Ты уже ей признался? Мама и вправду ни о чём не догадывается — это радует, можно выдохнуть с облегчением. — В чём? — Я же мама, я чувствую, что та девушка тебе небезразлична. Скажи ей о своих чувствах. Или, тебе кажется, что она их отвергнет? Почему на этих словах у меня в голове возник образ Каччана? — Я не хочу об этом ему... ей говорить. — Ты можешь потерять отличный шанс, что тебе стоит сказать несколько слов? — Мам, ты так легко говоришь об этом. Это вообще-то... очень волнительно. — Я понимаю, родной. Но я не хотела бы потом видеть твою кислую мордашку, когда мы с тобой уедем отсюда. А это рано или поздно случится, так что решайся. А ведь мама как всегда оказалась права. До конца каникул оставалось чуть больше двух недель, и я уверен, это время пролетит чрезвычайно быстро. — С чего ты вообще решила, что я что-то чувствую к ней? Сейчас наш диалог приобрёл небывалую двойственность, я уже совсем не имел в виду какую-то воображаемую, эфемерную, несуществующую девушку, тревожащую моё пылкое сердце. Наградив меня своей по-матерински нежной улыбко, она всё скорёхонько разъяснила. — Потому что я вижу твой блуждающий в мыслях взгляд, как ты вечно вздыхаешь, когда мы вместе сидим за столом. И сейчас ты смотрел наверх, будто дожидаясь, когда я от тебя отстану, чтобы поскорей вернуться в комнату и, возможно, позвонить ей. Я не права? — Мам... я... — Ладно-ладно, ни слова больше, иди уже. Но я всё же жду тебя на ужин — голодовкой делу не поможешь! Легко подтолкнув меня в сторону лестницы, хитро подмигнув — я не удержался и легко прикоснулся губами к нежной щеке. Из нашего недолгого, но ёмкого диалога я понял сразу несколько ошеломляющих вещей, открывших мне затуманенный взор — я, даже не понимая этого, отдалился от семьи, предпочтя проводить время с Каччаном, и что именно к этому Каччану я испытываю самые настоящие горячие чувства. Стоит ли последовать совету мамы и признаться в своей новоявленной слабости источнику моих мыслей? Нужно ли ему знать о них, или стоит и дальше продолжать молчать? Мама верно подметила, что летние каникулы в скором времени подойдут к концу и мне придётся уехать, а вернуться я смогу только зимой — и это ещё не является точным известием. Есть ли смысл рассказывать о таком, если я скоро уеду? И есть ли смысл в принципе своём сообщать это? Я действительно опасаюсь отвращения с его стороны. Зная его не так долго, не трудно догадаться, какая может последовать реакция после моего признания. Но как же эти взаимные взгляды, забота и ухаживания? Могут ли быть дружеские отношения такими нежными, ласковыми и настолько двойственными, переходящими через невидимую грань чего-то неосязаемого? Может, мне стоит набраться природной мужественности и сделать этот волнительный шаг первому? Во всяком случае, пока не попробую — не узнаю, был я хоть в каких-то рассуждениях прав. Воспылав неудержимым энтузиазмом и готовностью выдержать любые оскорбления в мой адрес, я, как только за мной закрылась поскрипывающая дверь, начал: — Я хочу тебе кое-что сказать... Возможно, после этого... В общем-то, не важно, что будет потом. Знаешь, я тут говорил с мамой — буквально только что — и она натолкнула меня на одну мысль... Конечно же, и раньше я думал об этом, но... Как бы сказать... Мы с тобой не то, чтобы давно знакомы, но... Каччан? Взгляд в беспокойстве наткнулся на силуэт, сидящий на широком подоконнике; створки окна были настежь раскрыты, запуская внутрь вечерний лёгкий ветерок. Катсуки, будто и не слушая вовсе мой неясный лепет, с каким-то особым скорбным любопытством разглядывал вытянутую в сторону садящегося солнца, руку — она отсвечивала золотом, будто отражая кожей оранжеватые лучики. Зрелище было захватывающим, по-настоящему красивым, но, тем не менее, я уже начал понимать, что такого не должно быть. — Что это такое? Неуверенно, с толикой сомнения, подобравшись к окну, я тут же присел напротив Бакуго, который в свою очередь, словно только сейчас заприметив меня, наградил совершенно опустошённым взглядом — в груди от этого неприятно закололо, а потом будто несколько рёбер неожиданно свело вместе, ломаясь, когда я понял, что его рука не просто отражает льющийся свет, а пропускает его сквозь кожу, мясо и кость. — Что это значит, Каччан? Она же совсем прозрачная стала, — с опаской проведя рукой по чужой кисти, я не встретил под пальцами должного препятствия. Ошеломлённо охнув, я резко отдёрнул её, будто обжёгся. — Такого же не было никогда, что произошло..? Принятие неизбежного разъярённо плескалось в кажущимися красными в свете уходящего солнца глазах. — Неужели твоё время настало? Он лишь как-то заторможено кивнул, где-то внутри себя, соглашаясь с тем, что с ним сейчас происходит. Взгляд всё продолжал блуждать по Катсуки, отчётливее замечая, что такое потустороннее свечение у него по всему телу. — Смотри, оно повсюду... — дотронувшись до его плеча, которое буквально на глазах становилось каким-то кукольно хрупким, Бакуго дёрнул им, отмахиваясь от моих прикосновений. — Тебе больно? — ужаснувшись, я крепко сцепил обе руки на тяжело вздымающийся груди. — Что я могу сделать для тебя? Я был готов пойти на многое, ради того, чтобы всё это прекратить. Вот только что я могу? Я могу лишь лить горькие слёзы, смотря, как Катсуки угасает прямо у меня на глазах. Его полупрозрачные руки коснулись моих, заставляя ослабить хват. Тёплая невесомая ладонь дотронулась до груди — я сразу же вспомнил наш недолгий диалог. — Не забуду... Каччан, не забуду. Наши пальцы переплелись — так было значительно спокойней. Я даже представить себе не мог, что всё закончится настолько катастрофически быстро. Сегодня был абсолютно обычный день, который ни каким образом не предвещал ни скорой беды — мы всё так же болтали и дурачились, как и обычно. Сегодня так же был бы тот самый день, когда я отважился сказать напрямую о своих чувствах — но это только могло бы быть, потому что вещать о них в эти самые минуты, было бы жестоко с моей стороны. Ведь, если чувства оказались бы взаимны, то я погубил бы нас обоих. Пускай я буду жить в неведении, чем думать, что могло только произойти, будь всё относительно по-другому. Свободная рука потянулась к полупрозрачной кожи лица, запоминая подушечками пальцев каждый изгиб правильного лица. Он ведь здесь, в нескольких сантиметрах от меня, но с каждой секундой появляется ощущение, будто он отдаляется, без возможности приблизиться. Пару предательских капель скатились на щёки, рисуя мокрую дорожку. Не успели они добежать до края подбородка, грозясь упасть вниз, как их легко смахнули ладонью. Оная хранила в себе безудержное тепло, хотелось тянуться за ним — и я потянулся. Ластился в нежных прикосновениях, подобно мартовской кошке. Возможно, это последний раз, когда меня коснулась именно эта рука. Открытые настежь окна пропускали внутрь всё новые порции воздуха, не давая задохнуться от его пагубного дефицита. С каждой новой секундой Каччан будто всё быстрее угасал: черты его стали совсем еле видимыми. Неужели это конец всему? Я уже не видел, как чужая рука проводит по моим кудрям — лишь мало заметное копошение завилось в них. Глаза не сразу уловили прощальную улыбку — он опрокинул спину навзничь, прозрачным эфемерным туманом развеиваясь о пушистую траву, рука в спасательном жесте хотела схватиться за падающее тело, но ей уже не за что было хвататься, поймав лишь невидимый воздух. Рука безропотно обвисла, легко покачиваясь от судорожного сотрясания груди, выпускаемой из своих недр наружу не остановимые горестные рыдания.

***

— Изуку, спускайся! Хватит дрыхнуть в своей каморке — завтрак пропустишь. Мокрая, казалось, насквозь подушка, отлипла от лица с противным и неприятным на ощупь звуком, отходящего от кожи скотча. Затхлый, перемешавшийся с каким-то дивным сладким, аромат непозволительно резко проник в нос с первым утренним вдохом. В мягкую кожу руки упиралось что-то твёрдое, неудобное, шуршащее. Дабы избавиться от этого неприятного ощущения, вытягиваю вперёд руку и чувствую ладонью не привычно тёплое тело, которое обычно в ту же секунду принималось злостно ворчать, откидывая обратно кисть, а снова какой-то плоский, холодный и ни разу не мягкий предмет. Глаза, словно сопротивлялись, не хотели раскрываться — одна ресничка зацепилась за свою подружку, и, намертво обнявшись, отказывались разлучаться друг с другом. Но у меня были другие мысли на этот счёт — потерев рукой веки, я, наконец, открыл глаза, в которые словно специально упал солнечный луч, слегка ослепляя, после чего узрел тот беспорядок, который окружал меня. По соседству с моей головой царственно расположился истлевший, позорно потерявший всю свою молодость и красоту, жёлтик — он-то и был тем самым источником неприятного запаха. В несчастную, отлёжанную руку упиралось ни что иное, как исписанный, уже никогда и никому не пригодившейся блокнот, рядом с ним уместился широкий альбом, являющийся своеобразным кладбищем для умерших растений. На соседней подушке отживала свой век полусгоревшая тетрадь, оставляя на светлой наволочке чёрные крупинки. Тяжело вздохнув, я вспомнил, что, случившееся ранее, не было моим самым страшным сном, а, оказавшаяся злостной правдой, реальность. Всю эту долгую лунную ночь я без устали лил слёзы, бережно впитываемые моей несчастной подушкой — лил их настолько долго и мучительно, что ставшие сухими, глаза безмятежно сомкнулись лишь под первые утренние лучи солнца. Подсознание отказывалось пропускать через себя ту часть информации, которая без устали доставляла мучительную боль, выступая в роли необычного блокатора. Но только оно не смогло долго помогать — треща по швам от безудержного объёма, через мелкие трещинки и щелки прямо в мозг по крупицам поступала свежая осознанность. Я начал понимать, что уже подписал неизбежный конец, что будущего у нас уже не будет, как и настоящего — оставалось лишь печальное прошлое, не позволяющее позабыть о столь мимолётной встречи и всего последующего сумбура. Нам было выделено так мало времени, я так мало успел осознать, что сейчас, зная и ощущая, что мы навеки разлучены, я даже перестал верить в то, что мы вообще когда-то встречались — настолько нереальным стало всё казаться. Единственное, что заставляло не сойти с ума, прямым ходом отправляясь в соответствующее заведение — это все эти памятные вещи. Хоть Каччан и считал их пустяком, безделушками, не имеющими никакой ценности, то я в данный момент нашёл в них своё мимолётное спасение. Наши встречи были настоящими, и все эти драгоценности прямое тому доказательство. Поэтому-то, когда сил сидеть на том подоконнике больше не было, я, сползая с него подобно самой настоящей бесформенной субстанцией, отправился по крупицам собирать все воспоминания, после чего улёгся на диван, близко прижимая их к груди, воображая себя в защищённом коконе. Уже тогда в голове набатом билась мысль, что это никакие не шутки и далеко не розыгрыши. Отчаяние пришло чуть позже, когда самобичевание тревожно уснуло. Я чувствовал себя небывалым трусом — так много потерял времени, так мало успел сказать. Именно из-за трусости многое упущено. — Изуку, быстро спускайся вниз, а то я сейчас сама поднимусь! Как после всего пережитого возможно влиться в прежнее русло? Как люди переживают такие моменты? О каком завтраке может идти речь, когда внутри растёт огромная всепоглощающая дыра, засасывающая в свои недра мою истерзанную душу. Но, тем не менее, не смотря ни на что, мне следует появиться перед родными в более менее надлежащем виде: растираю об одеяло опухшее лицо — умыться и сполоснуться можно было только спустившись вниз; лениво провожу рукой по взъерошенным волосам, никак при этом их не распрямляя и не приглаживая; безэмоционально разглядываю всклокоченную одежду — складки одним лёгким движением не расправить, поэтому решаю, что и так вполне сносно выглядит; Напоследок хлюпаю забитым носом и встаю на обессиленные ноги. Видок не внушал доверия, но это всё, что я могу сделать в данный момент, на остальное у меня нет ни сил, ни желания. — Наконец-то пришёл наш долгожданный, итак, сегодня на завтрак жареное яйцо и... Радостный, такой родной голос неожиданно замолчал. Голова была поникши опущена вниз, безучастно цепляясь взглядом за отошедший у самого края плинтус — делал всё, лишь бы не знать, что же происходит сейчас за обеденным столом. — Изуку, родной, что случилось, почему ты плачешь? Плачу? Почему она так сказала? Провожу рукой по мокрому лицу. Надо же, действительно плачу. Я уж думал, что во мне их больше не осталось после этой ночи. — Не молчи, скажи уже что-нибудь. Ты поранился? У тебя что-то болит? — Я помог человеку. Слова дались с поразительной лёгкостью. — И что же в этом такого печального, отчего слёзы льёшь? Иди сюда, маленький мой. Снова ощущаю тепло чужого тела — полностью обволакивающее, поглощающее, защищающее — только вот оно совершенно другое, отличается от того, в котором я так нуждаюсь. — Мам, я его больше не увижу. Вон он, этот самый переломный момент — когда смертоносный циклон, снова бумерангом возвращается обратно. — Кого? — Того, кого, кажется, полюбил.

***

В руках тяжёлой обременённой ношей покоилась аккуратненькая, запечатанная коробочка. В ней приветливо брякала железным содержимым моя печатная машинка, видимо радуясь, что её заберут из надоевшей за долгие годы комнаты. Разместив сокровище на заднем сидении и, на всякий случай, закрепив коробку пассажирским ремнём безопасности, захлопнул дверь готовой в любой момент отправиться в путь машины. Вскинув голову навстречу тёплому солнышку, я позволил себе лёгкую улыбку. День выдался на удивление солнечным и даже жарким не смотря на то, что уже с севера начал чуть холодный ветер — предвестник прохладной красавицы-осени. — Изуку, ты все вещи собрал? Завтра уже не будет на это времени. — Да, мам, всё на месте. В кармане лёгких полотняных штанов затерялась небольшая вещичка, которая, сгорая от энтузиазма, желала поскорей оказаться в назначенном для неё месте. Пробираясь через непривычно высокую траву, доходящую мне примерно до колена, я выискивал в ней затерянный пенёк, который, к слову, нашёлся не так скоро, как обычно — трава полностью закрывала его собой. Когда верный ориентир найден, осталось отыскать и самое главное. Одним привычным, заученным до автоматизма движением, убрал с земли камешек-указатель, поддел ловкими пальцами дёрн когда-то поднятой целины, отложил в сторону, выудил прямо из земли небольшой пластмассовый контейнер и с небывалым упоением открыл его, заглядывая внутрь. Это был мой личный клад, тайник, сокровищница. Здесь хранились коротенькие записки, адресованные Каччану. Достав из кармана ещё одну сестрицу-записку, я отправил её к другим, таким же одиноким, так и не полученными адресатом. "Последний день лета, Каччан. Я скучаю." Я успел сбиться со счёта — никак не могу вспомнить, сколько их таких хранится в импровизированной шкатулке — так много успел написать. Каждый день я приходил на это место в надежде снова увидеть долгожданное послание от дорогого адресата, и каждый день я с новой силой приходил в отчаяние, когда нигде не обнаруживал ничего похожего. Родные не однократно интересовались у меня, чем это я таким занимаюсь, но у меня даже язык не поворачивается им что-то рассказать. Мама по-прежнему думает, что та воображаемая девушка меня бросила в тот ужасный вечер, поэтому я и разрыдался, как малый ребёнок. Отчасти, версия была верной, только вот кое-что весомое значительно отличалось. Мне остаётся только догадываться, что послужило катализатором такого скорого исчезновения. Может, всему виной мои проснувшиеся ото сна чувства? Возможно, это и было потаённое желание Бакуго — чтобы его кто-то так же нежно и пылко... полюбил. Скорее всего, этого я не узнаю уже никогда. — Изуку, опять ты там в саду копошишься, иди домой, скоро бабушка Чиё подъедет. От одного только имени этой женщины в жилах кровь стынет — она снова обещалась приехать и помочь мне с моими душевными проблемами. Стоит за это сказать маме огромное спасибо — она как-то вскользь во время телефонного разговора упомянула о моей трагедии, отчего внимательная слушательница обещалась снять с меня тяжёлый груз невзаимных чувству с помощью очередного курса разных высушенных трав. Мне оставалось только принять этот факт, как должное. Всё равно я снова избавлюсь от этих псевдолекарств, выкинув их впервую же урну. — Скоро подойду. Мне не хотелось прощаться с этим местом. Пожалуй, я бы так здесь и остался, если бы не здравые мысли, пришедшие ко мне не так давно. "Надо двигаться дальше", — говорили они. Я предпочёл послушаться их и действительно следовать такому простому девизу. Конечно, я понимаю, что никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу забыть того, что со мной произошло — буду продолжать хранить это в своём сердце за потаённой дверью с семью крепкими замками, только вот ни в коем случае не буду топтаться на одном месте. Думаю, Каччан тоже не одобрил бы моей меланхолии и, будь у него возможность, здорово бы треснул меня по надумавшей глупости головешке. С лёгким сердцем, я снова запечатываю "шкатулку", размещаю её в земляном углублении, прикрываю сверху настом земли, перемешавшей в себе корешки разных трав и, отвернувшись, последовал домой. Отойдя достаточно далеко от заветного места, я уже никак не мог увидеть, как на небольшой пенёк с лёгкостью маленького пёрышка упала практически незаметная записка: "Я тоже скучаю, Деку."