Лунный свет в подземельях

***

Стук в дверь был негромким, но абсолютно отчетливым – три точно отмеренных удара, лишенных всякой торопливости. Эйлин замерла на полуслове и уронила гиппогрифа, устремив к двери полный надежды взгляд. Дверь отворилась, впуская в комнату высокую, закутанную в черное фигуру. Северус Снейп стоял на пороге, держа в руках несколько пергаментов. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по разбросанным игрушкам, а затем остановился на стопке студенческих эссе. – Мисс Грейнджер, – его голос прозвучал ровно, без намека на эмоции. – Конспект завтрашнего занятия по ЗОТИ. Вы оставили его Портеру для согласования. – Он сделал шаг вперед, и его мантия бесшумно скользнула по каменному полу. – Учитывая инцидент с самоанимирующимися доспехами на прошлой неделе, я счел необходимым внести коррективы. Гермиона с облегчением отложила перо. Эйлин же, увидев, что гость пришел не для развлечений, надула губы. – Да, профессор Снейп, – кивнула Гермиона, благодарно принимая пергаменты. – Я как раз заканчиваю проверку работ по Трансфигурации. — Она бросила взгляд на дочь, которая теперь капризно теребила подол платья. – Эйлин, солнышко, маме нужно еще немного времени. – Но ты обещала на Озело! – пропищала девочка, и ее голос дрогнул. Снейп, изучавший комнату с видом человека, попавшего в логово сумасшедшего, медленно перевёл взгляд на ребёнка. – Озеро, – произнес он так, словно это было название особо опасного яда, – кишит Гриндилоу. И, если верить лесничему, в камышах завелась толпа агрессивных пикси. Вряд ли это подходящее место для... прогулок. Эйлин замерла, ее глаза округлились от ужаса и восторга. – Пихти? – прошептала она. – Настоящие? – Еще бы, – подтвердил Снейп с мрачной серьезностью. – Предельно настоящие. Склонные запутывать волосы в невообразимые узлы. – Он многозначительно посмотрел на кудри Эйлин. Девочка инстинктивно прикрыла голову руками. – Может, тогда... не на Озело? – неуверенно пробормотала она, однако огонь любопытства в ее глазах был сильнее страха. Гермиона воспользовалась паузой. – Элли, почему бы тебе не показать профессору тот узор из бусин, который ты выкладывала сегодня? – предложила она, с надеждой глядя на Снейпа, взывая к его неожиданной педагогической жилке. Тот, казалось, внутренне скривился, но кивнул. Это был не жест согласия, а, скорее, принятие неизбежного. – Продемонстрируй, – коротко бросил он ребенку. – Но быстро. У твоей матери, – он бросил взгляд на Гермиону, — ровно двадцать минут до того, как мы приступим к обсуждению конспекта. И я не намерен тратить их на... бесполезную болтовню. Его слова прозвучали как приговор, но в них была странная упорядоченность, четкость, которая заставила Эйлин немедленно броситься к своей коробке с бусинами, а Гермиону – с новыми силами взяться за перо. Хаос в комнате не исчез, но он приобрел структуру. И, возможно, в этом и заключалась магия Северуса Снейпа – он не приносил уют. Зато, когда он был поблизости, порядок создавался сам собой. И для их маленького подземного мира, переполненного эмоциями, игрушками и невыполненными обещаниями, возможно, это было именно тем, что нужно. *** Тропинка, петлявшая по берегу Черного озера, была пустынна в этот поздний час. Гермиона шла неспешно, вдыхая прохладный воздух, пахнущий мокрыми водорослями и хвоей. Эйлин пристроилась рядом, с едва заметной тревогой высматривая пикси и Гринделоу. Северус, конечно же, не мог себе позволить отпустить их одних, а потому шел рядом и он. Тени становились длиннее, окрашиваясь в багровые тона заката. – Вы провели первый рабочий день, – вполголоса констатировал зельевар, обращаясь к ведьме. – Держу пари, что Портер уже успел поделиться с вами своими… фобиями. Он не стал дожидаться ответа – просто продолжил. – Забудьте его детские сказки о проклятиях, – прошипел он, понизив голос до опасного шепота. – Реальная опасность в кабинете ЗОТИ не призрачна. Она материальна. – Его пальцы сжали складки мантии. – Предмет притягивает определенный тип умов. Одержимых. Амбициозных. Неуравновешенных. И каждый из них считал своим долгом оставить... наследие. – Наследие? – Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. – Книги с собственной волей. Артефакты с дурной репутацией. Зеркала, которые показывают не то, что есть, а то, что вы боитесь увидеть. – Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось ее щеки. – Они чувствуют голод. Голод по знанию. По силе. И вы... – его взгляд стал безжалостно-аналитическим, – вы для них – пир. Она не отступила, встретив его взгляд. – Почему вы мне это говорите? Почему не позволите мне наступить на те же грабли, что и ваши предшественники? Его губы искривились в безрадостном подобии улыбки. – Потому что я не Дамблдор, чтобы смотреть на чужие ошибки с философским спокойствием. И потому что... – он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, – некоторые взрывы имеют слишком большой радиус поражения. – Проверяйте каждый фолиант, прежде чем открыть его на уроке. Не доверяйте надписям на корешках. И если что-то... позовет вас, – он произнес это слово с отвращением, – не идите на зов в одиночку, – кивнул он скорее себе, чем ей. Молчание затянулось. Почему-то зельевару захотелось подвести итог всему сказанному. – Вы не на министерской службе, мисс Грейнджер. Здесь ваше упорство может стоить вам гораздо большего, чем карьеры. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно лишь плеск волн о берег и восторженные возгласы Эйлин, нашедшей у кромки воды ракушку причудливой формы. Снейп наблюдал за ребенком с тем же отстраненным выражением, но в его позе читалась странная бдительность – будто он в любой момент готов был броситься вперед, хотя физически оставался совершенно неподвижным. – Мама, смотли! – Эйлин подбежала к ним, протягивая ракушку. – Она шепчет! – Это эхо озера… – пробормотал Снейп, но его взгляд на секунду задержался на сияющем лице девочки, и что-то в его строгих чертах смягчилось. Лишь на мгновение. Дальше их прогулка продолжалась в молчании, но шли они уже так близко друг к другу, что у свидетелей их шествия – будь они рядом – возникли бы вопросы.

***

На следующее утро за завтраком Гермиона обнаружила на своем месте у преподавательского стола небольшой сверток в простой коричневой бумаге. Ни имени, ни записки. Развернув его, она увидела пару перчаток из тончайшей черной кожи. – Что это? – удивленно прошептала она. – Защита, – раздался у нее за спиной низкий голос. Она вздрогнула и обернулась. Снейп прошел мимо, отодвинул тяжелый стул и занял свое место рядом с директором, не глядя на нее, его лицо было бесстрастным. Их разделяло только пустующее директорское кресло. «От артефактов, – добавил он уже молча. – Кожа саламандры проклята на невосприимчивость к большинству ментальных воздействий. Проверяйте книги. Не снимая». И он откинулся на спинку стула, оставив Гермиону разглядывать перчатки с растущим изумлением. Это был не жест заботы. Это была... страховка. Прагматичная, обезличенная и безмолвная, как все, что он делал. Но в этой молчаливой предусмотрительности было нечто, от чего по ее спине снова пробежали мурашки. Возможно, он был прав. Возможно, в Хогвартсе ее упорство действительно могло стоить ей куда большего, чем карьера. Но теперь у нее были перчатки и, возможно, гарантия безопасности. «Спасибо», – глаза ведьмы трогательно и благодарно заблестели, на что зельевар закатил глаза. Хитрая улыбка Минервы МакГонагалл при взгляде на Гермиону с Северусом, которые, очевидно, общались ментально, была скрыта воротником сюртука – и потому осталась незамеченной.

***

Утро девятнадцатого декабря было спокойным и легким. За окном шел снег. Уроки стояли только после обеда, поэтому у Гермионы после завтрака было немного свободного времени. Не долго думая, она взяла с полки «Расширенный курс Зельеварения», как давно порывалась сделать – только удобного случая не выдавалось. Ведьма прошептала заклинание проявления невидимых чар, искоса поглядывая на Эйлин, которая играла на полу и иногда поlбегала к окну, чтобы посмотреть на красивый белый снег. Первой надписью, которая сегодня встретилась ей на пути, была следующая: «8 октября. Он снова манипулирует мной, как куклой. "Ради общего блага". Всегда ради этого проклятого "общего блага". Как мне наплевать на [неразборчиво]… И я позволяю этому старому шарлатану тянуть за ниточки, потому что у меня нет другого выбора. Он знает это. Знает, что я в долгу перед мертвыми. Иногда я ловлю себя на мысли, что ненавижу его почти так же сильно, как и П. Почти… раскаяние – это для тех, у кого есть надежда на прощение. У меня ее нет. Я просто исполняю долг» Каждое слово влекло за собой толпы мурашек, хотелось зарыться в одеяло и спрятаться от каждой страшной мысли этого сломленного человека. Гермиона вздохнула и улыбнулась дочери, которая к ней подбежала. – Мама, ты будешь конфетки? Гиппоглиф Глиффи угощает!.. – и на волшебницу посыпались самые разнообразные угощения, та расхохоталась и приняла подарки, ради приличия развернув обертку одной из конфет. Счастливая Элли унеслась прочь, а Гермиона перелистнула страницу. «27 ноября. Она смотрит на меня так, будто видит не Пожирателя смерти, не злого профессора, а... человека. Это невыносимо. Ее настойчивость напоминает мне [неразборчиво], но ее сострадание... ее сострадание опаснее. Оно заставляет меня забывать, кто я. Не могу позволить стать еще одним призраком прошлого…» Эта надпись крайне озадачила ведьму. Кто это – она? Гермиона заново пробежала взглядом строчки. «Настойчивость… сострадание… как это похоже на…» – начала она мысль, которая была прервана Эйлин. – Мама, мама, – подпрыгивая, прибежала к ней дочь, – давай заведем котика? Гермиона опешила от такого неожиданного и почти приказного заявления, завернутого в красивую обертку просьбы-вопроса. – Зачем тебе котик? – недоумевающе поинтересовалась мать. – Ну… я скучаю, – малышка жалобно закатила глаза и принялась перечислять: – по садику, по дому, по папе… ну и… мне не хватает любви! – выдала она в конце самый главный аргумент. Гермиона терпеливо вздохнула – прошли те времена, когда из-за таких слов она могла вспыхнуть, разнервничаться или расстроиться. В устах детей глаголет не только истина, но и манипуляция (что только не сделаешь, чтобы добиться желаемого?), так что ведьма отнеслась к речи ребенка с философским снисхождением и приготовилась объяснить. – Солнышко, – начала она ласково, – котик ничего не изменит. Мы будем жить тут, пока не доделаем ремонт в доме. В свой садик ты не придешь, потому что мы будем жить в другом районе, – видя, как расстроилась дочь, она добавила, – но если ты сильно захочешь, я запишу тебя в другой. Там, где мы будем жить. А папа… когда все наладится, ты сможешь проводить с ним время. Что касается любви, то, – она улыбнулась и обняла Эйлин, – у тебя же есть я! Милая, я могу дать тебе столько любви, сколько ты попросишь. В крайнем случае можешь поприставать к профессору Снейпу, когда он придет, – ухмыльнулась Гермиона. – Мам… мам, ну ты все-таки подумай, пожалуйста! – Элли, очевидно, не удовлетворили такие объяснения. – Хорошо, хорошо, я подумаю. Но для этого мне нужна тишина, – развела волшебница руками, а малышка, в свою очередь, послушно закивала и отправилась играть тихо-тихо. Гермиона облегченно вздохнула и вернулась к дневнику. Следующая надпись была странной: «8 мая. Сегодня в Запретном лесу нашел поляну с черными орхидеями. Они цветут только в полнолуние и пахнут лунным светом и пеплом. Никому не покажу. Это мое место. Когда я там, кажется, что все может измениться. Что я могу стать кем-то... другим. Кем-то, кого она сможет уважать. Глупости» В голове ведьмы возникло только одно имя. Она не могла ошибиться. Лили. Лили Эванс, Лили Поттер… Зубы непроизвольно заскрипели. Еще в конце войны, когда она узнала эту историю, ее до глубины души возмутило и даже рассердило поведение этой… особы. Как одно слово могло перечеркнуть многолетнюю дружбу? Что заставило ее выйти замуж за надменного задиру? Его деньги? Статус? Ее пустота?.. У Гермионы не было ответов на все эти вопросы. Но был один вердикт, который горел в ее мыслях еще семь лет назад: «Она не заслуживала ни его дружбы, ни – тем более! – его любви» Может быть, поэтому она старалась пропускать размышления Северуса об этой девушке, об этой женщине, об этой… покойнице. Следующую запись она пролистнула именно по этой причине, но в глаза врезались некоторые слова: «6 июня… увидел ее… Не прост… учен… Настоящая ведьма… Почти воин… видел… равную… Глупость… Безумие. Но я… не мог отвести взгляд». Гермиона опрометчиво перелистнула сразу несколько страниц, но ее сердце бешено заколотилось. Волшебница лихорадочно начала отлистывать страницы назад, пытаясь найти полную версию той записи. Пальцы дрожали, цепляясь за пергамент. Но тщетно. Буквы прыгали перед ее глазами, записи перемешивались. Найти ее было уже невозможно. С досадой она перевернула страницу и прочитала про себя: «14 февраля. Снова чертов праздник. Повсюду эти дурацкие валентинки. Застал ее в библиотеке. Разбирала свитки по астрономии, а не строила глазки, как все прочие. На ее столе лежала самодельная открытка. Подписанная этим недоумком. Она отложила ее в сторону без особого интереса и вернулась к работе. Почему это знание принесло мне такое... удовлетворение?» Гермиона медленно откинулась на спинку стула. Она помнила тот день. Помнила эту неловкую открытку от Рона. Но она никогда не знала, что за ней наблюдали. И что… о ней писали. Теперь в этом не было никакого сомнения. Ее имя нигде не было упомянуто (по крайней мере Гермионе пока не встретилось такой записи), но теперь… вставал вопрос: что было о Лили, а что – о ней? Она тряхнула головой, пытаясь выбросить из головы эту мысль. Где она, а где чистая, святая, неземная Лили? «17 ноября. Она вернулась. Женщиной. С такими же умными глазами и упрямым подбородком. Без кольца. С ребенком. Почему этот факт вызывает такое раздражение? Как будто кто-то поставил эксперимент и получил не те данные. Она смотрит на меня. Все так же. Видит. Слишком много видит. Снова я…» Волшебница закрыла глаза – боялась, что слезы неожиданно польются из ее глаз. Она перевернула еще одну страницу, и ее пальцы замерли на полпути. Следующая запись заставила ее дыхание остановиться. Чернила были свежими, будто их только что нанесли. «14 декабря. Ее дочь принесла мне сегодня камень. Обычный речной камень. Сказала, что он «счастливый». Я хотел выбросить его. Вместо этого положил в карман. Он до сих пор там. Я прикасаюсь к нему, когда думаю о...» Далее следовало тщательно зачеркнутое слово. Но под определенным углом и с помощью простейшего заклинания Апарекиум Максима проступили четкие буквы: «...Гермионе.» Сердце ведьмы упало куда-то в пятки, а затем забилось с бешеной силой. Это была не Лили. Это была она. Та самая «настоящая ведьма, почти воин». Та, чье сострадание он называл «опасным». Гермиона вновь откинулась на спинку стула, книга лежала на коленях, раскрытая на роковой странице с ее именем. Все встало на свои места. Его язвительные замечания, его молчаливая помощь, его взгляды, которые она ловила на себе. Это не была ненависть. Это была... борьба. Та же самая борьба, что происходила сейчас в ее собственной груди. – Мама, – тихий голосок заставил ее вздрогнуть. Эйлин стояла рядом, глядя на нее большими глазами. – Ты плачешь? Гермиона провела рукой по щеке и с удивлением обнаружила влагу. – Нет, солнышко, – она вытерла слезу, кивнула на окно и улыбнулась, чувствуя, как в душе что-то переворачивается. – Это... просто снег такой ослепительный. Но она смотрела не на снег. Она смотрела на книгу. На его исповедь. И на внезапно обретенную ясность. Страх, боль, одиночество – все это убивало ее. Теперь она знала, что в этом аду она была не одна. Она подняла взгляд и увидела свое отражение в зеркале. Впервые за долгое время Гермиона Грейнджер не знала, что ей делать с открывшейся правдой. «7 декабря. Снег. Она сидит в своей гостиной и читает. Я знаю, потому что… [неразборчиво]… Иногда она смеется вместе с ребенком. Этот звук... греет, даже сквозь камень. Я должен прекратить это. Должен отдалиться. Но сегодня утром я видел второй «Расширенный курс Зельеварения». Она нашла его. Рано или поздно она прочтет. И тогда... она узнает. И все закончится. Или начнется. Я не знаю, что страшнее» Записи пылали в сознании ведьмы. Пальцы сжали подлокотник кресла. Она всегда активно действовала и принимала решения – атаковать проблему, исследовать тему, планировать действия. Но эта ситуация не была проблемой. Это была земля, уходящая из-под ног. Она прочитала приговор, который профессор Снейп вынес сам себе заранее. Сейчас, может быть, он сидел в своей лаборатории и мрачно перебирал ингредиенты. Или выстраивал вокруг себя молчаливую вселенную, не подозревая, как скоро ей придется рухнуть. Гермиона медленно поднялась. Произнесла что-то вроде «детка, я на секундочку». И… не побежала, не полетела. Но пошла – твердыми, отмеренными шагами, как подобает профессору Хогвартса. Она не знала, что скажет. Не знала, что будет дальше. Но была уверена в том, что некоторые истины требуют не слов, а присутствия: если он годами нес бремя ее правды, то теперь ее очередь дойти в его тьму. К тому же, ходьба способствует отвердеванию земли. Дверь в его кабинет была всего в десяти шагах. Десять шагов между тем, кто они были, и тем, кем они могут стать. Она сделала первый шаг.