Дети из норы 🕳️

***

Сны… Они окутывают, словно чернильная мистическая вуаль, таят в себе правду или обман, о них много пишут в книгах и по ним снято немало фильмов. На ферме Кенма видел разные сны: как целовался с одноклассниками, как его застукивал отец, как он дробил молотком череп Терри, в других снах он сжигал овец и сараи. А сегодня была первая ночь, в которой, помимо бесконечно черного полотна, он разглядел нечто знакомое. Ранее, подобные вещи не снились. Полу-реалистичные кошмары, заполоненные смутными очертаниями ведомых мест. Грезилась община и душистый сад, звезды над головой и каемка шелестящей листвы. Он закрывал глаза, лежа в летнем саду, и забытье наступало неизбежностью. Сон оборачивался кошмаром, когда рождались вспышки, точно с неба падала комета и взрывалась зарей. И где-то там, вдали шумящих полей он слышал звук медных колокольчиков, что болтались на шеях овец. Размеренный звон приближался, а когда нагнетенное чувство страха во сне достигало пика – его поглощала древняя лесная темень, узорчатые символы и спирали. И сам Кенма, словно очертание этого круглого символа, блуждал во мраке, осажденный оленьими рогами в окружении алых вспышек хвостов горихвосток. «Ха…» – отдавался выдох эхом. «Хааа…» На утро чувство опустошения убегало обратно в чащу, и Кенма начинал день, как велели законы общины. Это была первая ночь, проведенная на воздухе в летнем саду. И по его пробуждению, мальчик с веснушками шепнул: «Добро пожаловать в нору». «Почему нора?» «Дети, что жили до нас, назвали это место норой. Оно скрыто ото всех, и сюда трудно попасть из внешнего мира» «Нора…» «Мы дети из норы. А ты, что думаешь?» – Новенький, твоя очередь пасти овец подходит, – заговорил деловито Тора, закатывая рукава распашонки. – Я один буду следить за животными? – спросил Кенма, наблюдая издали, как дьявольские близнецы седлают новоиспеченного скакуна, которого привез нынче Дон. – А что, ты уже в штаны наложил? – Тора, чего страшишь? – вмешался Сугавара. – Ой, да хватит тебе, он же на ферме жил. – И что? – Так… я один буду пасти скот? – Можешь выбрать себе помощника, но согласятся лишь малолетки, – кивнул Тора, складывая в корзинку молодой горошек. – Но я не знаю здешних мест. – Вот ты и попался, задира, – хмыкнул самодовольно Сугавара, в ответ на довод новичка. – Это проверка на смелость. Тогда пойдешь со мной, я покажу тебе маршрут, а в следующий раз отправишься в одиночку, понял? – Понял. – А ты выгуливал скот на ферме? Кенма осекся, не сводя глаз с лошади, шкура которой отливала кирпичным цветом. Братья выкрикивали ругательства. Следом к ним по холму спустился племянник Револьда. Кажется, теперь он бранился на них. – Новенький? «Я с ним слушал музыку», – с каким-то предательским трепетом в пальцах вспоминал Кенма. – Ау. – Что там? Куда он смотрит? – оторвался от грядки Сугавара. – На церберов, куда ж еще. – Боишься их? – язвительно спросил Тора. – А? – Ты вообще здесь… – Задумался. – Еще не привык, да, к правилам? – Вам никто не говорил, что это место странное? – на автомате ответил Кенма, опускаясь на колени к грядке с молоденьким горошком. Ребята не спешили отвечать на его «риторический вопрос». Срывая стручки, он чувствовал запах брызжущей свежей зелени. В голове вертелись недавние сны и загадочные вспышки, исходящие спиралями. Он ловил себя на мысли поделиться этими сновидениями с ребятами, но всякий раз оставлял затею. Это ведь просто кошмары. Спасибо, что хоть Терри не снится и походы с отцом, где он в окружении пьяных мужиков через силу заставляет себя выйти из палатки, чтобы помочиться, а его маленький член весь скукоживается на лютом холоде (это воспоминание, кстати, переросло в гадкий сон). – Новенький, когда будешь пасти скот, помни, в общину нужно вернуться до заката. – Это очередное правило? – Да. Во-первых, тут легко заблудиться. А во-вторых, лес рано засыпает и ему не нравится, когда чужаки шумят, – рассказывал мальчик с родинкой. «Ну вот, снова странности» – Мы же после заката в игры играем, костры жжём, и много чего другого... – Ты прав, но мы на дозволенной территории. Лес следит за нами. – Вы зовете лес Хауном? – То, что живет в лесу. – Оно зовется Башахауном. Раздался хлест из-под холма. Кенма от любопытства привстал, всматриваясь вдаль, где на скотном дворе залихватски седлал жеребца Куроо. В отличие от него, дружки отца по-ковбойски показывали превосходство над животными, применяя крайне грубую силу. – Ого, племянник не промах. – Ха, я тоже так умею, – зафырчал деловито Тора, не падая в грязь лицом перед сверстниками. – А ты, умеешь в седле сидеть? – поинтересовался Сугавара у Кенмы, попутно окучивая грядки инструментом. – Ага. – О-о-о, значит, поедешь верхом. Так удобнее пасти скот на дальних расстояниях. Кенма задумался на мгновение. Все будет по-настоящему? Его выпустят за пределы общины, так еще и одного? Яку говорил, что они иногда уходят к речке, проводят там почти весь день и возвращаются к вечеру. Каково было бы пойти с Куроо? Отвлекшись на глупые фантазии, Кенма чуть не подрезал себе ножницами кусочек кожи на фаланге, и одернул с испугу пальцы. – Осторожней, лучше себя не калечить, – отметил Суга. – Бреннер сердится. – Почему это? – Во-во, я тоже думаю, какое ему дело, – хмыкнул Тора. – Здесь взрослые за нас в ответе. Это как в школе. – В твоей школе разве на тебя не плевали? – М… в моей было ужасно. Наверное, Ямагучи повезло больше всех из нас. По рассказам, его школа была идеальной. Но он все равно оказался в норе. «Я просто сбежал. Мне было не до школы» Над головой заливисто рюмили птицы: трели и чириканье раздавалось повсюду, оно практически наполняло тело и голову. Такими темпами он забудет, как звучит городской шум. Это место и впрямь казалось недосягаемым раем для него «прошлого». А сейчас он – «настоящий», в гуще событий, которые, как та спираль, неторопливо закручивались к ядру. И центром был аспидный Дом.

Ночная поездка

Куроо проводил малышню к домикам, успокаивая драчунов. А потом поспешил к воротам, у которых его ждал Бокуто. Вечер обещал быть не столь тоскливым, как в общине. Револьд заперся в доме на неделю, у него такое часто случалось после поездок, что-то вроде хандры. И Куроо ни в коем случае не хотел попасть под его удручающую ауру усталости и греха. Поэтому сегодня он смотается с Бокуто в ближайший городок, покурить и попить пива, лишь бы не сидеть на цепи, как сторожевая собака. Как цербер. В душе он скучал по нехоженым улицам, запаху сигаретного дыма и разлитого бензина у бензоколонок, скучал по огням кинотеатров, неоновым вывескам закусочных и магазинчиков с видео кассетами. Эта необъяснимая тоска по загаженным проулкам, полу потухшим витринам, уставшим водителям в разваленных иномарках… Ему не хватало именно этого. На выезде из общины стоял пикап с удлиненным кузовом, в нем копошился Бокуто. – Чел, мы так опоздаем на сеанс. – Погоди, ты купил билеты в кино? – А то. Или ты передумал? – усмехнулся Бокуто, перекидывая козырек кепки на затылок. – Нет. А что за фильм? – Понятия не имею. – Вот из-за таких твоих выкидонов мы похожи на чертовых педиков, знаешь, – запрыгнул в пикап Куроо. – Ха, у тебя пунктик. – Да пошел ты, – махнул на друга рукой, шаря по карманам джинсовой куртки. – Парень-парень, остынь, ты не можешь кому-то нравиться всерьез. – Иди дважды в задницу, торчок. – Это не доказано, – завел машину Бокуто, сняв ногу с педали тормоза. – Черт, сигареты оставил в ранце. – В бардачке глянь. Куроо подсуетился, выискивая в хламе пачку. – Спасибо твоему папаше. – Он часто забывает там пачки. Как новички? – Никак. – Бешеные? – Они не знают, что значит это слово. – М-м-м-м, повезло, воспитывать не придётся. – Не говори так, я не нянька. – Да-да, разумеется. Я бы сказал, кто ты на самом деле, но не стану, а то задену душевное равновесие парня, который никому не нравится. – Пусти меня за руль. – Нет. – Тогда заткнись и веди. – Это вообще моя машина. – Твоего папаши. – У тебя и такой нет. – Бокуто, ты меня сейчас достанешь. – Нам еще в кино, на лав-места, не расслабляйся.

Mathbonus – Orchid

Пикап выехал с территории общины, направляясь по серо-пепельной дороге, скрытой кустами и ветками. И когда виляние по бездорожью закончилось, а пыльный столб утих, Куроо опустил стекло, опершись локтем на раму, чтобы дышалось легче. Именно в такие моменты, когда он уезжал из общины, чувствовал себя незнакомцем для всего мира. Он ощущал себя грязным пятном на белой рубашке, и надеялся, что где-то там, таких пятен как он – миллион, и все они превращаются в узорчатый принт на ткани. Июньский ветер оглушительно трепался по салону на скорости, вдоль тянулись поля, да и только. На горизонте, где лениво вздымались холмы, точно груди уснувших великанш, мигали оранжевые, как яичный желток, фары проезжающих автомобилей. По эту сторону изгороди начиналось движение, и даже пахло по-другому. И здесь Куроо нравилось. Пусть скабрезно и жестоко, но без обмана. Без оков Револьда, запачканных рук и почти посмертного долга. Куроо подставил лицо полевому ветру – вдох – запах закатных колосьев, старого асфальта и раскаленного капота – выдох – шум в ушах. В башке вертелось лишь одно – напиться и выкурить не одну пачку, попрыгать на крышах брошенных машин, побить стекла на какой-нибудь свалке и завалиться спать в кузове пикапа до утра, и даже храп Бокуто не помешает. В том месте будет лишь он один – никому неведомый. – О чем думаешь? – вдруг изрек Бокуто, проезжая строительную зону, с загаженными заборами и сетками. Они как час назад вышли из кинотеатра. – О фильме. Нелепая дешевка, – подытожил Куроо. – Ну не будь таким категоричным, чувак. – Ты просто спустил деньги в трубу. – Зато вытащил тебя в город. – В другой раз, читай хотя бы анонс. Я так зрения лишусь. Или мозга. – Угх, я не разбираюсь в кинематографе. – Я тоже. Но у тебя определенно нет вкуса. – Чел, ю… ю… – Чел ю. – Фак. – Фак ю. И они рассмеялись, как хмельные кони, перекрикивая музыку приемника. Так тупо, но Куроо было все равно. Порой хотелось элементарного: притвориться двенадцатилетнем мальчишкой, который сбивает яблоки из рогатки, гоняет на скейте и отдает последние накопленные за год центы, чтобы выкупить последний выпуск какого-нибудь отменного комикса, чтоб все пацаны обзавидовались его богатству. А не вот это все. – Чувак-чувак, погодь ржать, надо вдохнуть для начала. – Не хочу курить, – с серьезным акцентом ответил Куроо и продолжил смеяться. – Да? Под сиденьем есть нычка. – Так, если я увижу, что ты в общине молодняку предлагаешь закинуться, я тебя закопаю за скотным двором, помяни мое слово. – Воу, ты шутишь или ты такой опасный? – Этим мелким и так достается по жизни. Им лучше не знать, что есть вещи пострашнее «Хауна». – Ты всерьез считаешь, что они его боятся? Куроо вскинул бровь и с едкой тяжестью взглянул на Бокуто, чье лицо сейчас окрасилось в рыжеватый цвет от панели приборов. – Ладно-ладно, я понял, закрыли тему, – поежился Бокуто, вглядываясь в ночную дорогу. – Надо найти место для стоянки. – У них нет выбора. Как и у меня. Пикап двигался неспешно, бензина хватит туда и обратно. Они проехали развалины сгоревшего промышленного здания, бейсбольное поле и несколько супермаркетов, прежде чем свернули на безлюдную улицу, где сверкала от силы пара фонарей. – Воу. Там кто-то на остановке стоит. – А? Где? – Или это столб? – напряг зрение Бокуто. – Бокуто, блять, куда ты вечно прешься? В прошлый раз мы на кодлу нацистов напоролись. Теперь нам проткнут шины, заберут твой пикап, а нас сбросят с моста в реку. Много тут мостов, кстати? – Ты драматизируешь, но там и вправду кто-то стоит. – Езжай дальше. – Блин, это ребенок? Бокуто включил дальний свет и сбавил скорость. Куроо нагнулся к панели, всматриваясь в завязавшуюся ночную морось. – Похоже... – Дети в такое время дома сидят, тебе ли не знать, – хмыкнул Бокуто. – А потом окажется, что он приманка, как в том фильме. – И нас утащат каннибалы. – Чего этому городку не хватает, так это людоедов. В машине защелкали поворотники. – Ты правда остановишься? – Я просто спрошу, чего он тут делает. Дав пикапу докатиться до разбитого придорожного знака, где стоял ребенок, Бокуто отпустил педаль газа и свернул на обочину. Под боковым светом фар он смог разглядеть стоящего на гравийке мальчика. Опыт общения с детьми младшего возраста у Бокуто был на нуле, возможно даже меньше, минус семь или восемь, то есть – никакого опыта. Намеревался оборваться дождь, морось залепила стекло, и он включил дворники, обращаясь к мальчугану. – Парень, ты как здесь оказался? – начал приветствие Бокуто, оглядывая того с ног до головы и постепенно приходя в замешательство. – Автобусы в такое время не ходят… ты же не его ждешь? Мальчик помалкивал, сжимая кулаки по швам, и глядел себе под ноги. Кофта с коротким рукавом на пуговицах была вымазана чем-то, как руки и лицо. Колени, сбитые в мясо, заляпанные грязью голени и кеды, точно он выбирался из помойной канавы или от кого-то, сломя голову, удирал. И если еще немного приглядеться, то его плечи тряслись – нет, весь он – содрогался, словно под лихорадкой. Бордовая жижа, облепившая его, была ничем иным, как кровью. – Ты замерз? Весь трясешься. Это твоя кровь? – с какой-то мольбой в голосе произнес Бокуто. Мальчик едва мотнул головой, в его пустых глазах промелькнул отблеск фар. Темные волнистые волосы падали на лицо и морось лепила их, словно шерсть бездомной собаки. – Ты сам цел? Ничего не болит? Не ответил. – Его надо отвезти в больницу, – нехотя отозвался Куроо. – Поехали с нами, поищем твоих родителей. Мальчик замотал головой. – Ты хоть говорить умеешь? – выглянул из-за Бокуто Тетсуро. – Чего делать с ним будем? В полицию? – Ага, безусловно. Два мужика привозят ребенка в крови в полицейский участок, от тебя разит алкоголем, а от меня травой. Нас сразу повяжут. – Мы не мужики. Тц, тогда оставим его возле полицейского участка и поедем дальше. – Посмотри, он явно в шоке и не понимает, что делать. – Давай спросим, где его дом, отвезем туда. На бродяжку не похож. – Парень, где ты живешь? – обратился к нему Бокуто. Мальчик сжал руку: – Нет. – Нет? У тебя нет дома? – обернулся в салон Бокуто, – Он говорит, прикинь? – Туда не надо... – У тебя дома что-то случилось? Послышался всхлип. – Боже, он заплакал. Ну вот на черта спрашивать было? Очевидно, что да, – заругался Куроо. Он выносить не мог чужие сопли. – Тише, не реви. Поедешь с нами? – Куда с нами? – переспросил Куроо вместо мальчика. – Ко мне его привезем, отмоем. – Пацан, в полицию хочешь поехать? – Нет. – Это чья кровь? Отвечай. – грубо потребовал Куроо. – Сказал ведь, не его, – пробормотал Бокуто, глазея на мальчонку. – А тебе лет сколько? – Шестнадцать. – Ладно, не такой уж и мелкий. Поедешь с нами? – Далеко. – Это вопрос? – Он имеет в виду далеко ли мы уедем. – Далеко-далеко, да. – Поеду. Куроо вылез из машины, чтобы посадить незнакомца в салон и негромко забормотал: – Господи, если это похоже на похищение, то мне уже светит десяток. – Мы помогаем, – возмутился Бокуто, – эй, парень, залезай к нам в машину. – Имя свое скажешь? Мальчик помолчал, трясясь под моросью. Затем проглотил комок из слез и нерешительно поднял глаза, будто боялся увидеть перед собой вьющегося крылатого монстра: – Кей… джи.

***

Volker Bertelmann – I Was in the Fire

– Ну как он? – Выпил сок со снотворным, сейчас спит в комнате, – сняв кепку, Бокуто взъерошил смятые с проседью волосы. – Кровь точно не его была? – У него колени все сбиты, походу упал с высоты или вроде того, ссадины на руках и шее. Понятия не имею, откуда он такой вышел. – Так, давай не вмешиваться в чужое. – Посмеялись и хватит, так бы Дон сказал, – подхватил Бокуто, откидываясь на диване гостиной. – Поспит, а потом подкинем его до ближайшего участка. – Куроо, у него явно шок. Пусть он побудет тут еще какое-то время. – Знаешь, что меня в тебе одновременно бесит и привлекает? – скорчился Тетсуро. – О-о-о, очередное откровение. – Твоя тупая сердобольность. – Я даже такого слова не знаю. – Оно выйдет тебе боком. Твой отец, когда узнает, что ты у себя держишь незнакомого парня, голову тебе открутит. – А ты не говори ему, и он не узнает, – прикрыл глаза Бокуто, замирая на месте в окружении засаленных подушек. – Идея отвезти его к вам в общину, мне тоже не по душе. – Не говори про общину. Ты знаешь, что мы все повязаны. – Да. От этого не легче. – Глупо оставлять его здесь. – Я пока не знаю. Отец вернется утром. Давай пока поспим. В пропахшей пылью и травой гостиной косо тикали настенные часы. По тумбочкам и стульям были расставлены ветпрепараты, кипы бумаг с наглядными примерами внутренних органов животных, документы, какие только хочешь книги – все говорило о том, что здесь живет вполне себе интеллигентный человек. У задней стены комнаты стоял книжный шкаф, полки которого вот-вот посыплются. Затертый до дыр полосатый палас, в нескольких местах прожженный от сигарет, неизвестно, когда выбивался или стирался. Кофейный столик был завален давнишним хламом и мусором. На комоде стояло множество фоторамок, затянутых налетом смога. На фотоснимках была запечатлена семья Бокуто. Маленький счастливо улыбающийся Котаро: кислотно-зеленая футболка, на голове бумажная треуголка из газеты, выпавшие передние молочные зубы, сачок в руках. Фотография засвечена оранжевым бликом. Маленький Котаро сидит на руках у статного вида женщины европейской внешности в фиолетовом платье, рядом важный мужчина в очках, с ухоженными усами и в жилетке поверх безупречной белоснежной рубашки. Именно эту фотографию практически не протирали от пыли, словно хотели забыть о существовании того, что запечатлел фотоаппарат. На других снимках все еще счастливый Котаро возился с животными, обнимал собак и таскал коз, ступал с удочками, чинил машины, наряжал елку, притворялся поваром на кухне – целая история. Там даже была фотография с Куроо, где они в обнимку стояли посреди поля под незабываемо высоким ультрамариновым небом. Сколько им там? Лет десять, может, одиннадцать? Последний год беззаботной жизни в памяти Тетсуро. Тот фотоснимок тоже важен для его памяти. Дедушку тогда увезли в больницу с обширным инфарктом, и к нему в палату приехал человек в сером – Револьд. С тех пор началось то, что продолжается по сей день. «По-другому не выжить» Куроо погрузился в воспоминания, не замечая, как его веки сомкнулись. А на утро домой вернулся старший Бокуто, принимаясь ругаться с сыном. В последнее время они слишком часто ссорились. Наверное, так и выглядят отношения в разрушенной семье? Когда на улице исчезло солнце, они сидели на ступенях крыльца с облупившейся серой краской и докуривали сигареты, размышляя о мальчике со сбитыми коленями. Куроо знал, что другого пути у найденыша не будет, если они нашли его, это значило, что они обязаны привезти его в общину, таковы правила Револьда. До захода солнца отец Котаро осмотрел Кейджи, отдал Куроо пузырек с таблетками, и они отправились в дорогу. «– Оставьте его в общине, раз он не хочет возвращаться домой. Я не знаю, что случилось, он мне ничего не рассказал. Но что-то явно нехорошее. Может быть, когда шоковое состояние пройдет, заговорит», – напоследок сказал отец Котаро. У Бокуто еще долгое время перед глазами будет та ночная поездка, моросящий дождь, лохматые волосы и безразличные потемневшие глаза мальчишки, что был словно опустошенная птица с поломанными крыльями. Всю дорогу они молчали.

***

Agnes Obel - Roscian

Дожди в предгорье всегда непредсказуемы, стоит только подуть сильному ветру, как налетают грозовые облака. Бельевые веревки с цветными прищепками намокли. Дождь стучал по сочной листве, заодно сбивая лепестки цветов, что росли кучками вдоль тропинок. Вода прибивала сухую почву и травинки, отчего те испуганно подрагивали. Пахло намокшей вспаханной землей. Легкие этого места – лес, наполнялись озоном. Стоявшее пугало в огороде намокло и поникло. Птицы защебетали чуть громче, стоило дождю ослабить свой запал. Капли ударялись о крышу и карниз и превращались в мокрую пыль, рассеиваясь по воздуху. Как только небольшие углубления в земле заполнились дождевой водой, утки стремглав побежали купаться, тряся перьями. Кенма сидел под навесом амбара, в котором обычно в жару сушилось сено, наблюдая за птичьим двором. Ему иногда хотелось, как этим уткам – попрыгать по лужам, постучать ногами, пачкаясь грязью, покричать в разряд грома. И, возможно, утонуть, будь тут рядом озеро. Были бы причины, верно? Но у него их предостаточно. «Интересно, ищут ли меня?» Возню на луговине заглушил ливень, наверняка мальчишки успели перетаскать подушки и пледы, что сушились на солнце, до сорвавшегося дождя. Недавно в общину племянник привез новенького мальчика со сбитыми коленями. Дети уже успели прозвать его «мокрой курицей», за жалкий и одичалый вид. Он назвался именем «Кейджи», и практически не говорил о себе, только спрашивал о месте, о прочих ребятах, о лесе и почему взрослых зовут «церберами». Кенма слыхал, как Куроо попросил Яку присмотреть за ним, а после обратился к нему, с такой же просьбой. Железно аргументируя тем, что Кенма и сам новичок, и им лучше держаться вместе. На деле быть кому-то приятелем – такая себе перспектива. Но при разговоре, племянник показался ему обеспокоенным, и этот его вид, вызвал у Кенмы странное чувство тревоги. Возможно, у мальчика со сбитыми коленями случилось нечто очень дурное. Как он уже понял – все дети в этом месте, по словам Яку и по разговорам, что вились меж лиственных ветвей, самые одинокие дети на планете, каждому есть, что рассказать, но не все решаются. И, скорей, каждому есть, что скрывать. Под зонтиком к Кенме бежал крикливый мальчик по имени Хошиуми, его изуродованные руки, выглядывающие из-под рукавов рубашки издали напоминали надетые узорчатые перчатки. Парнишка летел на всей скорости к Кенме. – Ты чего тут сидишь?! – Укрываюсь от дождя. – Церберы пересчет ведут, скорей на луговину. – Надо быть всем в одном моменте, когда начинается дождь. – Правило? – Правило! Пошли! – Хошиуми схватил за рукав рубашки Кенму, вытаскивая под дождь и тут же прикрывая истрепанным зонтиком. Как потом узнал Кенма, у Хошиуми проблемы с задержкой в развитии, иногда он путал слова, буквы и цифры, поэтому разговаривал временами, как ребенок лет семи. Единственное, что он любил – это страшилку про Хауна, и пугал всех остальных мелких. А еще он любил кричать и его предложения часто заканчивались восклицанием. Ребята рассказали, что с Хошиуми нужно общаться как с ребенком возраста помладше и задавать ему очевидные вопросы, если он не хочет с ним повздорить. Чудно, правда? – А Куроо вернулся? – между делом спросил Кенма, подхватывая зонтик из болезненных с виду рук Хошиуми. – Цербер, которого нельзя называть цербером. Он в доме! – Он хмурый? – Очень хмурый! – Ты голоден? – Да, очень… очень голоден! – Я тоже, – улыбнулся Кенма, предвкушая, как в ближайший час накроют на стол и приступят трапезничать. Они снова будут играть в неловкие гляделки с племянником Револьда, что обычно сидит за главным столом церберов, а потом, когда малышня начнет суетиться и салить друг друга, они смогут послушать музыку перед отбоем. Хорошо, когда Куроо не занят делами. И так будет еще много раз… Ведь будет, да? На этой светлой мысли день Кенмы завершился. И, этот день, пожалуй, был последним спокойным днем, когда он мог не думать ни о чем мрачном. Лето, вместо того, чтобы быть ярким и запоминающимся для любого подростка его возраста или просто человека, вскоре окрасится в винно-черный цвет. Это будет кровавое лето бешенного пса.

Юнас

Dustin O'Halloran, Volker Bertelmann – 1001 Nights

Стояла жара, временами уступая место сухой грозе. Кенма закончил полив овощей на грядках, собирая ведра и отправляясь на скотный двор, поить птицу. Голое небо и солнце на нем испепеляли жарой все вокруг. Он угнал маленьких ягнят прочь от комбайна в тень, под навес сарая. Сейчас, в такое пекло, цвет комбайна напоминали запекшийся бифштекс на сковородке. Братья задирали Юки и Юнаса, что таскали в тележке навоз за кедры. Еще не было и одиннадцати, а жара стояла невыносимая. Мелкие в такое время не работали, оттого дети старше должны были успеть до обеда управиться с поручениями. Дьявольские близнецы что-то задорно выкрикивали, кружили вокруг Юнаса, который то и дело возил тележку к выгребной яме и обратно. Обычное дело, Атсуму и Осаму выбирали себе каждый день новую жертву, забавы ради. В основном это были шутки, отбирание чужих вещей и придирки к работе. И иногда запугивания. Именно сегодня они забрали что-то важное для Юнаса. Кенма опомнился от крика за кедрами, что взвился ввысь. Птицы встревоженно вспорхнули с колючих веток, улетая в лес. Он застыл с ведром в руках, куры и утки щипали его оголенные ноги, требуя свежей воды в поилки – от выкрика у него внутри похолодело. Из-за стволов кедров выбежал один из братьев, устремляясь к сараю. Крик раздался с новой силой и Кенма отставил ведро на выступ сломанной колонки, переходя на бег. Что-то ему подсказывало, что произошла беда. На помощь звал Юнас. Близнец бежал назад, но уже с веревкой и граблями в руках, сквернословя на шутку, что зашла слишком далеко. Цербер на ходу крикнул Юки, чтобы тот мчал на всех порах к дому и звал сюда Дона. – Ты на кой черт полез за ней, придурок! – орал во все горло Осаму, стоя на коленях и пытаясь ухватить за руку Юнаса, барахтающегося в выгребной отравляющей яме. На лице брата застыла мерзостная злость. – Помоги! Помоги мне! – Прекрати болтыхаться, я схватить тебя не могу! – По… помоги! – умолял слезно мальчик. – Да хватайся же! Пальцы скользили, едва доставая до ладони. – В прямом смысле, он теперь в дерьме, – истерично хохотнул один из братьев, подбегая к краю ямы. – Блядь, дай сюда грабли, – зарычал Осаму, выхватывая из рук смятенного Атсуму инструмент. – Слышишь, пацан, угомонись и ухватись за грабли. Осторожно! Двенадцать зубьев зловеще опустились в яму, сверкнув на солнце, точно оскалились. Юнас панически барахтался в дерьме и кипящей жиже, задыхаясь от испарений метана и ядовитых газов. Его светлая кожа, одежда и волосы окрасились в грязь. Жижа застилала глаза, рука вслепую взметнулась вверх – брызнуло дерьмо – и промахнулась, проехавшись по заточенным зубьям. Острия, точно клыки, разорвали мягкую плоть, и мальчик в агонии взвыл. По руке хлынула кровь, перемешиваясь с охристой пеной, словно жидкая краска. Юнас захлебывался, глаза его вылазили из орбит от страха и боли, от чувства, что он вот-вот утонет и умрет. Он все умолял спасти его. Кенма смотрел на этот кошмар, не в силах произнести ни слова. С третьей попытки братья потянули Юнаса из ямы, а когда он оказался на земле, то Кенма, как по велению свыше, ринулся к уткам, где оставил ведро с водой. Мальчика нужно срочно обмыть. Это заняло от силы минуту, и к его возвращению Юнаса стремительно затошнило пеной и жижей, которой он наглотался. Кенма облил его из ведра, смывая перебродившую кашу животных фекалий, перекипевших на солнце. Близнецы стали ругаться, а затем и драться, обвиняя друг друга в случившемся и мажа кулаками куда ни попадя. – Пошел на хер! – Сам пошел, ты блять заигрался, непозволительно заигрался! Чем ты вообще думал?! – Я же не знал, что он полезет за ебанной фотографией в яму. Он дебил каких поискать надо. – Матерь божья, что здесь происходит! – раздался громогласный вой Дона за спинами. – Я спрашиваю, что это такое! – Парень свалился в яму, – ответил один из братьев, с его губы текла кровь. На скуле и футболке остались следы шлака от кулаков. Дон в ужасе бросился к Юнасу, снимая с себя клетчатую рубаху и обтирая его вымокшее лицо с разводами грязи и дерьма. – Что вы устроили?! Быстро, пошли в дом! Все трое!!! – он угрожающе рявкнул, подхватывая на руки в предобморочном состоянии мальчика. – С ума сошли! Кенма почувствовал, как у него сердце долбит ребра. Стало не по себе от Юнаса, братьев, от того, во что превратилась его рука – в слоеное тесто, политое малиновым джемом. Это еще мягко сказано. Тоненькая ручка была порвана зубьями, как кусок тряпки и болталась, со рта шла слизь и пена. Дон уносил его на руках прочь от кедров, а Кенма все прокручивал в голове умоляющие крики ровесника. По спине прошел холодок, жара уже не чувствовалась такой нещадной. Он шел вместе с братьями к аспидному дому, гадая, что за наказание его ждет. Близнецы не обращали на него внимания, продолжая грызться друг с другом. – Если нас выгонят, это будет на твоей совести, падла тупоголовая. – Помолчи, ублюдок. Нас не выгонят. А потом Кенме то ли послышалось из-за спин братьев, то ли он действительно услышал: «нас отсюда живыми не выпустят». Позади него высились зловеще кедры.