Дети из норы 🕳️

– Как закончишь убирать хлев, накорми поросят и птиц, – Ямагучи поправил соломенную шляпу, пряча от солнца рассыпанные по лицу веснушки. – Понял. Моя помощь в огороде понадобится? – Кенма посмотрел на парнишку своего возраста, отставляя ведро с водой. – Если до дневного сна управишься, присоединяйся к малышне, они без старших, как слепые котята. Я пойду. Зови ребят, если что. – Ага. Кенма проводил взглядом Ямагучи, посмотрел на скотный двор, подбирая в уме стратегию, с чего бы ему начать. Работы оказалось невпроворот. Трудовая терапия, как говорил Бреннер, шла всем на пользу, но Кенма пока что этого не понял. Он здесь порядком больше нескольких недель, и чувствовал себя лишним и одновременно своим, настолько странным было ощущение, будто выдернули из одного вивария и посадили в другой, будто тут он ото всех скрывался (если только не от себя самого). Загадку общины все еще предстояло разгадать. Кенма вообразил клубок из спутанных ниток, который закинули в терновые кусты – попробуй отыщи, попробуй распутай. Но он с этим справится, так ему подсказывал внутренний голос, нетерпеливый, порой ядовитый и меркантильный. «Я что, крестьян не видел? Ну, не вживую, а в учебниках по истории. Они не крестьяне, отщепенцы, скорее. Им не нужна городская суета или… как-там говорил Бреннер?» – мысленно разговаривал сам с собой, приступая к работе. Уклад и правила, пережитки прошлого, налет консерватизма и обособленности – все делало общину неподражаемой. Хотя… может быть, именно так жили люди в отдаленных уголках планеты? Какой бы период не царил на планете, всегда и везде зарождались коммуны, формируя внутри свое особенное мировоззрение. И тут ничего не менялось. Кенма уяснил несколько вещей: это порядок и выполнение возлагающихся на каждого обязанностей, чтобы потом с чистой совестью сесть за стол и отобедать. Ничего сложного. Вдалеке стучал молоток, ходили пилы. Кенма представлял, как сухие рыжие щепки летят во все стороны. Куроо сошел бы за опытного рабочего, какого можно нанять аристократам на летний период времени, починить амбар или крышу особняка. Сам Кенма мало что умел, но скотина была по его части. Отец не заставлял его ремонтировать гараж или долбить сверлом стены, зато научил, как правильно держать охотничью винтовку, свежевать тушу или приглядывать за животными. Мимо протопала вальяжная гусыня с молодняком, осуждающе глядя на незнакомца в лице Кенмы. – Что? Ну, извини, что тебя сопровождает парень вроде меня, – ответил ей Кенма. Он выпустил птицу из загона, следом взял медный таз с зерном, отправляясь к кормушкам, что стояли за вольером у корыта с мутной водой. – Птиц кормят в первую очередь, они ведь и поклевать тебя могут. – Куры, утки и гуси оравой понеслись к кормушкам, хаотично прыгая у корытцев и сумбурно квохча. – Нате, ешьте. Не благодарите. Ветер принес запах летней травы и соцветий, распустившихся в столь яркий и безоблачный день. В лесах сейчас по-прежнему холодно, но на открытой местности солнце пригревало до седьмого пота. У каждого цветка жужжали шмели и пчелы, тыкаясь рыльцами в набухшие сладкие сердцевинки. Такими темпами к вечеру они опьянеют, как бабочки, поедающие забродившие в жару плоды фруктов, а после залетают, словно одурманенные, и не побоятся сесть на человека. – Ладно-ладно, я ухожу, хватит меня лупить крыльями, – покачал головой Кенма, выныривая из пернатых голов. Предстояла уборка навоза в сарае. Дело не из приятных, как покажется городскому, но он давно привык. Над ним в школе время от времени смеялись и называли жуком-навозником, но это даже резонно, он – мальчик с фермы, а что делают на ферме? Бреннер как предрекал, Кенма любил животных, в окружении пушистых и пернатых, рогатых и крылатых ему было даже получше, чем на пьяных тусовках едва названных друзей. Кенма распахнул двери сарая, впуская дневной свет – характерно запахло зверем. Затем закатал рукава рубахи, низ джинс и взял в руки широкую лопату, похожую на снегоуборочную. В загоне замычали две коровки, давая понять, что обнаружили двуногого. Кенма отогнал их в соседний вольер и приступил к выскребанию навоза. После он перебросит грязь в тележку и порциям будет отвозить к выгребной яме, что находится в метрах двадцати от сарая, за стеной кедров. – А ты уже работаешь, вовремя меня отправили помочь тебе! В сарай заглянул мальчик, имя всплыло в памяти после его специфичного кашля. У Юки проблемные легкие, как говорили вокруг, ему периодично давали таблетки от аллергии и кололи уколы, когда он начинал задыхаться. – Привет. Птицу я накормил, так что хрюшки твои, – ответил Кенма, загребая лопатой навоз в тележку, – овечий хлев вычистим вместе. – Здорово-здорово. У меня никогда не было свинок. Это правда, что у свиньи и человека много общего? – Не знаю. Ты… давно здесь? – Примерно месяц. Скажи, тут здорово, да? – М… наверное, – неуверенно выдавил Кенма, отмахнувшись от гнуса. – Я пока не понял. – Меня вот дома не кормили. Вся зарплата матери уходила на долги и ее подружку. Она меня никогда не баловала, как свою… подругу. – Они спали вместе? – Да. – И ты ушел из дома только по этой причине? – Нет. Говорю же, меня не кормили, на лекарствах приходилось экономить, и я стал воровать. Но то в прошлом, – признался Юки, глотая остаток вины. – Лучше я буду за свиньями убирать… Мне не нравится воровать, понимаешь? Корова в соседнем загоне замычала и опустилась на сено, словно загрустила от человеческой речи. – А ты почему ушел из дома? – Надоело видеть рожи родственников. Юки вытаращил глаза: – От скуки?! – Хм, почти, – загрузив тачку навозом, Кенма взял за рукоятки и повез к выходу. «Так я тебе все и рассказал, ага» Густорастущие стволы кедров сдерживали вонь, но стоило только зайти на территорию выгребной ямы, как дышать становилось невыносимей, а глаза начинало щипать. В горле оседал едкий кисло-горький ком испражнений скота. Если свалиться в яму, то можно заживо погибнуть. Подумал о плохом исходе Кенма, опрокидывая тачку. В черно-коричневой жиже кишели личинки насекомых, органика чуть ли не бурлила, в жару тут наверняка адское местечко. Он сделал четыре ходки, пока не вычистил сарай, а потом отдал тележку Юки, чтобы тот закончил с поросячьим загоном. В убранный загон перешла молодая коровка, а вторая осталась лежать, даже не обращая внимания на уговоры Кенмы. – Эта корова… она чем-то заболела? Лежит и не встает, как ее перегнать на чистое сено? – Ммммм, надо сказать старшим, мы с тобой вряд ли справимся, – задумчиво проговорил Юки, вытирая пот со лба. – Мне позвать? – Да, сгоняй. Кенма снял тряпичные рабочие перчатки и пошел вверх по холму. Позади гоготали гуси. До чего громкие птицы! На луговине порядок, каждый занимался своим делом, никто даже не сидел под навесом. Перевернутые стульчики, какие он видел, обозначали рабочее время, а вечерами их ставили на ножки, чтобы посидеть и отдохнуть. Где-то слышалось ребяческое веселье. Остановившись у кострища, Кенма взглянул на дом – аспидная клякса, утаенная кедровыми лапами. Ему не стоило идти к особняку… Одно из правил гласило так: «запрещено входить в главный дом». Обитель посещали только старшие общины и церберы, детям без спроса и на порог ступать нельзя. Однако по воскресеньям их запускали по пять человек в просторную гостиную на пару часов посмотреть телевизор, если таковым было распоряжение главы или зама. Кенма кроме этой самой гостиной ничего больше не видел (как и Револьда), все двери, ведущие в комнаты – запирались, а самих детей впускали не через главный вход, а через поварню с боковой стороны. Там же Кенма встретил здоровяка, больше двух метров в высоту, его плечи были настолько широкими, что вначале померещилась громадная собака, сидевшая за роялем. Яку сказал, что это подсобный рабочий, Гун. Не разговорчивый, мрачный, и дети его побаивались. Зато Гуна частенько задирали дьявольские близнецы (как нарекал их Яку) – Атсуму и Осаму – забавы ради. Но Кенма и без рассказов убедился в том, что эти двое клоунов и впрямь мерзавцы. Вот сию минуту наблюдал за этим. Как они между постройками играли в собачку с мальчиком, забрав у того какую-то вещь. – Отдайте, пожалуйста, братья! – Мы тебе не братья, охламон. Попробуй отбери. Кенма не знал, какие у близнецов способности по караулу общины и какие отношения со старшими, но «дьявольская» кличка шла им к лицу. Один взгляд Атсуму чего стоил. И это к ним надо сейчас идти, говорить про корову. «Просто скажи и ступай заниматься своим делом» – Пожалуйста, я устал! – Это мы устали по полям носиться, зверей отгонять. А ты поиграть не можешь? – Я вечером с вами поиграю… пожалуйста, – захныкал мальчик. – Нытик, – цокнул Атсуму. Кенма подошел к парням, чувствуя, как понемногу потеют ладони. В знак приветствия он кивнул и заглотнул воздух: – В сарае корова лежит, не может встать. Вы не посмотрите? Атсуму в секунду переключился на Кенму, бросая мальчишке мешочек с чем-то. – Так залезь под нее и руки выстави, вот так, как будто телку поднимаешь, – продемонстрировал цербер, надменно взирая на новичка. – Ты не понял, она не хочет подниматься никакими уговорами. Вдруг, заболела или… – Или что? Это не наша забота, поищи старшего. – Тсуму ты такой говнюк, обожаю тебя, – то ли с иронией, то ли с издевкой произнес Осаму. – Пацан, на тебе ответственность лежит, а ты уже просрал буренку? «И как с ними разговаривать???» – Я ничего не сделал ей. Убрал загон, навоз вывез, корова сама легла, – Кенма зыркнул исподлобья. – У нас ходка в лес, так что помочь тебе ничем не сможем, – Осаму деланно улыбнулся новичку. – Ладно, я понял. – Возьми быка за рога, – крикнул напоследок Атсуму. – Заткнись, говнюк, – цокнул тому брат. – Мать тебе никаких манер не дала. – Ты что-то против имеешь? Кенма вдохнул запах зелени, отметая негативные мысли и отправился за помощью на звук пилы. В конце блужданий он все же нашел того, кто мог бы ему помочь – племянника главы. Куроо на пару со Львом распиливал бревна для топки, стружка сыпалась на траву, превращаясь в рыжеватые барханы. – Ты чего, отлыниваешь? – прикрикнул новичку Куроо. – Ищу того, кто поможет перегнать корову. – Сам не в силах? – С ней что-то не так. Она не встает, и мы не смогли ее никакими уговорами сдвинуть с места. Где найти Дона? Или ты посмотришь? Лев глянул со своего роста на Кенму, беззаботно щурясь. Высотой почти как Гун, но вряд ли они родственники. – Что? – Ничего. Напоминаешь мне кого-то. Ты сам красился? – спросил Лев между делом. – Э… да. А что? – Ничего, – повторил великан. – Погоди, а у коровы на шее есть белые пятна? – По-моему были… – Та, что большая, да? – Да. – Вот блин, я забыл совсем про нее, – спохватился Куроо, выпуская пилу и снимая перчатки. – Она вот-вот должна отелиться. Спасибо, что сказал мне, иди к сараю, – хлопнув ладонью по плечу Кенмы, Куроо стремглав направился в главный дом. «Но я ничего не сделал» – Пилить дрова умеешь? – осведомился без нужды Лев. – Не-а. Я все же пойду к корове. Кенма поспешил обратно. На ферме отца не выращивали коров, он за ними никогда не ухаживал. Его ведь не заставят сейчас что-то с ней делать? Да нет, чушь какая. Решив не отвлекаться от работы, Кенма приступил вычищать вместе с Юки овечий загон. Из сенника они притащили охапки свежего сена и застелили по углам вольер. К тому времени корова полностью легла на землю, положив массивную голову на клок травы и сена. Она готовилась к отелу, но почему-то не мычала. К полудню на скотный двор пришли старшие: Кенма узнал Гуна и Дона, мужчины несли ведра с водой, ветошь и плотную льняную простыню с веревками. За ними по холму спускался человек в светлом жилете, брюках и очках. «Это Револьд?» – спросил у пустоты Кенма, но чутье подсказывало, что глава общины другой. – Эй, мальчики, принесите чистого сена, – крикнул Донджа. – Мы уже постелили. – Сказано, несите! Следом шел Куроо и парень в кепке, козырьком назад. Кенма кивнул толпе, прошедшей мимо. Видимо, они пригласили доктора для принятия родов. Кенма сам не раз вызывал ветеринара на ферму, если с овцами было что-то не так. Питбули, почуяв столпотворение различных запахов взбесились в клетках и стали лаять. – Бегом, парни! – снова прикрикнул Дон. Кенма в три ходки принес сено, и старшие застелили им простыню. Руки уже чесались от колючих колосьев, и их хотелось вымыть с мылом. В сарае началась возня. Животное вздыхало и из влажных ноздрей доносилось уставшее фырканье. Доктор обследовал корову: прощупал вздутый живот и взглянул на морду, а следом надел перчатки и осмотрел зад. – По дням все сходится, внешне она выглядит здоровой. Что ж, будем ждать, когда теленок начнет шевелиться, роды не займут много времени, – сообщил доктор, снимая перчатки. – Позже продезинфицируем буренку. Кенма стоял в стороне у входа в сарай, ненароком слушая разговор племянника и парня в кепке по имени Бокуто Котаро, тот тоже обратил на него внимание, махнув пятерней. – Это новенький? Раньше его тут не видел. – Да. Бреннер отправил его на скотный двор. «Я все слышу, хватит говорить обо мне, стоя в двух шагах» – Эй, новичок, ты принимал роды у скотины? – лязгнул Бокуто. – Нет, но я заботился о новорожденных ягнятах, – в памяти появился ягненок, сосущий с бутылки молоко. В сравнении с Чернышом тот кусался, поэтому от матери его пришлось рано оторвать и подсунуть резиновую соску. – Но ты видел, как проходит отел? – Не видел. «Чего ты ко мне пристал?» – Пускай останется помогать отцу, – Бокуто двусмысленно заиграл бровями для Куроо, – у вас же в общине принято все делать в-м-е-с-т-е. – Хорош придуриваться. Хозяину не понравятся твои шутки, – Куроо так же усмехался, и Кенма нашел в его ухмылке нечто неестественное. У Котаро блестели сережки в ушах, из-под кепки торчали пепельные почти белые волосы, ростом он был как Тетсуро, но чуть пониже. Вообще, выглядел как свой парень в доску, в широких шортах и черной майке-алкоголичке. Много шутил и смеялся, пожалуй, никто в общине не был таким громким, как этот залетный сын доктора. – Давай сгоняем на выходных в город, я запарился сидеть дома. – Если дел никаких не будет, я с тобой съезжу, – потер лоб Куроо от надоедливой мошки. – Огородный бизнесмен из тебя такой... Почувствовав, как макушку напекает солнце, Кенма ушел к стене сарая, что отбрасывала тень. Питбули в клетках поуспокоились, и на дворе наступила привычная тишина. Но ту в скором времени заполонит истошное мычание животного. «Ты должен понять главное: в общине по-своему строгий порядок. Придерживайся правил. В противном случае могут возникнуть неприятности, – сказал однажды Яку» Кенма размышлял над словами хромого, но так и не пришел к общему знаменателю. Какие именно неприятности? Его накажут или же выпроводят из шелтера? Яку говорил об обязанностях, что необходимо выполнять. А это значило, что сейчас Кенма не смел никуда уйти, пока не закончит на скотном дворе. В желудке слегка посасывало от голода, радовало, что скоро обед. И радовало то, что он ничем не платил этим людям. Копошась в мыслях, глазами он наткнулся на выцарапанные рисунки на досках, прислоненных к стене хлева. Кто-то со скуки шкрябал спирали, много спиралей, затем они трансформировались в треугольники и квадраты, и их было так много, что они превращались в рассыпанный узор. Кенма прикоснулся к вырезанному рисунку, едва провел пальцами по шероховатой поверхности доски, чтобы не зацепить занозу. По кругу… по спирали… Что-то похожее уже замечал на скамейке под навесом. В школе он часто чиркал ручкой в тетради, но это всегда были закрашенные квадраты, превращавшие страницы в шахматное поле. От спиралей кружится голова. Кто вообще их рисует? – Когда объявится Револьд? – У него дел по горло, занимается бумагами и переезжает с места на место. – Разве он не собирался встретиться с губернатором? – Да, все может быть. Револьд не любит навязываться. Но он сразу позвонит, если планы изменятся. Слушая разговор мужчин внутри сарая, Кенма попытался представить главу общины. Он выглядит как Бреннер? Или же похож на старика с морщинистым лбом, усеянным пигментными пятнами, а голос его прогорклый и сухой. По слухам, гуляющим среди детей, Револьда любили, словно глава заменял им отца. Некоторые малыши даже канючили за столом из-за отсутствия ментора. Что же там за человек такой? Кенма выглянул из-за угла на возню, и его тут же поймал Бокуто: – Ты чего прячешься?! Намерился сбежать от коровки? – Нет же, я ушел в тень. – Музыку любишь? – Ага. Но мой плеер забрали, – Кенма уперся в бок парня в кепке, выкручиваясь из фамильярной «братской» хватки. – Хо-о, ну это порядки, я могу попросить Куроо достать твой плеер. «С чего вдруг любезничаешь?» – Эй, оставь его, – обратился к другу Тетсуро. – Мы дуркуем. – В этом вся твоя проблема. – Хэй, братишка, не будь как твой дядя, – подмигнул Бокуто, выпуская из захвата Кенму. От него пахло дезодорантом и сладковатым куревом, и Кенма подумал, что этот гиперактивный гарцун точно покуривает траву, если не закидывается колесами. В баре покинутого города крутились все наркотики проезжающих курьеров и дилеров. Не удивительно, почему в первую ночь он принял Дона и Куроо за дельцов. Может, сын доктора один из таких?.. – Чего ты ему предлагал? – на лбу Куроо пролегла складка. – Ничего такого, о чем бы ты не знал... Лишь плеер. – Это не нарушение правил? – поинтересовался Кенма, явно теряясь в беседе этих двоих. Куроо выдержано посмотрел на новичка, а затем приложил указательный палец к своим губам. – Юки, ты же Юки, да? – внезапно позвал из сарая Дон мальчика, – пойди на луговину и скажи парню с веснушками, чтобы принес раствор марганца. Бегом. – Затем он покинул загон и направился к главному дому. Когда время пришло, корова замычала, звуки вырвались из хлева наружу, и Кенма почувствовал на кончиках пальцев волнение. Все ли будет в порядке? – Так, я пошел помогать бате, – сняв кепку с башки, Бокуто повесил ту на гвоздик и вновь подмигнул Кенме. – Удачи с руками по локоть в дерьме, – отпарировал племянник. – Заходи в сарай, не стой здесь, – следом обратился к Кенме. – Но… – Давай, будешь знать, как принимать роды у скотины.

Dustin O'Halloran, Volker Bertelmann – Scrooge

Кенма пошел за Бокуто, и в последнюю минуту успел заскочить мотавшийся туда-сюда Юки, прежде чем Куроо закрыл двери хлева. Корова готовилась отелиться. Доктор развел марганец в ведре с чистой водой, смочил ветошь и продезинфицировал зад, хвост и ноги коровы. Мычание раздавалось по нарастающей, казалось, что животному больно, и оно будет мучиться до тех пор, пока не произведет на свет свое дитя. Гун стоял молча, глядя на раздутый, словно шар, живот коровы, и выжидал команды доктора. – Потуги начались, но плод не идет. Если он искривлен, тогда мне понадобится ваша помощь, – сообщил доктор всем, кто стоял в сарае. – Пап, мы вдвоем справимся, не волнуйся. – Посчитай количество потуг. – Чуть больше обычного, но это не страшно. – Столько раз помогал мне, и до сих пор не запомнил? Отвернувшись от коровы, доктор начал рыться в сумке. Кенма заметил хирургические инструменты и запечатанные шприцы. Спустя пару минут он достал новые перчатки. Вдруг корова дернулась и зычно замычала, хлестанув хвостом, она глядела в сизую дымку большими налитыми глазами и не могла ими заплакать. Вся ее поза говорила о том, как ей неприятно. Потуги шли, а теленок все не появлялся. Тогда доктор закатал рукава рубашки и решил прощупать плод, смочив руки в марганце и хорошо намылив, он плавно затолкнул кисть в отверстие. Это продолжалось еще минут десять, пока корова не начала ерзать и фырчать ноздрями – в тот момент показались светлые копытца. – Привяжем веревку и будем помогать ей вытолкнуть плод, теленок большой, и ему будто что-то мешает, – доктор сполоснул еще раз руки, кивнув головой Гуну. Гигант не обмолвился и словом. Он был здесь наблюдателем. Он смотрел, как работал ветеринар. Это даже как-то напрягало Кенму, ведь разве доктор сам не знает, как лучше для животного? Бокуто изготовил несколько узлов на веревках и обмотал ими конечности теленка, туго повязав выше суставов. Он и Куроо договорились тянуть во время потуг, тогда корова поймет и начнет усердно помогать. – Выглядит ужасающе, – шепотом вымолвил Юки, стоя позади Кенмы. «И вправду» – Ты видел что-нибудь подобное? Кенма мотнул головой. Отел длился как минимум час, все это время Кенма слушал переговоры доктора с сыном, лай собак и страдающие мольбы коровы. Теленок ни в какую не хотел выходить, точно внутри он был не один, но, по словам доктора, плод был лишь немногим больше обычного размера, и это могло усложнить роды. От протяжного мычания коровы снаружи забились в лае псы, словно что-то предвкушали. На втором часу, когда старшие принялись тянуть теленка за веревки, он поддался, и через десяток потуг вышел на подстилку. Слизь обволокла все его тельце, он дрожал и неестественно брыкался. Для Кенмы это было впервые – видеть, как появляется на свет новая жизнь… и как ее забирают. Теленок не шел из-за патологии тела, из деформированных ребер торчало две лишних конечности, скрюченных и неприспособленных для ходьбы, глаза застилал слепой саван, и он едва дышал. Доктор прочистил ротовую и носовую полости чистой тканью, смыл с морды послеродовую слизь и отрезал пуповину, смазав ранку раствором йода. – Черт возьми, он же слепой, – сказал, недоумевая, Бокуто, вытерев руки о старую тряпку. – Она не получала травму? – Доктор обратился к Гуну и племяннику хозяина, но те сказали, что ничего подобного не было. – Значит, он не жилец? – Гун поднялся с бидона. – Из-за деформированных ребер, легкие неправильно работают, и теленок плохо дышит. Боюсь, будет самый плохой исход. Кенма задержал на секунды дыхание и уставился на влажного теленка с лишними копытами и кривым позвоночником, которого безнадежно начала вылизывать буренка. Этот малыш отчаянно хотел жить, а за него уже все решили. Самое гадкое, когда речь заходит о милосердии – это то, что данное милосердие похоже на отсечение головы. Вдруг теленок сможет дышать, а когда его тело начнет расти, то и позвонки встанут на место. Но хоть что-нибудь можно сделать?.. – Потратили время, – оборвал Гун. – Псы давно не ели нормальное мясо. Послед тоже отдай им, – обратился он к Куроо. – Зачем рубить с плеча? Давай подождем хотя бы до завтра? – Он подохнет в ближайшие часы, взгляни на него. Никто не сможет ухаживать за ним. Это затратно. Мы купили неполноценную корову. – Не проще его закопать? – Чего пропадать мясу? Сказал же, псы давно не ели, так что накорми их. И не перечь мне. – Я понял. На лице Тетсуро не дрогнул ни один мускул. Кенма посмотрел в спину Гуну и почувствовал, как к горлу подкатывает вязкий тошнотворный комок, просящийся вырваться изо рта; он тут же вышел на улицу, ослепнув от насмешливой живости солнца.

***

«Когда дела плохи, надо выбросить все из головы и уехать в Калифорнию» – с заклятой регулярностью повторял дядя на посиделках у отца Кенмы. Но чтобы он там не говорил, в Калифорнию он не собирался. Даже в ближайший город. Его устраивало положение дел, попойки с участниками войны, выращивание марихуаны, кемпинг и охота. Его устраивала даже сексуальная жизнь. Жены у дяди не было, поэтому он побирался по всем падшим женщинам в округе. И Кенме в голову прийти не могло ни одной нормальной мысли, как такой мужчина как Генри, мог пользоваться успехом среди дам. Он же один из мерзейших людей, встречавшихся на его пути. Кенма боялся стать таким же, как его отец или Генри, страшился угробить свою жизнь в захудалом городке, где жители – это зомбированные верующие фанатики или чудные язычники, посещающие ночные клубы и спящие с проститутками. Дядя был уродлив внутри и снаружи, как и женщины, с которыми он спал. Как и все вокруг. Как и… Уродлив ли Кенма?.. Питбули разъярённо грызлись друг с другом, гортанный горький рык доносился до луговины. Во рту пересохло, и Кенма отправился к колонке промочить горло, представляя, как псы сейчас рвали теленка, и его алые мокрые внутренности наверняка вывалились наружу, окутанные паром. Уродливый теленок снаружи… но не уродливый внутри. У Кенмы потемнело на мгновение в глазах, и он оперся о деревянный заборчик, невзначай привлекая внимание двух ребятишек, что окучивали грядки с овощами. – Новенькому плохо. Позови цербера, чтобы его отвели в медпункт. – Все в порядке, не стоит, – ответил на автомате Кенма, – я просто перегрелся на солнце. – А чего шляпу не взял? – спросил мальчик по имени Такетора. Кенма его запомнил, потому что Тора часто задирался с кем ни попадя. – Не подумал. – Пацан с веснушками, – обозначил Тора. – Что пацан с веснушками? – Наводит порядок в амбаре с закрутками, попроси у него шляпу, он сам их делает. – Спасибо за совет. Кенма добрался до колонки, качнул рукоять, и из железного носа брызнула прозрачная струя ледяной воды. Сложив ладони, начал отчаянно хлебать, прогоняя туго скрученный ком из горла. «Уродливый» «Уродливый снаружи и внутри» Дети побросали тяпки, перчатки и лейки, устремляясь к луговине. Ребятня готовилась к обеду. Во время трапезы Кенма бездумно таращился на тарелку с едой. Его оцепляло лязганье столовых приборов и стаканов, дети с удовольствием лопали приготовленную картошку с сыром и жареными помидорами вприкуску с вяленым мясом. За соседним столом собрались старшие и церберы, они о чем-то разговаривали в своей манере, проглатывали слова и буквы вместе с куском еды, посмеивались и иной раз спорили. Дон болтал больше всех, Гун изредка раскрывал рот, только чтобы еду пропихнуть, а Бреннер что-то доказывал двум близнецам, которые с неохотой кивали. Племянника главы не видать, но Кенма знал, что тот в скором времени появится, он всегда приходил не вовремя за стол, словно демонстрировал свое превосходство и отличие от остальных. – Давай, ешь, – пихнул локтем Яку. – У меня нет аппетита, – отвлекся Кенма от толпы церберов. – Поешь хотя бы немного. Повара же старались. – Ты знаешь, что они сделали с теленком? – шепотом сказал Кенма, склонившись в сторону хромого. – Нас отругают за болтовню за столом. Обсудим в домике, идет? Но лучше поешь, до вечера далеко. Яку прав, надо поесть, он же с самого утра ничего в рот не брал, кроме воды из-под колонки. От голода скрутит в считанные часы. Но перед глазами лежал теленок в слизи с деформированным телом, пустыми глазами и задыхался. Такие проблемные никому не нужны, поэтому от них избавляются. Зато все остались в плюсе – собаки, охраняющие общину и скотный двор, и старшие, которым не придется выделять приличные суммы на содержание больного животного. А что теленок? Животное избавили от долгих и мучительных страданий, возможно, это милосердие. «Разве ты не забивал овец?» – ущипнул Кенму внутренний голос. «Забивал» «Вот видишь, ты не святой» И Кенма вспомнил, как впервые приставил пневматический пистолет с выдвижным стержнем к черепу овцы не с целью проявить милосердие... и не по собственной воле; но с тех пор на него возложили обязанность забивать животных. Где-то на задворках подсознания он проклинал отца и ферму, поскольку это не то, что нужно ребенку одиннадцати лет: убой животных и поездки на охоту с оравой пьяных мужиков. Сделало ли Кенму это клише мужественным? Вряд ли. Оно так не работает. Оно ломает. Спустя четыре года оно его сломало. С неохотой, он положил в рот порцию картофеля и стал жевать, полностью погрузившись в мысли необычного места с необычными детьми, самыми одинокими детьми на планете, которых, скорей всего не заставляли убивать животных. Тошнота отступила. После обеда он ни с кем не говорил и завалился на койку, закрыв глаза и стараясь успокоить мысли, роящиеся в голове, точно болотный гнус над трупом в камышах. Сейчас ему требовалось отдохнуть и поспать. Яку рассказал, что в жару они, как правило, уходили в домики и спали, за этим следили церберы и старшие. И именно тогда выпускали псов из клеток, чтобы те вынюхивали территорию на случай диких животных или посторонних. Как иронично бы не звучало, но для Кенмы теперь чужаками звались люди из внешнего мира, ведь сам он остался внутри общины. Не думая ни о чем, он провалился в сон, и ему чудилось нечто большое и дремучее, ступавшее из лесу...

Револьд

Кенма копался в огороде с прочими детьми, как вдруг где-то на луговине ликующе раскричались. Нынче в общину возвращался Револьд – неотъемлемая часть тайны, которую желал разгадать Кенма. Все это время он сочинял себе о том, кто такой хозяин, и отчего тот обосновался в лесу. Почему создал трудовой пансион для мальчиков, и почему дети с таким трепетом отзывались о нем. Револьд, возможно, мог бы сойти за человека с благородной душой, раз окружил себя такими людьми, как Гун (не глядя на его устрашающую и несуразную внешность), Бреннер (мужчина, что когда-то пытался свести счеты с жизнью, судя по шрамам и ожогам на руке у запястий) и Дон (Кенма мог только предположить, что тот когда-то был не просыхающим пьяницей), и, конечно же, брошенными детьми. За время, пока Кенма работал на скотном дворе, луговине и в огородах, он ни разу не услышал о Револьде бранного слова. Мальчишки шутили лишь о церберах и старших, но в остальном почитали их. И… это было для него странным, но не настолько, чтобы покинуть шелтер. В конце концов, у него нет денег и крова, нет плана и сил, чтобы отправиться в ту же Калифорнию, на какую сетовал его дядька. Он мог предположить, что останется здесь до осени или зимы, а после переберется в штат покрупнее и найдет работу, к тому времени станет постарше и поопытней. Малышня побросала инструменты и понеслась к луговине, их светлые льняные одежки трепыхались на горячем ветру, соломенные шляпы охристыми блямбами сверкали на фоне кудрявой изумрудной зелени. Словно отпрыски встречали горячо любимого отца, который возвращался с окончившийся войны. Одолевшее любопытство заставило Кенму пойти за остальными, чтобы воочию увидеть хозяина. Под навесом летника собралась орава ребятни, там же стоял Бреннер и Дон, а в тени замерев, точно идол, глядел на всех Гун. В центре окружившей толпы сидел хозяин общины. Пока Кенма шел, он успел чего только не нафантазировать, но к его же собственному непокорному удивлению перед ним предстал обыкновенный (с первого взгляда) мужчина лет сорока, со светлой кожей и темными волосами с проседью. Волосы лежали как у Бреннера – зачесанными назад, левый глаз – бельмо. Револьд оказался слепым на одно око, с широким броским шрамом, прочерченным от брови до середины щеки, точно художник проработал место на картине мастихином. На лице плотная седая щетина, видно, что с дороги. Его одежда опрятная и чистая: белая рубашка, поверх из черной ткани жилет, и такие же брюки. И Кенма заметил идеально начищенные туфли, каких никогда не было у его собственного отца. В образе Револьда читалось нечто незнакомое и отчасти пугающее, но пугало скорее его отношение ко всем вокруг. Мужчина улыбался, а его мертвый глаз будто бы все еще видел. Это имел в виду Бреннер, говоря про общину? – Я привез для всех радостные новости, – начал говорить Револьд, снимая с колен мальчика, который пытался примоститься. – У нас буду гости. На праздник прибудет губернатор, в честь заключенного с ним соглашения. Губернатор готов спонсировать общину, чтобы все вы могли хорошо себя чувствовать. Он даже пообещал предоставить нам гончарные станки, мольберты и деревянные заготовки. – Это замечательная новость, ментор, – похлопал в ладоши Бреннер, и вся ребятня повторила за ним. – Но и для персонала у меня найдется немаловажная новость. Я смогу поднять вам зарплаты за вашу выслугу лет. – Ого! Ну, это точно праздник, – потер руки Дон. Из-за дерева вылезли дьявольские близнецы, явно довольствуясь извещением. От их скалящихся рож Кенму пробрало. До чего же они не от мира сего, по одной лишь ухмылке скажешь, что подлецы. – Не бойся, потом познакомитесь, – вдруг шепнул Кенме Яку, оказавшись подле него. – А, ой. Это обязательно? – Револьд лично встречает новичков в общине. Подойдете с Юнасом, может, ты хочешь чего-нибудь спросить. Это шанс. – Плеер мне не вернут? – решил напомнить Кенма. – Если хорошо будешь работать. С Револьдом можно договориться. – То есть… это возможно? Тогда зачем у меня забрали мои вещи? – А ты как думаешь? – заиграл взглядом Яку, – своего рода мотивация. У нас были новички, которые отказывались работать. – И что с ними делали? Выгоняли? – Перевоспитывали. Кенма метнул взгляд на Куроо, сидящего в сторонке на перевернутой табуретке, он по обычаю жевал недозревшее яблоко, не обращая внимание на галдящую толпу мальчишек. Для него это не в первый и даже не в десятый раз. – А о каком празднике все говорят? – Это долгая и запутанная история. Но если коротко, то праздник благодарности. Община почитает лес и природу, к нам приезжают друзья Револьда и иногда семьи, которые присматривают ребенка, чтобы потом усыновить. – Что-то вроде званого ужина… – Ну, не совсем, но да, мы едим до отвала, играем, а потом мальчишки показывают костюмированное представление. После праздника мы спим на улице в яблочном саду. Кенма с интересом глянул на хромого. – Занятно? – хитро улыбнулся Яку. – Последний раз я видел спектакль в школе. А на улице никогда не спал… – Наш спектакль далек от театрального или церковного, но ты узнаешь историю общины! О, я люблю лето, это самое лучшее время. Бывает так, что старшие покидают общину, и мы предоставлены сами себе. – За вами никто не смотрит? – Старшие уезжают по делам, оставляя пару церберов, так нас проверяют на самостоятельность и все такое... О, а еще они привозят нам горы гостинцев, знаешь, попкорн, сладкие пончики, батончики и чипсы. За хорошую работу, конечно же. Потому мы так дружно стараемся. Кенма слушал и не верил. С одной стороны, дисциплина, как в киношном лагере, с другой – что-то обособленное и свойское. Но правильное ли? Не противоречит ли оно правилам общины – отказаться от мирских грязных благ, с масляным и шоколадным пончиком во рту… Впрочем, не его дело. Он еще не привык к мыслям, что детей здесь лечат путем трудовой, садоводческой и зоо терапиями. Револьда не отпускала толпа ребятишек, они крутились вокруг главы, как пчелы у пышного медоносного куста. Глава рассказывал им о своем непродолжительном путешествии, о том, как ждет летнего фестиваля и наказывал каждому привести себя в порядок к приезду губернатора, ведь это ответственное мероприятие и надо показать, что мы все заслуживаем большего. Глядя на Куроо, Кенма гадал, о чем тот думал, обращая взгляд куда-то в кудрявую траву. Племянник не особо рад видеть дядюшку, это он мог с уверенностью сказать. Хотя чему тут удивляться, чужая душа – потемки. – Дядюшка Револьд, а когда придет Хаун? Краем уха услышал Кенма, когда покидал луговину, и подумал, что это очередное имя цербера или старшего, или же визитера на грядущий праздник. В голове ворочался план, как выпросить у Куроо плеер.

Летнее торжество

Trevor Gureckis – Good Boy

Небо ясное, без единого белого облака, словно сама природа готовилась к празднику. Кенма за свои годы никогда ничего подобного не встречал – энигматическую атмосферу, объявшую лесную общину. По его меркам и суждениям, дети в покинутом городе так рождества не ждали, и появления Санта-Клауса, как нынешняя ребятня ждала праздника лета. Что это вообще за праздник такой? Его не посвящали в детали, только и твердили, что сам все увидит. Последние несколько дней они приводили в порядок территорию. Убирались в амбарах, сараях и домиках, перестирывали полотенца, одежду, постельное белье и просушивали матрасы с подушками. Выбивали паласы из главного дома, перемывали столовые приборы и кухонную утварь. Церберы вытащили койки в летний сад, и там теперь красовалось спальное место из двадцати кроватей под открытым небом, окруженное белым прозрачным тюлем, наброшенным на ветки, точно балдахин в покоях графов и лордов, чтобы спасаться от насекомых. Сад оказался громадным и простирался до леса по равнине, и стелился вниз с пологого холма, как раз достигая поля, которое Кенма постоянно видел, убираясь на скотном дворе. «В летние жаркие ночи мы почиваем на улице!» – рассказывал Яку, развешивая совместно с Кенмой простыни после стирки. А Кенма все слушал и слушал, и не понимал ни единой детали, не мог сложить конструктор, будто шестеренки не подходили по формам и размерам. Дети и старшие жили здесь как хотели, никаких неприятностей, никаких пьяных охотников с ПТСР, шизиков или коллекторов. Совершенная свобода, меняющая местами плотские удовольствия и соблазны на безмятежный покой и отдых. На мгновение Кенме подумалось, что это настоящий утопический рай, та самая коммуна (хиппи или еще кого-нибудь), где царили законы, понятные только им, где порядок выстраивался сам по себе, общими усилиями и желанием сохранить этот крохотный островок, покрытый тайной. С ним такое впервые, и Кенма не собирался перед собой оправдываться, что это место им понемногу овладевало. К обеду он разыскал Куроо. Его не трудно на самом деле найти, обычно племянник главы работал на стройке или чистил инструменты в подсобках за строящимися домиками. – Привет, можно поговорить с тобой? – Привет, новенький. – Я Кенма. – Кенма. – Ты не запоминаешь имена, да? – Кенма оперся спиной о дверной косяк. В помещении разило керосином и углем. – Может, у меня что-то с памятью. Она отказывается помнить, ведь вас таких целая орава, – ответил непринужденно Куроо, составляя канистры в дальний почерневший от плесени и сырости угол. – Такие помещения не убирают? – Нет. Тут много травмоопасных инструментов, не предназначенных для детей. Так чего тебе надо? – Плеер. Куроо вытер потный лоб краем светлой футболки и выпрямился, глядя на Кенму любопытно-пытливым выражением лица, словно тот сходу произнес какое-то заклинание. – Я помню, что ты можешь достать, твой друг это сказал. – А ты не из робкого десятка. «Это что, насмешка?» – Так, и? – Назови причину, по которой я должен достать тебе плеер? – спросил на полном серьезе Тетсуро. – Потому что это моя личная вещь. – Поговори с Револьдом. «Ни за что, я еще даже не представился ему» – Но я пришел к тебе, – хмыкнул Кенма, чувствуя, как в горле вибрирует раздражение. – У всех есть личные вещи, – стоял на своем Тетсуро. «Вот же бесишь…» – Я хорошо работаю, не пропускаю ни дня, выполняю то, что от меня требуется, мне кажется, я заслужил послушать музыку. Взгляд Куроо сменился, он обернулся через плечо, струйка испарины скатилась по пыльному лицу, оставляя влажную дорожку. Он помолчал, а затем приблизился к новичку. И каждый раз, когда он находился в паре шагов, то Кенме казалось, что по сравнению с ним он чертовски маленький. А если точнее – незначительный. – Я пошутил, – изрек наконец Куроо. – Я достану твой плеер. – И просто вышел из подсобки с канистрой в руках, держа курс к выезду из общины. В помещении остался запах чего-то маслянистого и затхлого, всюду валялось барахло. Кенма представил, как разбирает подсобку со старшими, если здесь когда-то был шахтерский городок, то после должно остаться множество интересных вещей, хотя особого увлечения он не питал. Он просто подумал, что было бы здорово поработать вместе с Куроо и поболтать час-другой. «Он проверял меня? Или зачем сделал такое лицо?» К вечеру мальчишки убрались в домиках, каждый в своем, Кенме там и убирать-то толком нечего, он же недавно заехал. А вот избавление от сорняков на грядках с картофелем, задало определенный темп сложности. Руки горели и опухли, кожа на ладонях чесалась. Гора мертвых сорняков отправилась в костер, как и прочий мусор. Кстати, бытовой мусор они собирали в специальные мешки, и Дон периодически его вывозил в населенный пункт, на отведенную свалку. С ним иногда покидали шелтер Лев или Куроо, но неизменно возвращались. Дьявольские близнецы никогда не отлучались от постов, что в глазах Кенмы выглядело как минимум ненормальным. Те двое, словно упивались своей должностью. – Ты прыгал когда-нибудь через костер? – спросил Юки у Яку, намазывая охлаждающей мазью ладони, он тоже дергал сорняки. – Не-а, куда мне? – похлопал Яку по ноге. – На твой взгляд, я могу прыгать? – Ха-ха, нет… а ты всегда такой был? – «Такой» это какой? – Ну… хромой. Яку будто задержал в зубах слово, выдохнул и мотнул головой. – Нет, в школе я вообще занимался волейболом. – О, прикольно. А как ты, э-э-э, стал хромым? – Упал с лошади, – отмахнулся Яку, срезая лепестки мяты и складывая их в махонькое лукошко. – Сочувствую тебе! – Да, спасибо. Но это неважно, я иду на поправку, так говорит Револьд. Кенма отхлебнул воды из ковша, что плавал в жестяном ведре, вслушиваясь в разговоры парней, позади них разгорался костер и серый плотный дым поднимался в небо, будто струя сопящего дракона, задремавшего в ложбине. На луговине развешивали у летника гирлянды, таким же занимались и у домиков с гамаками. Ребятня всюду навешивала огоньки к празднику. Значит, торжество будет длиться до самой ночи, подумалось на миг Кенме, а потом его отвлекли качающиеся от ветра деревья вдалеке. Там, куда с трудом проникает солнце – всегда пахнет вересковой прохладой и серыми мшистыми камнями, туда не ступает нога человека, и оттуда веет неизведанностью. Он уставился на ряд стволов, меж которых лишь тьма. И вообразил себе, как из тьмы на него (на общину и детей) смотрит огромная пара желтых глаз, что-то косматое или жилистое слоняется средь ветвей, скрываясь ото всех… В то мгновение Кенме и вправду что-то почудилось, он моргнул, всмотрелся вдаль, где качались ветки. Очевидно, там полным-полно диких животных. – А к вам в общину заходят звери? – поинтересовался поверхностно Кенма, оборачиваясь на Яку, что собирал мяту. – А? Ты имеешь в виду, из леса? – Ага. – На самом деле не только они… – брови Яку соединились на лбу, он, как и новенький посмотрел на лес, окружавший их. – Туристы? – Однажды в хлеву мальчишки, убирающие за скотиной, нашли пьяного охотника. При нем водилось ружье. Охотник намеревался забрать пару яиц и курицу, и уйти обратно в чащу, но церберы не позволили. – Ты сейчас не врешь? – нахмурился следом Кенма. – Клянусь. Спроси, всякий скажет. – И что вы с ним сделали? – Что-что, он палить начал во все стороны, пришлось вызывать копов. Мог бы кого-то и зашибить случайно, считай, мы его спасли. – Отдали бы ему просто курицу… – Так нельзя, – оборвал Яку. – Хозяин леса не обрадуется. Кенма едва не прыснул. Что за вздор. – То есть Револьд? – И он в том числе. Говорю же, к нам забредают не только звери. Юки развесил уши и забыл передать Кенме мазь. – Эй, дай-ка мне. – А, да-да, держи, – мальчик протянул почти использованный тюбик. – По-моему от мази только сильнее руки щипать стало. – Это действие такое, – ответил ему Кенма. – Мой отец… – обмолвился, – мазал ей раны. – С ним что-то плохое происходило? – Весьма. Приготовления к торжеству окончились до ужина второго дня. Завтра с утра в общину приедет губернатор и гости, как обещал Револьд. Завтра… Кенме предстоит увидеть множество взрослых людей, и он молил всех богов, чтобы среди них случайно не оказалось знакомых. Мозгами он понимал, что в такой глуши встретить дальнего приятеля – нереально, но чувство волнения, поднимающееся со дна голодного желудка, понемногу одолевало своей паранойей. Покидая луговину, чтобы умыться, а потом намазать руки, он услышал, как где-то за насаждением лавров репетировали сценку мальчишки. Не собираясь никого смущать, он прошел мимо, едва ли услышав очередное: «Хаун».

Flora Cash – You're Somebody Else

Ранним утром в ложбине стоял туман, седые кисельные покрывала сползали с предгорья, опускаясь на луга и поля, кроны кедров и берез. С появлением нежной малиновой денницы оживали насекомые и птицы. Шмели – героические мохнатые работяги, прячущие пушистые брюшки от ночного холода в пнях и дуплах, отогревались первыми и летели на луговину, к фиолетовым гроздям шалфея и душистой мяты. Со скотного двора доносились звуки пробудившихся животных, готовящихся к завтраку из зерна, овощей и силоса. Тут и там раздавалось «чиви-чиви-чиви-чиви», «фьюить-тик, тик», «фьи-фьи-фьи-тъя-тья-тья-твирь-вирь-вирь». Кенма приметил частых гостей в районе домиков – птичек с трясущимися хвостами, что прыгали с ветки на ветку, и создавалось впечатление, будто из-под их перьев брызгали искры. Он не знал названия этих крох, однако вспомнил, что изображение такой птички было на главных воротах при въезде в общину. Оленьи рога, овивающие птицу с расправленными крыльями и закрашенным в красный хвостом – такой символ виднелся и на почтовом ящике, стоящем у главного аспидного дома. По случайности он нашел еще пять таких изображений, но забывал спросить название птички. За завтраком дети прилежно помалкивали, глазея на кушанья, расставленные по всему столу, и выжидали команды к началу трапезы. Кенма впервые увидел Револьда за столом старших. Глава дружелюбно беседовал с персоналом общины, и они рассматривали какие-то бумаги, кочующие из рук в руки. Когда Кенма встретился взглядами с Куроо, он ему едва уловимо кивнул, а взамен получил кроткую усмешку тонких губ. И это по-настоящему его смутило, отчего он перевел глаза на запеченное яблоко с орехами и медом. Боже, время, когда он переглядывался с кем-то, осталось давным-давно позади, в школьной столовой, и обычно это были старшеклассники, одетые как на парад. Внутри Кенмы росло недовольство, перемешиваясь с неловкостью и страхом, будто на палитре смешали противоположные цвета, превратив те в грязь. Дети вновь несвязно зашептали молитвы и благодарности лесу, а после забряцали ложками. Кенма не молился (потому что его не посвящали в подробности, ведь он еще новичок и все в таком духе), лишь держал руки, как просил Яку, но ему на деле все равно. Завтрак в этот раз был воистину праздничный. Творожная запеканка, политая сгущенкой, черничные оладьи и запеченные яблоки со стаканом морса из шиповника и груши, да тут все ученики школ обзавидуются. Кенма не мог лукавить, кормили в общине просто потрясающе, и отныне он не испытывал чувства отвращения к еде, вспоминая мертвого теленка. И это не казалось ему странным, во всяком случае, пока. День обещал стать жарким. Яку недавно поведал, что летом они прогуливаются мыться на речку, что течет за полем, там есть неглубокая заводь с пологим илистым берегом и мостком. Как правило, к заводи отгоняли пастись скот, так как там много тени и сочной не выгоревшей травы. Мечты о купании летом уже потихоньку подогревали интерес Кенмы, он точно мог сказать, что готов отправиться с ними на заводь или же пасти скотину (опыт у него имелся). После утренней трапезы их ждала финальная подготовка встречи гостей. Когда скотина была накормлена, а кухня убрана, Кенма переоделся в новую одежду, которую выдали каждому мальчику старшие. Суна молча кивал головой, наблюдая, как Яку застегивает пуговицы на белоснежной рубашке с алой вышивкой. – Обожаю фестиваль лета. Суна, тебе помочь? Суна вновь кивнул, поворачиваясь спиной к другу и чуть наклоняя голову вперед, чтобы застегнули на шее рубашку. Руки у Суны часто дрожали и тряслись, поэтому ему трудно справляться с подобного рода вещами. Ну, а его немота априори не могла выдать ответа Кенме из-за чего у него этот тремор. – Кенма, ты неправильно застегнул, лишняя пуговица болтается, – обратился Яку, искоса посматривая на спину новичка, что шнуровал постиранные кроссовки. – Да? Вот же. Потрогав ладонью шею, он обнаружил, что ряд пуговиц не сходится с петельками. Заведя руки за голову, Кенма переделал застежку, а затем обернулся на соседей по домику. На рубашках красовалась вышитая алыми стяжками птица с расправленными крыльями. По характеру изображения – та самая, что и на воротах. – Эта птичка – символ общины? – Да-а-а! Здорово, правда? Нам привезли эти рубашки из города, они ручной работы, – с воодушевлением произнес Яку. – Так что не порви и не запачкай. – А у нее есть название? – вспомнил Кенма давнее желание. – Горихвостка. – Необычное имя. – Говорящее. У нее будто хвост объят пламенем, видел такую? – Угу… на деревьях скачут за домиками. – Во-во, в чаще их тьма-тьмущая, идешь, и тебе кажется, точно на ветках гранаты блестят под лучами солнца. – Красиво, наверное. Суна закивал, перебегая глазами от Кенмы к Яку. По его лицу невозможно было сказать, о чем он думал, но выражение напоминало бесконечную усталость и… знание, такое глубокое, не рассказанное ни единой живой душе. – Так, парни, надевайте брюки, и идите на луговину, старшие дадут вам задание, – скомандовал Яку. – Окей. Суна, ты идешь? Немой мальчик закивал. «И ты такой с рождения?» – промелькнуло в мыслях Кенмы, когда он спускался по деревянным ступеням. Он стремился отвлекаться на самые разнообразные мысли, ведь если зациклится на чем-то конкретном, то начнет ужас как волноваться и нервничать, а там и до панической атаки недалеко. «Ноги Терри здесь не будет» Мимо бегала малышня, импровизируя битву на мечах иссохшими стеблями какого-то растения. Кто-то таскал табуретки к луговине, кто-то перетаскивал декорации в летний сад, и все крутились, копошились, будто этот праздник переплюнул Рождество, Хэллоуин и все-все празднества на свете. Необычайно до чудного, подумал Кенма, приковывая взгляд к тяжелым мешковатым лохмотьям, которые нес цербер по имени Лев, а за ним вереницей плелись ребятишки с пакетами, в которых лежало что-то цветастое. – Ты знаешь, когда начнется представление? – спросил он, но не получив ответа, запнулся, мельком глянув на Суну. – Ой, извини. Ринтаро безукоризненно посмотрел в ответ, оставляя Кенму в собственных раздумьях. Привычные дела из внешнего мира для Кенмы теперь казались совсем иными, будто бы он совершал что-то значимое, будь то подкорм животных или уход за грядками или растениями. Правильных слов не под силу подобрать, и он отказывался здраво рассуждать с самим собой, отказался даже взвешивать «за» и против». Сегодня ему хотелось лишь наблюдать и слушать, погружаться в быт и тайны, которые его затягивали водоворотом, ведь все вокруг способствовало этому. Горчащая пижмой на глубоком вдохе магия, в которой птичье рюмение, скрип кедровых ветвей и негромкие баюканья трав смешивались с терпким запахом полевых и диких цветов… – Отлично выглядите, юноши, – бархатистым голосом произнес Бреннер, рассмотрев двух новичков в праздничной одежде – Юнаса и Кенму. – Эти одежды… традиционные костюмы общины? – поинтересовался робко Юнас, складывая на поднос столовые приборы. – Костюмы для торжества. Мы облачаемся в них, когда сменяется время года. Но, ты прав, это своего рода традиция. – Вы постоянно кому-то молитесь, я не могу разобрать ни слова за столом, – брякнул Кенма, пряча руки за спиной. Змеиные глаза Бреннера скользнули по нему, точно намеревались забраться под кожу. – Это такая же давняя традиция, пустившая корни в здешних местах. Молитва не всегда кажется молитвой, скорее, благодарность. Пройдет время, и ты тоже начнешь говорить спасибо. – Ребята, вы вообще знакомились с Револьдом? – неожиданно вмешался в разговор Донджа. Наконец, его подбородок и щеки были гладко выбриты, а волосы вымыты и опрятно уложены. – Нет, – одновременно ответили мальчики. – Они постеснялись, – Бреннер подмигнул Кенме, и тот почувствовал, как к нему на горб заползает нечто остылое, плотное и чешуйчатое. Сглотнув, он взял из рук Суны лишнюю посуду, что дребезжала из-за тремора, и устремился в летний сад, заставлять скатерти. За ним след в след пошел Суна, с лицом погрустневшего и уставшего зверька, и Юнас с подносом ложек и вилок. «Чтобы я еще раз посмотрел вот так на него???» – Малышня, орррррра-а-а-а-а-а! А ну прекратили пакостить, – в саду бесился Тора, разнимая двух пацанов. – Ведите себя прилежно, гости появятся с минуты на минуту, – спокойным тоном проговорил мальчик в соломенной шляпе. Кенма все никак не привык к тому, что Ямагучи неизменно носил плетеную шляпу в солнечные дни, и сетовал на новоиспеченные веснушки, а те и вправду усыпали все его тело с ног до головы. Кенма полагал, что люди с веснушками – это те, у кого был рыжий пигмент, однако, припоминая Хинату, чьи волосы могли затмить кожуру самого спелого мандарина, он не нашел ни единого пятнышка на его лице. – Разозлите чащу, разозлите Хауна, он за вами смотрит, знайте! – выругался Хошиуми, прыгая с пенька на пенек, точно птичка, и хватаясь за низкорослые ветки, кора трухой сыпалась на белоснежную рубаху. – Бокалы принесите, – между делом указал Тора новичкам. – Они в главном доме… на летнике их не нашел, – ответил Юнас. – О, новенький, ты чего нервничаешь? – Это заметно? – Ага, у меня глаз наметан. Эй, а тебя Кенмой звать? – потребовал грозным басом задира. – Да. – Найди цербера, пускай сходит с тобой на кухню. – Но нам ведь нельзя в главный дом. – С разрешения старшего можно. И Кенма поволочился искать того, кто сможет разрешить ступить на порог главного дома. Конечно же, он без раздумий выбрал племянника Револьда. По крайней мере, тот был единственным в общине, с кем Кенма мог взаимодействовать на «своей волне». Куроо Тетсуро нашелся у гаража с машинами вкупе с Бокуто, в оцеплении толпы ребятишек. Друг заливисто хохотал, ему словно прельщало внимание мелюзги, а Куроо в свою очередь смотрел на комочек в собственных руках. Это был серый котенок, с по-детски выпученными глазищами и тоненьким крысиным хвостом. – Бармалей! Пусть его назовут Бармалей! – кричали детишки. – Бандит. Ему идет это имя, – сказал Куроо, улыбаясь котенку. – А Пират? – мальчик подергал племянника за рукав черной рубахи. – Разбойник! – Домовой! Невзначай Кенма засмотрелся и на котенка, и на малышню, обступавшую Куроо, пока тот поднимал и опускал пушистый серый комок, не давая никому потрогать. Затем приблизился, разглядев народ получше. Племянник был одет в такую же рубаху с вышивкой, но черного цвета, а вместо птицы был рогатый олень. Может быть, другой цвет и изображения отделяли старших от таких, как Кенма? – Ой-ой, смотри, кто пришел, – выкрикнул Бокуто, замечая и здороваясь с Кенмой жестом. – Новенький, привет! – У нас появился будущий грозный охотник на мышей, – сообщил Тетсуро, показывая новичку животное. – Я его привез из дома! – запоясничал Бокуто. Котенок выглядел таким жалким и крошечным, но его растопыренные лапки и поднятый к верху полосатый хвост, давал понять остальным, что он ничуть не страшится. И Кенма представил себя на его месте, он бы точно испугался. Вокруг столько людей… все на тебя смотрят и чего-то хотят. Страшно, наверное, быть таким беспомощным котенком. Но если и быть, то только лишь чтобы тебя прятали и берегли заботливые руки. «О чем это я думаю?» «У тебя когда-то была кошка, помнишь?» «Разве ее забудешь…» – Его будут звать Бандитом, – повторил Куроо, на этот раз улыбнувшись уже Кенме. – Здорово, а где он будет жить? – В сеннике, поближе к амбарам, там мыши бегают. – Мне дали задание найти кого-нибудь из старших, чтобы сходить в главный дом. – Для чего? – Посуда, – развел руками Кенма. – А… ладно. Ну, ты иди, мы с Бокуто принесем необходимое. Кенма вздохнул, обвел взглядом ребятню, точно зайчиков в снежных одеяниях, и ушел от главных ворот, прокручивая в голове посветлевшее лицо племянника Револьда. Он и так умеет? К полудню сад полнился людьми. Гости прибыли так скоро, что Кенма не успел сосредоточиться на собственных ощущениях. Его словно выдернули из пустой травянистой комнаты и бросили в комнату, заполненную шумом, смехом, музыкой и важными разговорами, как будто он снова в городе, в самом проходимом кафе, в школьной столовой, в церкви в воскресенье после обеда. Зеленый цвет разбавили пестрые одеяния аристократии и белые распашонки, и только в тени оставался холодный иссиня-черный цвет. Все мелькало и рябило. «Если гости знают, чем живет община, тогда они не против поклониться лесу?» – спросил сам себя Кенма, обходя столпотворение дам под раскидистыми плодоносными деревьями. Ветер приносил ото всюду запахи одеколона, смешанные с растущими на земле травами. В вытянутых бокалах игриво лопались пузырьки шампанского, в листве кружилась живая музыка мандолины и скрипки. Револьд представлял немолодой паре своего племянника. И Кенма заметил, как Куроо едва им улыбнулся, а после ретировался из круговорота событий, отправляясь куда-нибудь подальше от веселья и празднества. Он бы пошел за ним, притворился бы своим и чего-нибудь разузнал, но решил остаться, ведь слушать чужие разговоры посреди леса – это весьма необычное занятие. Затем его поймал Бреннер и Яку, отводя под яблоню к Юнасу и другим ребятишкам для памятного фото. Он не помнил, когда последний раз видел перед глазами вспышку от полароида. Та была ослепительно яркой, отчего ему пришлось много-много раз моргать и таращиться на тень у себя под ногами. – Вот это у новичка лицо, – потряс фотографией Яку, обращаясь к Бреннеру. – Испугался вспышки. – Эй, Кенма, становись по новой. – Куда? – К яблоне, фотографию делать. – Зачем, если вы меня уже сфотографировали? – Ты себя хоть видел на ней? – Яку поднес к лицу мальчишки фотоснимок. – О… ну, да. – Кенма, посмотри в камеру, – мягким голосом произнес Бреннер. Кенма расслабленно приподнял подбородок. Произошла вспышка. Да, он однажды дурачился с одним парнем, у которого был личный полароид. За вечер они наделали снимков двадцать, не меньше. И как было жаль, когда его мать нашла те снимки, которые никто не должен был видеть… – Теперь то, что надо! Отличный снимок, – кивнул Яку. – Для чего эти фотографии? – Для семейного альбома, – прыснул хромой. – Семейного?.. – Фото для личного архива каждого из ребят. Ты ведь не думаешь, что все мы на птичьих правах здесь живем? У большинства нет документов, и старшие заводят маленькое досье для полиции или врача. Взглянув на повторный снимок, Кенма вздохнул. Видел бы его Хината Шоё, точно бы сказал, что у его друга есть все данные, чтобы в будущем стать какой-нибудь фотомоделью. Ах, как жаль, что его здесь не было. «Интересно, отец разослал ориентировки? Или, может, расклеил по столбам городка постеры, на которых жирным шрифтом написано: «Пропал мальчик»? А может, он просто лежит целыми днями на диване, в прокуренной гостиной, листает газеты и изредка позванивает в участок? Ищет ли он меня?» Взад-вперед сновала малышня, белые рубахи с вышитой горихвосткой трепыхались от ласкового июньского зефира. Заметив краем глаза фигуру, Кенма обернулся, не ожидая увидеть главу общины. Револьд оказался возле него в считанные секунды. Бельмо уставилось на Кенму, отчего тот немного съежился. – Наконец мы с тобой познакомимся, юноша. Но ты и так знаешь мое имя. – Вы Револьд. – А ты Кенма. – Спасибо, что подвезли меня ночью. – Я лично тебя не подвозил, это все парни, – посмеялся Револьд, заправляя прядь выбившихся волос за ухо. Его шрам был нежно-розового цвета, но сейчас в тени он словно горел. – Да, спасибо, что приютили, – подошел второй новенький мальчик. – У тебя необычное имя, Юнас, гордись этим. – Да ну… оно совсем обыкновенное! Глава вновь тактично улыбнулся и продолжил: – Вам должно быть трудно привыкнуть к нашим порядкам, но, как только вы поймете, что это за место, то сразу почувствуете себя гораздо лучше. – А как понять, что это за место? – спросил Юнас. – Однажды ты оставишь позади себя все свои согрешения, проснешься утром и поймешь, что это твой новый дом, а мир за стеной леса – это то, что выкорчевывало из тебя все самое хорошее и взамен приносило одно лишь страдание, – Револьд мимолетно коснулся шрама на своем лице. «Как???» Дослушав фразу, Кенма невольно вспомнил день, когда в шестом классе к ним в школу прибыл священник с долгой и нудной проповедью. Но самым ироничным оказалось то, что после проповеди Кенма стал понимать свою природу: куда и к кому его тянуло. Отвратительно, наверное, бесстыдно увлечься пастырем, а потом думать о мужчинах. Нельзя, чтобы в общине узнали о его той самой части, спрятанной глубоко внутри, но так отчаянно рвущейся наружу. Кто знает, может, это место его исправит? Или хотя бы утихомирит болящие и жгущие внутренние раны. Револьд пожал руку сначала Юнасу, после протянул Кенме. Мозолистая ладонь была жесткой и сухой, будто глава не покладая рук трудился. Что-то было в этом жесте, точно ты коснулся человека в футляре. Глава напоследок одарил улыбкой новичков и направился в толпу ряженых дам и господ, окруживших губернатора. Как Кенма понял, что там стоял губернатор? По словам, какие то и дело долетали по воздуху от дерева к дереву, от бокала к бокалу, путались в шелестевшей листве, траве и врезались в землю. Все важничали и одновременно валяли дурака, бесконечно расспрашивая у старших и самого Револьда о «трудовом пансионе» для мальчиков, насколько полезна зоотерапия, что есть для духовного просвещения и благоразумным будет ли нанять учителя чтения и письма. «Не мое дело» Сочтя занятие (развесить уши) неинтересным, Кенма ушел под холм, к скотному двору. Единственное, что он хотел сейчас потрогать вместо ладони главы какое-нибудь животное. Однако на скотном дворе тоже было немало незнакомцев, дьявольские близнецы и человек пять взрослых мужчин, седлавшие лошадей. Сделав резкую паузу, Кенма пошагал обратно, чувствуя, как пятки щекочет пламя волнения и зыбкого страха. Долой, долой, прочь. Стоило кому-то замаячить у близнецов на горизонте, они тут как тут накидывались на «счастливчика», как коршуны, не отпуская до тех пор, пока не надоест эта только им понятная и каверзная игра. Кенме не составило труда понять, с кем можно было общаться, а кого лучше избегать при первой же возможности. Атсуму и Осаму относились ко второй категории. К какой категории принадлежал племянник?.. Прослонявшись в толпах гостей добрую половину дня, Кенма проголодался и напал на праздничный стол на летнике, к которому подлетали, точно собирающие нектар пчелки, ребятишки, с таким же немаловажным желанием набить живот. Такие столы поставили и в саду, но для гостей, и детям заранее наказали, что еда для них будет выложена на луговине. В общине, как уяснил Кенма, водились разграничения, это касалось практически всего: одежды, режима работы и отдыха, трапезы, обязанностей и, бог знает, чего еще. Но самым любопытным для Кенмы был запрет на посещение главного дома. Вы хоть прибейте, но в нем все шевелилось и электризовалось, когда речь заходила о Доме. Почему туда нельзя войти без спроса и почему только со старшими, почему только гостиная и поварня? Хотя… после долгих размышлений, азарт угасал, он понимал, что даже в школе нельзя было находиться в кабинете директора без самого директора или в банке без охранника. В лагере можно посещать дом вожатых? Ему неоткуда знать. – Бу-у-у-а-а-а! – налетел Хошиуми. Крикливый голос зазвенел в белых чашках, малышня помладше махнула в рассыпную. – Испугались?! – Ну и балбес ты, Хоши, заикой оставишь мелких, – пригрозил Сугавара, мальчик с забавной родинкой под глазом. – Трусы, пф. Проглотив смачный кусок яблочно-грушевого пирога со сливками, Кенма обернулся на мальчугана. На лице Хошиуми висела маска, притягивающая внимание. Ничего подобного Кенма раньше не встречал, но от орнаментов, что усеивали плотную ткань, исходил дух давно позабытого суеверия, они буквально пахли старостью, древними остинками тысячелетней ели и тенистым мхом, который произрастал в беспробудной гуще. На маске виднелись прорези для глаз, через которые видел Хоши, вместо отверстия для рта был нарисован кружок – от удивления раскрытые губы. Орнаменты напоминали елочки, волны и рога; на макушке, где сшивалась ткань, торчали лохмотья – подобие распущенных волос с цветными лентами. – Идите уже в сад, вот-вот начнется представление, – поторопил едоков Хоши. – Ты участвуешь в нем? – спросил Кенма, доедая пирог. – Да, так что давай, иди. Кыш-кыш, потом поешь. – А о чем будет спектакль? – Сам увидишь! – шикнул Хоши. Мальчик походил на надоедливую задиристую птицу: галку или сороку, что мешается и поклевывает по затылку, так подумалось Кенме. Стащив со стола яблоко, он направился в сад. Револьд по-прежнему плавал в обществе губернатора и аристократов, те сидели на задних рядах, потягивая виски или шампанское (Кенма не всматривался), а первые ряды наводнила детвора. Он присел на табурет с краю, оглядывая пространство, и наткнулся случайно взглядом на Куроо (он весь день шатался по общине, но нигде не встречался с ним). Племянник манерно держался в стороне, сложив руки в карманы брюк с идеально выглаженными стрелками. Олень на его рубашке смоляного цвета склонил голову, готовый нанести рану невидимому противнику. Кенме захотелось помахать ему, если бы только тот обратил на него внимание. Чувство, что щекотало под одеждой кожу, было таким необычным: Кенма вроде бы и здесь, а вроде бы и нет; будто его пригласили побыть невидимым гостем или вынужденным посторонним, будто хотели приподнять занавес тайны, без лишних слов красуясь нарядами и декорациями. Последний раз он испытывал схожий наивный восторг и причуду в совсем юном возрасте, посетив на рождество церковь, где после мессы разыгрывалась сценка «Дары волхвов».

Olafur Arnalds – Woven Song

Когда солнце потерялось за пушистой горой, а в саду потемнело от густых шелестящих крон, заиграли новым светом развешенные гирлянды, выстроенная сцена ожила, и на ней запрыгали мальчишки в соломенных шляпах под звуки живой скрипки. Голоса в душистом саду притихли, и казалось, что Кенма мог услышать собственное сердцебиение. Все обратили взор на импровизированную сцену с ширмами по обе стороны и навешенными от ветки к ветке красными нитями. – Ва-а-а-у, начинается, – заелозили малыши, сидящие рядом. – Когда земля не знала вкуса крови и костей, по ней ходили древние боги. Они создавали порядок и покой, что царил в каждой травинке и камешке, – мальчик в соломенной шляпе присел на траву, выступая рассказчиком, вокруг него водили хоровод шестеро ребятишек. Кенма разглядел в нем Ямагучи. – Боги были милостивы и заботливы, они ухаживали за животными, птицами и деревьями, направляли реки в нужное русло, строили плотины и орошали поля, чтобы однажды, когда будут бессильными и старыми, они могли вкусить плод своих стараний. – Ямагучи встал на ноги и надел маску с узорами и лентами, сбрасывая на землю шляпу. За ним повторили движения прочие. Кенма завороженно глядел на горящие электрические теплые огоньки. Это было словно во сне. История начиналась с самых древних времен, перетекая в настоящее, в котором они сейчас жили. По словам маленького рассказчика, в светлой рубашке, в лес пришли люди, выстраивая без права на то свои порядки, чем разозлили богов. – Они болели, сражались, умирали! Их скот погибал в полях, а яства были отравлены. И тогда один мудрый пастух решил отыскать бога, хозяина чащи, господина леса. Он нашел божество в дышащем горной прохладой гроте, на самой высокой горе. И звали его Башахаун. – Башахаун! – Хаун! – Лесной человек! Крикнули дети с первых рядов, хлопнув в ладоши. На полянке под деревьями показалась высокого роста фигура, облаченная в навешанное тряпье и шкуры, с рогами на голове, сделанными из витиеватых палок. Коровий колокольчик звякал от движений. Актер покачивался из стороны в сторону, словно возрождал какой-то древний танец. На лице висела маска, почти такая же, как на Хошиуми и других детях, стоящих группкой в сторонке. Кенма воззрился на Яку, а тот только улыбнулся ему, показывая кивком головы на сцену. – Башахаун – хозяин леса, покровитель скота, кузнечества и земледелия. Бог был разгневан на алчных людей, и хотел их изгнать с земель, но мудрый пастух заступился, решая взять на себя грехи братьев и сестер. Заиграла мандолина и скрипка, застучали банджо с гитарой. Дети в масках обступили лесного человека, начиная вертеться по кругу и обратно, производя поклонение и делая на резком выдохе громкое: «ха!». – Ха! – А… Ха! – Пастух ушел с миром, заключив нерушимую сделку с хозяином леса. Если кто-то осквернял его владения и пренебрегал дарами природы, он забирал с собой в грот неблагодарного: вора, убийцу, насильника, дурного война, – актер в шкуре схватил дерущегося мальчишку, перекинув через плечо, отчего у того слетела маска. Дети вскрикнули: «а!», «а!», «а-а-а!». Хаун унес с собой мальчишку, скрываясь за импровизированной перегородкой. – Пусть это послужит всем уроком! Испокон веков братство природы и человека лишь крепло. И крепнет по сей день. Кенма вновь забегал глазами в поисках Куроо, но того и след простыл. А когда дети закружились в хороводе, выкрикивая резкое и глубокое: «ха», то у него вдруг внутри похолодело. Заиграли и зазвенели сотни невиданных струн, плавно запульсировали невидимые клавиши, вокруг все кружилось в непрекращающемся танце, по спирали, обращаясь к дремучему вечернему лесу. Это было гипнотически… Кенма не понимал, то ли ему радоваться, то ли хлопать в ладоши, но он утонул в аплодисментах, рвущихся со спины на сцену, на которой ступали мальчишки, поочерёдно снимая тряпичные маски. Лица их сияли от преисполненного восторга и гордости. Накормленные и напоенные, в чистых одеждах, они молчаливо молили еще об одном дне. Кенма прикрыл веки, и ощутил, как понемногу накрывала усталость. Он еле слышно выдохнул: «ха…» И словно внутри него разошлось эхо: «Ха…» Остаток вечера они ужинали на луговине, особо значимых гостей старшие и Револьд спровадили в главный дом. Кенма вспомнил, с какой радостью восприняли новость Револьда его подопечные и ученики. Может, и ему стоит тоже порадоваться? Ради приличия, ради того, чтобы влиться в коллектив. Но как бы не убеждал себя Кенма – этого он так и не сделал. Кенма впервые сыграл в вышибалы, дважды подряд оказываясь осаленным мячом, и пару раз сыграл в слова, где надо было называть лишь названия животных (и то, потому что Яку попросил повозиться с мелкими). Он просто плыл по течению, парил по воздуху, как пушинка от тополя, ни о чем не думая. В животе растекалось тепло от сытости, в горле оставался приятный привкус от питья смородинного компота. Все вокруг него двигалось и прыгало, маски пестрили цветными нитями в свете пламени зажжённого костра, мальчишки хохотали и пугали друг друга, скакали чрез воображаемые кострища и хлопали в ладоши. Полусвет завертелся новыми красками, далекие огни дома, словно глаза ночного монстра, взирали на луговину, где забавлялись дети. Черные рубашки церберов, что присматривали за малышней, сливались с сумраками, плавно падавшими на общину. Когда Кенма наконец заметил Куроо, он пошел за ним, не скрывая интереса и выжидая исполнения просьбы. – Постой, подожди меня, ты куда? – окликнул его Кенма. – Загонять птицу. – Разве не мы должны это делать? – Вы сегодня в праздничных одеждах, в общине гости, вам не положено, – ответил через плечо Куроо, что-то пряча за сухой полуулыбкой. – А… понятно. У вас необычные порядки, мне, наверное, так скоро не привыкнуть. – Все поначалу так говорят. – А как часто к вам приходят новички вроде меня? – То, что ты сел в машину к Дону – случайность. Большинство детей попадают сюда через полицию и опеку. «М-м-м, ну… логично, есть совсем малыши, которые вряд ли пришли сюда сами» Они спустились под холм к скотному двору, там ворчали сонные куры и утки. Пастуший пес послушно сидел подле будки, изредка приподнимая уши на звуки. На луговине слышались дурачества и заливистый смех. – В машине уже был Юнас, до моего появления. – Верно, он лежал на дороге и истекал кровью с избитым лицом, Донджа не мог его так просто оставить, – Куроо резко остановился и повернулся к Кенме, – ты любопытный до ужаса, знаешь? – а вслед за тем потянулся к калитке, впуская толпящихся птиц. – Мне не говорили. – Следующий вопрос будет касаться фестиваля? Ты скорее в недоумении. – Угадываешь, – спокойно произнес Кенма без всякого стеснения. – Яку постоянно шикает, не дает у него ничего спросить. Но ты ведь мне расскажешь? – с каким-то кокетством проговорил он. – Скажу, что это обычаи общины, которые стоит уважать. – Вы действительно верите в Бахаш… Баших… Башахауна? Что это вообще? – А ты в городе спрашиваешь у каждого, почему он верит в Христа? – Куроо не глядя на новичка подпер дверь сарая, чтобы птица не сбежала. «Это как???» – Пф, но Иисус это же Бог, – чуть не прыснул Кенма. – Ты никогда не жил в этих диких местах, и не знаешь, что обитает в лесу. Там свои законы и свои хозяева. Мне нет дела до городских невеж. – Я… не хотел таким показаться. Просто все это диковинное. – То есть странное? – Вы не такие, как люди в моем городе. – Тем не менее, ты сбежал оттуда. – Ну… на то были свои причины, – отвел взгляд Кенма, срывая высокую тоненькую травинку, желтый сок брызнул на пальцы. – Причины – это твои странности? – лукаво усмехнулся Куроо, но в глазах его проглядывалась отстраненность. Кенма едва вздрогнул, поджав губы. – Ты не первый в этой общине задаешь ворох вопросов и не последний. Лучше не забивай себе голову. Шелтер не только укрытие, здесь ты можешь быть сытым и спать под крышей. А Башахаун всего лишь страж этого места, – закончив с дверьми хлева, Куроо решил сменить тему. – Я, кстати, достал твой плеер.

U2 – The First Time

– О… здорово. Где он? – Идем, – кивнул Куроо в сторонку. Зайдя за стену сарая, Куроо вытащил из кармана брюк красный плеер, по форме походивший на половинку шоколадки. – Сделка состоялась, так что отныне я тоже буду его эксплуатировать. – Да, конечно, бери, сколько хочешь, – Кенму обдало внезапным стеснением, он последовал примеру цербера и присел на доску. Травинки защекотали открытые лодыжки. «Боже, он сейчас узнает, какую музыку я слушаю» Куроо молча вставил наушник в левое ухо, а второй подал Кенме и нажал на кнопку «плей», та характерно щелкнула в летней тишине. Из наушников полилась песня исполнителей «Ю Ту». Тетсуро тут же хмыкнул. – Ч-что? Не нравится? – твердо спросил Кенма, а у самого все ладони вспотели и где-то на загривке тоже. – Ха-ха, нет, музыка отпад. Я как-то раньше их не признавал, но потом послушал твою подборку на кассете и… даже симпатично стало. – Вот как… я долго подбирал песни. – Давно их слушаешь? – Как по телеку клип увидел, – он не стал уточнять какой именно. – А ты что предпочитаешь? – Мне нравятся «Кьюр» и «Плэсибо». – Воу, у меня в рюкзаке как раз лежит одна кассета с их песнями, – Кенма покрутил травинку в руке, обращая взор на возвышающуюся стену иссиня-черного леса, позади которого небо становилось таким же густым и мрачным, и впускало грядущую ночь, разбрасывающую звезды по невесомому атласу. – Ты, случаем, не находил? – Плеер лежал отдельно, твой рюкзак я еще не просматривал. Но если разрешаешь, так уж и быть, – улыбка Куроо потеплела. Его слова смешивались со звуками песни и шумящей травы, качающейся от ветра, что залетал с поля. Такие посиделки ни за что не сравнятся с городскими на свалках или средь трейлеров с палатками, где шарахаются любители острых ощущений уколоться, долбануться или присунуть себе или другому в одно место чего-нибудь погорячее. Кенма даже застыдился, решая ни за что не упоминать свою предыдущую жизнь. – Гости в главном доме засидятся допоздна, так что можно побыть здесь какое-то время, если хочешь. – Хочу, – тут же ответил Кенма, – давай послушаем музыку. – Напомни мне свое имя, – дразняще изрек племянник. – Уже все его знают. Я Кенма. – Я пошутил, я помню. «Опять я попался» Так могло ли это место исправить его?..