Цвет бедра испуганной нимфы

      Когда Кинг приводит его в своё тайное место, у Рама немного спотыкается сердце. Где-то там позади остаются все остальные, а он один проходит в сердце сада, следуя за хозяином. Разглядывает залитый солнцем луг, аккуратно подстриженную траву, уходящие в небо деревья, раскидистые кустарники с широкими кожистыми листьями, блестящими на солнце. Ему даже не надо закрывать глаза и прислушиваться, чтобы безошибочно уловить спокойную мощную силу в самом сердце сада. Она похожа на тихую стоячую воду, прохладную, такую глубокую, что дно растворяется в плотной синеве; она не опасна, пока не потревожишь, но если сунешься — никто тебя больше не отыщет. Эта сила ощущается такой древней и спокойной, что он чувствует себя камнем в тени великана.       Кинг оборачивается и вопросительно поднимает брови, заметив, что Рам замер на полдороги и вглядывается куда-то вглубь сада.       — Эй, Льдышка, ты чего?       Рам взвешивает свой ответ, словно выбирает камушек, который запустит скакать по безмятежной водной глади.       — Это дерево твоей мамы? — спрашивает он, наконец, и указывает пальцем на самую раскидистую крону.       Кинг моментально подбирается и нервно облизывает губы, потом неуверенно кивает, явно неохотно пуская в свою тайну.       В тот вечер больше недели назад — после панической атаки в классе — Кинг отправил ему короткое сообщение всего из двух слов: «Это мама» и тему больше ни разу не поднимал и не развивал.       А Рам и не спрашивал.       Он знает, каково это — быть хранителем семейных тайн, знает даже слишком хорошо. И буквально на днях у него прибавилось ещё на одну тайну больше, и ему кажется, что ещё немного, и он попросту не сможет вынести их суммарный вес и сломается под их гнётом.       Кинг подходит к нему и спрашивает, понизив голос, хотя вокруг них — ни души:       — Откуда ты знаешь?       Рам ждал этого вопроса. Он делает медленный вдох и говорит, глядя Кингу прямо в глаза:       — Я чувствую такое.       Он видит, как у Кинга прямо на глазах рождается миллион вопросов. Раму хочется их услышать, хочется через них сложить с себя хотя бы часть своих тайн, чтобы снова можно было немного расправить плечи и вдохнуть, сняв булыжник с груди.       — Почему? — наконец, выбирает один из тысячи вопросов Кинг.       Рам по привычке оглядывается, проверяя, нет ли рядом кого — человеческих ли ушей, потусторонних ли любопытных глаз, мигающих из-за черты. Кинг замечает его беспокойство и делает жест рукой, приглашая в небольшую деревянную беседку.       Рам проходит за ним и опускается в одно из широких плетёных кресел, пробегается взглядом по стенам и горшкам с растениями, а потом останавливается взглядом на Кинге, сидящем напротив. Это место и правда ощущается как надёжное убежище, как светлое и тёплое место, пропитанное солнцем и тишиной.       — Моя семья, — начинает он без подготовки, и это похоже на нырок в ледяную воду из раскалённого стоячего воздуха. — Часть моей семьи — из Австралии. Моя бабушка — шаман.       На лице Кинга в первые мгновения читается отчётливое: это что, шутка?       Рам качает головой.       — Я серьёзно. Моя мама унаследовала только небольшую часть способностей, но мне досталось больше.       Кинг осторожно кивает, явно пытаясь уложить информацию в голове.       — И что ты можешь? — спрашивает он.       — Я вижу и слышу многие вещи, которые не замечают другие. Меня учили различать духов и защищаться от них. Меня учили, — тут он невольно улыбается, — не разговаривать с теми, кто может украсть мой голос или душу.       На лице Кинга высвечивается понимание, и он выглядит таким довольным в этот момент, что Раму тяжело смотреть — его словно слепят разгорающиеся эмоции на чужом лице.       — Так вот что это было! –улыбается Кинг и откидывает волосы со лба. — Подожди, так ты сразу понял, что я… Ну, что со мной что-то не так? — на последних словах прекрасно видно, как радость по каплям начинает вытекать из него, словно сквозь решето. Смотреть на это абсолютно невыносимо, потому что Рам понимает. Вот эти сомнения в собственной нормальности, вот это чувство не-принадлежности ни к одному из миров — Рам помнит их, он их знает изнутри, поэтому узнать их отражение в другом человеке не составляет труда.       Он не хочет, чтобы Кинг так себя чувствовал.       — С тобой всё так, — твёрдо говорит он.       Кинг только поджимает губы, но потом кривовато улыбается, пытаясь скрыть свой дискомфорт. Кивает.       — Но да, я что-то почувствовал, — признает Рам. — Только не понял сразу, что именно.       Интерес, подсказывает безжалостный внутренний голос.Вот что ты почувствовал.       — Так что, — Кинг немного ёрзает в своём кресле, и в его лице постепенно проступает подлинное любопытство. — Много вокруг нас потустороннего? Духов? Божков?       Рам кивает.       — Я здесь наполовину чужой, — говорит он. — Поэтому стараюсь не лезть и не давать лезть ко мне. У меня, — он чувствует, как против воли снова слегка улыбается, — на самом деле очень скучная жизнь.       Это правда. Самое интересное в его жизни сейчас — это человек, сидящий в кресле напротив, но к этой части Рам пока не готов. Не уверен, что вообще будет когда-либо готов, потому что чувств у него так много, что совершенно неясно, с какой стороны к ним подходить. Он просто замечает, как всё его внимание фокусируется на Кинге, стоит тому попасть в поле зрения, но мир от этого парадоксальным образом не схлопывается, а как будто только расширяется и обогащается. Рядом с Кингом мироздание вообще словно ведёт себя странно, по крайней мере, по мнению Рама.       Кинг ещё раз кивает и откидывается в кресле, задумчиво потирая подбородок, взгляд у него расфокусированный. Рам тоже замолкает — он и так сказал уже очень много — и замечает, что словно и правда стало полегче, когда он разделил свою ношу.       И вот тогда его догоняет боль, которой до этого словно не хватало места, а теперь она растекается внутри, заполняя всё свободное место. Он снова вспоминает знакомую машину, отцовскую руку на чужих плечах, он вспоминает свои подозрения, ощущение, будто сердце проваливается куда-то в желудок. Ему так сильно нужны ответы, но он совершенно не готов их слышать.       Ему так хочется ошибаться.       У Рама внутри сейчас — сплошная боль, как если бы кто-то залил его до краёв выжигающей нутро кислотой, пока не осталась только ноющая пустота.Как делиться таким он даже не представляет, поэтому остаётся заперт один на один со страхом, с отвращением, с яростным комом злости в груди.        — Эй, — окликает его Кинг. Так мягко, что становится очевидно: он заметил. Хочется немедленно закрыться и отодвинуться, потому что вот к этому он не готов.       — Что-то не так? — спрашивает Кинг и, отыскав какой-то ответ в его лице, сам кивает. — Что же может тебя так сильно задеть? Дома что-то? — Кинг снова отыскивает какие-то ответы в его молчании. Раму кажется, что его читают как открытую книгу, и это пугает. Так в его жизни всегда умел делать только младший брат, и вот теперь ещё один человек учится этому с поразительной лёгкостью.       Если Кинг однажды присмотрится внимательнее, ему не составит труда заметить, какая огромная, безнадёжная влюблённость у Рама внутри.       — Не хочешь говорить? — понимающе уточняет Кинг, и Рам и правда не чувствует давления с его стороны. Как будто ему действительно дают выбор и не станут лезть туда, куда он не готов пускать.       Рам кивает, прикрыв глаза.       Когда он их открывает, то видит, как Кинг мягко улыбается ему.       — Вот видишь, Льдышка, тебе даже не обязательно говорить, чтобы быть понятым.       Рам уверен, что вся та благодарность, распускающаяся тёплым цветком внутри, должна быть написана у него на лице, как и его бесконечная привязанность. Он не представляет, какую огромную пустоту он бы ощутил, если Кинг бы вдруг исчез из его жизни или принялся бы от него отстраняться; ему страшно даже думать об этом.       Может быть, все его глупые чувства сейчас как на ладони, но фокусируясь на них, на Кинге, на том, как сильно ему хочется его коснуться сейчас, зарыться пальцами в блестящие волосы, он может меньше думать об отце. Может быть, правильнее бы, взрослее было бы беспокоиться об этом, но прямо сейчас у Рама нет сил. Сейчас ему хочется ещё хотя бы несколько минут задержаться в плену этого мягкого внимания, которое так похоже на ослепительные солнечные зайчики. Это эгоистично, думает Рам, но он всего лишь человек.       Он едва заметно вздрагивает, когда движение Кинга выдергивает его из размышлений. Кинг протягивает руку и что-то заправляет ему за ухо — и пока он это делает, такой сосредоточенный и осторожный, Раму начинает казаться, что они вдруг оказались ожившей картинкой, иллюстрацией к какому-то мифу. С ним, уставшим, потерявшим надежду героем, встретившим в нимфу в прохладной лесной чаще.       Он осторожно протягивает руку и вытаскивает из-за уха цветок ярко-лилового цвета, очень нежный и живой, и даже не очень может облечь в слова, что чувствует в этот момент. Он возвращает цветок на место и поднимает взгляд.       Кинг улыбается ему так, словно никого важнее сейчас нет, и Рам понимает, что катастрофически не умеет справляться с тем, что кто-то ему вот так открыто предлагает сочувствие и поддержку, вот так предлагает внимание, словно и правда сейчас нет ничего важнее происходящего здесь, в этом замершем мгновении. Слышится тихий стрёкот насекомых, далёкий смех Босса, но они вдвоём — словно замершие насекомые в тёплом янтаре.       — Это правда, — медленно говорит он. — Есть тот, кто меня понимает.       И этот человек прямо сейчас смотрит на него блестящими чёрными глазами так, что на секунду становится даже не так уж сложно представить, будто Кинг тоже к нему тоже что-то чувствует.       Рам вспоминает, что у него есть подсказки; пусть это нечестно, наверное, но в случае с Кингом он готов воспользоваться всеми картами, что мироздание сдало ему на руки. Он переводит взгляд вниз и видит, как на плетёном кресле, на ручке которого лежит ладонь Кинга, пробиваются нежно-розовые почки. Их много, они усыпают нежно-зелёные побеги, и на них набухают всё новые и новые бутоны.       Сердце Рама пропускает удар.       Кинг замечает его пристальное внимание и переводит взгляд на кресло и вздрагивает. Он чуть ли не впервые выглядит выбитым из колеи, почти напуганным. Кресло под ним зацветает всё сильнее, Рам видит и первые проростки спутанных колючих побегов, которые всегда выдают нарастающее волнение Кинга. Раму очень хочется интерпретировать бутоны в свою пользу.       Кинг неуверенно прочищает горло и резко садится, глаза у него начинают тревожно бегать, словно сейчас произошло что-то ужасное, хотя Рам уже не раз видел побеги, идущие в рост. Значит, дело не в них, так ведь? По крайней мере, не в самом факте.       Раму тоже сейчас беспокойно. Что делать в таких ситуациях, почему-то его не учил никто, и он не уверен, что не испортит все сейчас. Но при этом что-то словно шепчет ему: сейчас или никогда.       Он знает, что делать, если в полночь в дом постучится дух; знает, как воет пёс, почувствовав приближение неупокоенной силы; знает, как разгадать загадки тех, кто выпотрошит тебя, если ты ошибёшься. И совсем не представляет, как справиться с тем, что парень, который ему нравится, сидит, глядя на него своими блестящими чёрными глазами, и под его пальцами распускаются цветы. Маленькие розовые цветочки с тысячей лепесточков, почти прозрачных, такие они тонкие, и заполняют домик душным сладким ароматом, и он может найти только одно объяснение происходящему.        Он набирает полную грудь сладкого воздуха и решается. Поднимается со своего места, подходит ближе, почти нависая над Кингом, который отодвигается обратно, почти вжимаясь в спинку кресла. Кинг дёргается и шипит, напоровшись рукой на им же выращенные колючки на подлокотнике, но всё ещё не двигается, глядя на него снизу вверх расширенными глазами, словно чего-то ждёт.       Рам наклоняется, подаётся вперёд, опираясь на цветущую ручку кресла, и осторожно целует Кинга, едва касаясь его горячих губ. Внутри в этот момент что-то сладко ёкает от ужаса и восторга, от невыносимого напряжения неопределённости, а в ушах оглушительно стучит, отсчитывая мгновения, которые Кинг остаётся неподвижным. Затем тот отмирает, шумно выдыхает и закидывает руку ему на шею, притягивая ближе, практически роняя на себя, откидывается на пологую спинку сильнее. От него пахнет листвой и солнцем, и кожа у него тёплая, словно тоже обласканная солнцем, и Рам чувствует, как его губы поддаются навстречу.       Кинг целует его в ответ так, словно ждал этого не меньше; поцелуй получается немного неуклюжим, но горячим и мокрым и совершенно идеальным. Рам не понимает, в какой момент вытащил призовой билет в лотерее мироздания, но он чувствует, как колотится сердце в груди, как ладонь Кинга осторожно ложится ему на шею, большой палец гладит татуировку с ловцом снов.       Рам касается языком его зубов, легко прикусывает губу, ему хочется всего и сразу, хочется проехаться руками по бокам Кинга, лежащего под ним, чтобы точно убедиться, что это не сон. Кинг шумно выдыхает через нос — или это он сам? — и немного отстраняется, прерывая поцелуй. Он смотрит на Рама своими дурными раскосыми глазами, взгляд у него абсолютно расфокусированный, но сожаления в нём точно не читается.       Кинг подаётся вперёд и покрывает короткими поцелуями его подбородок, нос, шею, щёки — всё, до чего дотягивается, и Рам чувствует, как улыбается против воли под его натиском.        Когда Рам, наконец, может на мгновение отвести от него взгляд, то замечает, что кресло под ними всё усыпано распустившимися цветами и почти потеряло очертания, так что они практически утопают в зелени.        Он срывает один из цветков и, ненадолго отстранившись от Кинга, который в этот момент смотрит на него с беспокойством, заправляет его ему за ухо.       А потом снова тянется к нему, потому что их вряд ли станут искать ещё минут двадцать, и Рам не собирается терять ни секунды из этого драгоценного времени.       О том, как тяжело ему будет выдержать вид зацелованного Кинга, когда они вернутся к остальным на ужин, он пока решает не думать.