Цвет бедра испуганной нимфы

      В аудитории во время первой контрольной за семестр стоит почти полная тишина, только слышится шорох переворачиваемых листов и как в стекло от ветра постукивают ветки молодого дерева.       По диагонали от Кинга сидит Бон, который смешно хмурится на тест так, будто тот лично его оскорбил — он выглядит, как надувшийся ребёнок. Босс уже разворошил себе все волосы, стуча обратным концом карандаша по листу и, кажется, отчаялся перегнуться через проход так, чтобы подглядеть к Меку, который никогда не может ему отказать. Ти сидит с глубокомысленным видом, будто думает над вопросом, но Кинг прекрасно знает, что это всё спектакль, чтобы скрыть отчаяние и лихорадочные попытки списать, когда профессор отвернётся.       Беда в том, что Кинг готов смотреть на всё, что угодно, кроме своего собственного теста, потому что, вчитываясь в вопросы, начинает чувствовать разрастающуюся внутри тоску и тревогу. Ему сейчас самому бы не помешал зачарованный счастливый карандаш навроде того, что он сделал для Рама.       У Кинга не бывает проблем с учёбой, это аксиома для инженеров второго курса. Большинство предметов даются ему легко, но в последние недели он всё больше нервничает и всё хуже может сосредоточиться на занятиях — и вот впервые за год с лишним он смотрит в тест и чувствует, как внутренности ему словно тошнотно ворошит когтистая лапа: на листе есть вопросы, ответов на которые он не знает. И понятия не имеет, как с таким справляться. Последний раз он видел задание, на которое не мог ответить, в восьмом классе, накануне того, как разболеться с температурой под сорок.       Он массирует виски и пытается сосредоточиться хотя бы на время пары, потому что если он хорошо подумает, то, скорее всего, сможет справиться. Но мысли отказываются фокусироваться на схемах электросети, и вместо этого он с ужасом думает о том, что если не прекратит нервничать, то вырастит вокруг себя колючий лес, который заметят все. За час он, наверное, сможет вырастить многовековую ограду как вокруг зачарованного замка. И проблемы для себя соответствующего масштаба — после этого он вряд ли когда-нибудь продерётся сквозь них обратно в нормальную жизнь.       И мысли о том, к чему приведёт паника, вгоняют его в только большую панику. Сердце падает, когда он различает тихий шорох, с которым где-то начинают пробиваться первые ростки — он успел возненавидеть этот звук за прошедшие недели. Так звучит беда, так звучат отчаяние и беспомощность, это звук, под который Кинг проигрывает неизвестному.       Он до сих пор не знает, что с ним происходит. Вернее, он уже много недель замечает аномалии, но не может их объяснить, как это и бывает с аномалиями. Вокруг него из земли и деревянных поверхностей пробиваются ростки и цветы, и всё что он может — бессильно смотреть на их неотвратимый рост и молиться, чтобы никто не заметил.       Он уже знает, что всё происходит в те моменты, когда он волнуется, когда внутри скапливаются какие-то сильные чувства. Страх, злость, восторг — и мир вокруг Кинга идёт в рост, словно он грёбаная лесная фея или принцесса из мультфильма, не хватает разве что говорящих животных. Хотя, с его везением утопленника это точно были бы собаки, чего он бы просто не вынес.       У него нет говорящих животных, которые помогли бы ему справиться со своими способностями, вместо этого есть молчаливый человек, рядом с которым их контролировать становится в разы сложнее. Может, потому что тот обостряет у него все чувства, а может, есть что-то, чего Кинг не видит.       Рам всё ещё регулярно хватает его за руку и всё так же молча ведёт кормить собак, словно надеется, что этот несложный ритуал, повторённый достаточное количество раз, заставит Кинга и правда меньше бояться. Сам Кинг не верит, конечно, что это поможет, но позволяет Раму. Потому что ему приятно, что тот что-то настолько настойчиво пытается для него сделать, и это вселяет в Кинга надежду.       Он не стал бояться ни на каплю меньше, как ему кажется, но упорно делает вид, что смешная терапия Рама начинает на нём потихоньку работать. Чтобы тот не бросил с ним возиться, пару раз он подошёл на расстояние трёх шагов, но легче ему не было совсем. Он чувствовал себя при этом так же, как и пару недель назад, когда первый раз сидел в траве и понимал, что ближе не сможет придвинуться и на шаг, даже если ему за это пообещают поцелуй.       Кинг совсем не стал меньше бояться. Вблизи собаки такие же жуткие, непредсказуемые, и ты совсем не можешь предугадать, что взбредёт в звериную голову.Он уверен, что подошёл поближе, только чтобы Рам не махнул на него рукой. Только вот две недели назад он ни за что на свете не смог бы подойти ближе шести шагов.       Кинг роняет голову в ладони и растирает лицо. Блядь, кажется, Рам и правда преуспевает в своей затее. Он дрессирует его, как одного из своих псов, а Кинг и не замечает.       Кинг чувствует, как внутри разгорается раздражение вперемешку с сопротивлением. Ему страшно от того, как причудливо он меняется рядом с Рамом, под его воздействием, словно мягкий воск, которого касаются настойчивые пальцы. Он не знает, что из него получится в результате, но сейчас у него проблемы, потому что с нижней стороны его парты продолжают тихо виться новые колючие побеги, начиная царапать ему колени, и его тревога и злость и не думают улегаться.       Он хлопает себя по щекам и принимает решение: встаёт из-за стола, сдаёт на время тест профессору, чтобы выйти успокоиться, и поспешно покидает аудиторию. Ручку двери он поворачивает дрожащими пальцами.       Кинг идёт, сам не очень понимая куда, главное — на улицу, где жаркое солнце путается в яркой зелени, ему хочется забиться в прохладную тень деревьев, которых так много растёт на территории кампуса. Его совсем не волнует, как долго он будет отсутствовать, ему очень нужно успокоиться.       Пробравшись между раскидистыми листьями кустарников, высаженных вокруг инженерного корпуса, он выходит к огромному дереву с бесконечно высоким стволом, где всё словно дышит покоем. Он садится под ним и откидывается на мощный ствол, гладит рукой растрескавшуюся кору, чтобы немного вернуться в реальность. Отчего-то он чувствует себя защищённым, словно тут его никто не найдёт, и куда менее потерянным, будто ему снова пять, и мама гладит его по голове, когда он ссадил коленку, убегая от соседской собаки.       Он сидит, откинув голову, рассеянно вглядываясь в мощную крону над собой, и медленно дышит на четыре счёта, чтобы успокоить свой воспалённый разум.       Даже с утешающим ощущением найденного убежища, ему так одиноко, как никогда. Ему кажется, что он обречён быть один до конца жизни, что минуты этого ужаса с ним не разделит никто, никогда. Это не собаки, это страшнее и непонятнее, и он с собой один на один.       Хочется завыть, но вместо этого он делает ещё один вдох и продолжает считать, стараясь не замечать, как неотвратимо утекают минуты от пары.       Он с тоской возвращается в аудиторию спустя двадцать минут, когда до конца теста остаётся не больше пяти. Чиркает ответы, почти не вдумываясь, и сдаёт бланки раньше, чем снова расплескает тот небольшой запас спокойствия, который накопил.        После пары он стоит, прислонившись к стене в коридоре, и отмахивается от друзей, выходящих с контрольной. Слава богу, это последняя пара на сегодня, и все расходятся с факультета.       Это была самая сильная, пожалуй, его паническая атака за всё время. Потому что он всё сильнее начинает бояться самого себя и своего страха, и страх от этого только множится и спиралится.       Когда все уходят, Кинг возвращается в аудиторию и отыскивает свой стол. Он присаживается на корточки и пристально глядит на спутанную поросль колючих побегов, уколовшую его колени, когда он попытался встать полчаса назад. Он осторожно вытягивает один из них, чтобы рассмотреть, и даже так царапает руки. Ветки успели начать покрываться нежно-коричневой корой, одревесневая, и это, кажется, первый раз. Иголки на них длинные, острые, рассаживающие кожу при любом неосторожном движении. Кинг шипит и прикладывает длинную злую царапину ко рту, осторожно зализывает свежую ранку, пока второй рукой пытается осторожно отыскать начало побегов, чтобы можно было их срезать. У него почти получается, когда он слышит стук и панически дёргается, чтобы обернуться и посмотреть, кто там. Рука рефлекторно дёргается следом, и он чувствует, как шипы процарапывают ему руку со всех сторон.       Он видит Рама, заглядывающего внутрь, и торопливо вытаскивает израненную руку, царапая её в процессе только сильнее. Он благодарит всех богов, что он в дальней части кабинета и Раму не видно, чем он там занят.Так что Кинг торопливо делает вид, будто забирает вещи из-под стола и выходит к Раму, пряча руку за спиной и чувствуя, как сердце колотится в горле.       — Привет, — начинает он и пытается улыбнуться, как делает обычно, но ему кажется, что улыбка должна получаться невероятно фальшивой. — Ты чего здесь?       Рам не отвечает, только обходит его, подцепляет покрасневшую ладонь, на которой в розовых следах царапинок набухают бусинки крови, и долго разглядывает, едва заметно кивая своим мыслям. Он держит его руку аккуратно, будто израненную птицу. А потом поднимает глаза и бесконечно долго смотрит Кингу в лицо, так что становится немного жарко, и Кинг замечает, как неудобно прилегает воротник факультетской куртки к мокрой шее.        Сейчас он спросит, обречённо понимает Кинг. Ответов у него нет.       Но Рам не задаёт вопросов, только мягко, но решительно берёт его запястье и тащит за собой в конец аудитории. Кинг чувствует, как сердце у него падает куда-то в желудок смёрзшимся комом, и подступает липкий страх.       Рам внимательно оглядывает столы, и Кинг в это время взывает ко всем богам. Он чувствует, как паника колотится внутри, как глухо стучит в ушах кровь, и он холодными от страха пальцами вцепляется в запястья Рама, чтобы его отвлечь.       — Эй, Льдышка, ты чего? Пойдём, я хотел зайти в клинику в кампусе. Я утром ссадил руки, рассаживая розы… — к концу фразы его голос начинает блуждать и теряться. Ни один дурак не поверит в такое нелепое оправдание.       Рам поворачивается и смотрит на него очень пристально, словно пытается что-то прочесть по его лицу. Кинг же в ответ не может прочесть почти ничего, и это несправедливо, несправедливо, несправедливо!.. Он так устал бояться, что кто-то что-то заметит, что Рам что-то поймёт, что от него начнут шарахаться, потому что когда вокруг тебя прорастают палочки для еды и столы в кабинетах — это ни разу не нормально, а он не хочет быть ненормальным.       Рам оглядывается и задерживает взгляд на ближайшей к Кингу парте и тяжело вздыхает. В его взгляде — что-то очень похожее на сочувствие.       У Кинга всё леденеет внутри, и он медленно поворачивает голову, уже догадываясь, что там увидит. Из парты на глазах с тихим шуршанием пробиваются нежные колючки, и у Кинга даже нет сил выматериться или сделать вид, что он поражён.       Он не хочет поворачиваться обратно к Раму, потому что он не готов увидеть то, что будет написано на его лице.       Удар сердца, два, три. Удары отсчитывают мгновения тишины, искрящееся электричеством.       — Не паникуй, — слышит он короткое, почти мягкое.       Эти слова вгоняют его только в большую панику, если честно.       Рам тянет его за запястье, привлекая внимание, и Кинг, медленно выдохнув, наконец, снова поворачивается. Рам смотрит на него совершенно спокойно, словно не видел только что, как из отполированной древесины пробились свежие ростки. Или словно видел уже слишком много раз.       — Я всё знаю, — говорит он.       У Кинга внутри в этот момент только оглушительная тишина.       А потом чувства наваливаются на него разом.       — Но я сам ни хрена не знаю! — кричит он и вырывает руку, потому что прямо сейчас внутри у него слишком много всего разом. Он рассеянно замечает, как на белую рубашку Рама попадает пара мелких красных капелек.       Рам выдерживает его всплеск совершенно спокойно и снова осторожно ловит его израненную руку, достаёт из кармана чистый платок и сосредоточенно прижимает к самым крупным царапинам с тыльной стороны, промакивая набежавшую кровь.       — Прижми, — коротко велит он Кингу и сам кладёт его ладонь поверх платка.       Рам присаживается на корточки и заглядывает под парту, безошибочно находя заросли, и только едва заметно качает головой. Осторожно касается их светлыми пальцами, раздвигая, и кивает своим мыслям. Потом шарит в своей сумке и вытаскивает небольшой складной нож — Кинг почему-то совсем не удивлён, что у Рама с собой он есть.       — У меня в сумке есть садовый секатор, — неуверенно говорит Кинг и кивает подбородком на сумку. Он носит его с собой уже пару недель.       Рам одним взглядом задает ему вопрос — можно ли ему открыть сумку — и, получив разрешение, вытаскивает компактный секатор. А потом, поддёрнув рукава рубашки, лезет под стол и начинает методично скусывать начавшие деревенеть колючие побеги, словно это самое обыденное занятие на свете.       Кинг настолько выжат к этому моменту, что даже не может дать название тому чувству, что возникает внутри, но оно заполняет его, как гелий — воздушный шарик. Он просто стоит и смотрит, как Рам, стоя на коленях на пыльном полу аудитории, срезает поросль, словно это самое будничное занятие на свете, и он делает это для него. Рубашка на спине Рама натягивается, когда он пытается достать секатором ветки в глубине, и Кинга успокаивает смотреть за размеренной, почти монотонной работой.       На пару мгновений ему удаётся почувствовать, будто он не один, и ему кажется, что это чувство больше него и не может целиком поместиться внутрь.       На его глазах на побегах, которые состригает Рам, появляются нежно-розовые бутоны, распускающиеся с удушающе-сладким ароматом.       — Чёрт, — бормочет Кинг.       Рам оглядывается на него, и Кинг готов поспорить, что видит в его глазах веселье.       — Не за что, — говорит Рам и возвращается к работе.       У Кинга чудовищно горят уши.              Когда Рам заканчивает, то встает и разминает спину, отдает Кингу секатор, а затем осторожно сгребает ветки, и, выглянув в окно — они всего на втором этаже — выбрасывает их вниз. Окно выходит на заднюю часть здания, где редко кто-то бывает, и состриженные побеги легко затеряются в кустах и не вызовут ничьих подозрений.       Потом он подходит и осторожно берет руку Кинга, чтобы рассмотреть, отнимает платок от запекшейся царапины. В одном месте тот прилип, и Кинг с недовольным шипением отдирает его, срывая свежую корочку. Что ж, он фактически испортил Раму платок, но у него уже нет решительно никаких сил что-то на эту тему чувствовать, поэтому он просто молча убирает его в карман синей рубашки, чтобы попытаться отстирать дома.       Рам недовольно хмурится, глядя на его руку. Царапины ноют, их щиплет, но Кингу сейчас на это наплевать, у него внутри клокочет слишком много вопросов.       — Расскажи мне. Расскажи мне всё, — просит он, заглядывая Раму в лицо, и тот ненадолго отводит глаза, а потом кивает, прикрыв глаза и молча цепляет его за запястье. Кинг позволяет, потому что за недели и недели общения уже давно понял, что проще позволить отвести себя куда-то, чем добиваться ответа тогда, когда Рам ещё не готов говорить. Через несколько минут Кинг понимает, что его ведут в сторону медицинского факультета. На ходу он с кем-то переписывается — скорее всего, с Дыаном — и на факультете уверенно проводит в один из кабинетов, который оборудован под простенькую процедурную.       Рам кивает ему на кушетку, а сам в это время оглядывается в поисках чего-то, шарит взглядом по полкам.       Пока Рам достает из шкафчика вату и какие-то пузырьки, в кабинет заглядывает Дыан и улыбается так хитро, словно застукал их за чем-то.       Рам оглядывается и кивает ему, негромко спрашивает, где искать что-нибудь для обработки царапин, и Дыан быстро собирает из пары шкафчиков целую батарею пузырьков, словно Кинг — одна большая открытая рана. Кинг не представляет, зачем может понадобиться столько.       — Вам помочь? — на всякий случай уточняет Дыан, и Рам мотает головой. Дыан снова улыбается себе под нос и хлопает Рама по плечу. — Ты всё знаешь, вернёшь потом всё на место, до пяти здесь никого не будет. Будут какие-то проблемы — пиши, я недалеко.       И Дыан оставляет их, напоследок ещё раз улыбнувшись как тайская Мона Лиза. Честно говоря, Кинг не удивлён, что Дыан умудряется вить из Бона верёвки.       Рам всё так же молча возвращается к нему и берет его руку, чтобы обработать какими-то бесцветными растворами по очереди. Он делает это быстро и уверенно, словно привык дезинфицировать царапины, и выглядит при этом таким сосредоточенным, словно в мире ничего важней разодранной ладони в его руках нет.       Кинг понимает, что ещё немного такого мягкого внимания, и рядом с ними зацветёт ещё что-нибудь. Поэтому он прочищает горло и начинает ещё раз:       — Так что со мной, доктор? — как можно веселее спрашивает он, заглядывая Раму в лицо снизу, но на душе у него кошки скребут, если честно. Он очень хочет знать, он не готов слышать ответы.       — Я думаю, — медленно начинает тот, не прерывая работы, — что кто-то из твоей семьи по женской линии — одна из Нанг Май, древесных духов. Вряд ли больше двух поколений назад.       Что?       Кингу требуется время, чтобы осознать сказанное.       Что?       — Как я могу этого не знать? Что кто-то в моей семье — дух? Это невозможно.       Рам пожимает плечами и смазывает длинную царапину с тыльной стороны.       — Допустим. Допустим, — говорит Кинг. — И что? Я тогда кто?       — Человек, — уверенно говорит Рам. — С примесью потусторонней крови. Так бывает, хоть и нечасто.       Кингу хочется обхватить голову руками и посидеть так, но его руку крепко держат, поэтому он бездумно смотрит на влажную розоватую ватку в руках Рама.       — И что мне делать? Почему это началось вдруг сейчас? Что, если люди начнут замечать происходящее? Я не могу никогда ничего не чувствовать, чтобы, не дай бог, случайно не вырастить чёртов лес вокруг. Они заметят. Ты же заметил.       — Я отличаюсь. Большинство обычных людей не заметит, — серьёзно говорит Рам, и внимание Кинга яростно цепляется за первые слова, но он усилием воли заставляет себя задать вопрос не о них.       — Почему не заметят?       — Твои силы защищают тебя, отводят людям взгляд.       О. Что ж. Хоть одна успокаивающая новость за день, думает Кинг.       — Так что не бойся.       Кингу хочется огрызнуться: если б он мог, он бы не боялся. Ему хочется стиснуть Рама в объятиях, уткнуться носом в плечо и не выпускать. Ему хочется взять его за руку и почувствовать уверенное пожатие в ответ, обещающее ему, что он не останется один.       Ему хочется поцеловать Рама и просто ни о чём не думать, только о том, как сильно он его… Блядь.       Кинг понимает, что у него не одна, а целых две гигантских проблемы, которые он не готов решать.       Рам откладывает пинцет и переставляет пузырьки на металлической стойке, а потом поворачивается к нему и уверенно говорит:       — Ты всегда можешь позвать меня на помощь.       Почему-то в этот момент очень легко ему поверить. Кинг кивает, гадая, кто же такой Рам на самом деле и узнает ли он когда-нибудь ответ.              Вечером, когда Кинг возвращается в родительский дом, растения выбрасывают цветоносы, стоит ему коснуться их листьев, чтобы с ними поздороваться. Мама смотрит на него, склонив голову набок, смотрит на цветы под его пальцами и исколотые ладони и говорит только:       — Мне кажется, ты встретил кого-то особенного, да?        У Кинга перехватывает дыхание: она знает.        И тут у него в голове неотвратимо начинают складываться факты, один к одному. Мама почти никогда не уходит далеко от дома, хотя часто мечтает куда-нибудь поехать; в глубине сада растёт древнее дерево, которое никогда не показывают гостям; мама на фотографиях как будто совсем не меняется с годами.       Это мама.       — У тебя ведь есть вопросы, сынок? — мягко спрашивает она, вытирая влажные руки кухонным полотенцем.       Кинг кивает. Вопросов у него предостаточно.