Темная сторона

Возможно, нужно было сбежать на зиму в Таиланд, но Винсент не мог из-за работы, а ехать в одиночестве Шон не хотел. Да и что там делать? Валяться на пляже? Можно пережить зиму и в Нью-Йорке, тем более, что дел здесь предостаточно. Да и на холод Шон уже не реагировал так остро. Даже ногти, наконец, отросли. О том, что жизнь его стала слишком монотонна и однообразна, Шон старался не думать. Потому что все равно не понимал, чего именно ему не хватает. Он не скучал по своим приключениям. У него не было желания кого-то убить. Ему не хотелось все бросить и рвануть куда-нибудь в поисках перемен. Будь у него хоть какие-то идеи, он поделился бы ими с Винсентом и не сомневался, что тот поддержал бы их. Потому что Винсенту, скорее всего, тоже было скучно. Но так как никаких интересных мыслей не возникало, то и тему эту Шон не поднимал. Какой смысл? Чем ближе время двигалось к осени, тем тоскливее ему становилось. Появилось параноидальное чувство, будто что-то не сделано, очень важное, оно постоянно маячило где-то на подсознании, страшно мешало жить и раздражало. Хэллоуин в этом году выпал на выходные, и Ива пригласила их с Винсентом в гости. Потому что ей тоже скучно и хочется праздника. А Шеймус думает только о работе и, если дать ему волю, будет решать бесконечные важные вопросы до глубокой ночи. И ей придется пить в одиночестве, как старой алкоголичке. Шон охотно принял ее предложение. В последние дни тоска стала совсем невыносимой, и тоже хотелось напиться, а в компании делать это было однозначно лучше, чем одному. Винсент видел, что с ним происходит что-то непонятное и смотрел настороженно. — У тебя странный взгляд, — сказал он, когда они уже выходили из дома, чтобы сесть в такси, — Ты не болен? Может быть, лучше остаться дома и лечь спать? — Нет, я не болен, — рассеянно проговорил Шон. Это было другое... Его лихорадило от чего-то неясного, будто от предвкушения, -- того особенного чувства, от которого сжимается горло и сердце бьется быстрее. Чувства давно позабытого, какое бывало в Афгане, когда роту уже подняли по тревоге, и ждешь сигнала к бою. В эти упоительные несколько минут, страх и восторг смешиваются в причудливый коктейль, и жизнь ощущается особенно остро, всей своей красотой и сладостью. — Мне нужно выпить, — сказал Шон, — Даже, пожалуй, нажраться. Так что имей в виду, домой мы не поедем, или — разве что на такси. — Что-то случилось? — Нет. Что-то случится. Заходя в квартиру к Шеймусу, Шон чувствовал себя странно, будто ступал на минное поле. Нечто особенное ждет его здесь сегодня? Да, вроде бы, нет, все как всегда... Целуя его в щеку, Ива нахмурилась. — Ты какой-то горячий. У тебя нет температуры? Она удивленно посмотрела на Винсента, но тот только пожал плечами. Шеймус к ним не вышел. Прокричав из кабинета что-то о том, что ему нужна еще пара минут, он продолжил стучать по клавишам компьютера. В ожидании, пока он закончит, Ива и Винсент расположились в гостиной и открыли бутылку виски. Праздничный ужин приготовлен. Внутри маленькой тыковки, устроенной в центре стола, уже горит свеча. Намечается отличный субботний вечер. Шон выпил вместе со всеми, надеясь, что алкоголь поможет снять напряжение, но одной порции виски для этого оказалось явно недостаточно. Что ж, вечер только начинается... На месте ему не сиделось, в груди горело и дыхание перехватывало. Что же это, черт возьми, такое? Может быть, и правда, он подхватил грипп? На улице поднимался ветер, подвывая в щель неплотно закрытой балконной двери и колыша занавеску. Шон подошел, чтобы задвинуть дверь плотнее, и в недоумении остановился. Ему показалось, что он слышит, как где-то в небе заполошно кричат гуси. Это было очень странно, – слышать в Нью-Йорке диких гусей. Да и не время им перелетать. Не тот месяц, не тот час, слишком поздно, они уже спать должны, укрывшись в камышах на каком-нибудь озере… Но они кричали, тревожно и громко. Шон обернулся к сидящим на диване Иве и Винсенту, но те, похоже, ничего не слышали. Налив себе по второй, они о чем-то оживленно беседовали. Шон открыл дверь и вышел на балкон. И только теперь понял, что слышит не крик гусей, а собачий лай. В небе вовсе не гуси летели, — в небе мчались гончие. Подойдя к парапету и положив руки на перила, Шон смотрел вверх, забыв дышать и не веря глазам своим. Он слышал яростные крики, звон металла, ржание лошадей. Небо клубилось темными тучами, будто перед ураганом, но сквозь них пробивался ослепительный луч, и в этом луче сверкало оружие и доспехи тех, кто летел сквозь мглу верхом на конях, в сопровождении огромных, почти с коней размеров, поджарых псов. Шон зажмурился. А когда снова открыл глаза, увидел, что всадники приближаются. Он не слишком хорошо разбирался в истории, но понимал, что доспехи на воинах разных эпох. Он видел викингов в кольчугах и шлемах. Он видел солдат прошлого и нынешнего века. Он узнавал нацистов, они скакали рядом с советскими солдатами, а рядом с ними были англичане и американцы в форме времен Второй Мировой, представители разных войск, только среди англичан было больше летчиков. Он видел американцев, погибших в Корее и во Вьетнаме. Он видел русских, погибших там, куда они упорно лезли всю вторую половину двадцатого века. Они все были мертвые. Но — живые. И все они больше не были врагами друг другу, они были братьями по оружию. Их лица, грязные и окровавленные, озаряло счастье, а в глазах полыхала неистовая радость. Тем, что осталось от его профессиональной бдительности и не исчезло даже сейчас, когда он видел небесных воинов, Шон отметил, что среди скачущих нет людей восточной наружности и даже средиземноморского типа. Видимо, они не откликались на зов того, кто скакал впереди всех… Мускулистый, седобородый, одноглазый. Его единственный глаз горел голубизной такой яркой, какой не бывает у смертных, а вместо второго – яма и страшный рубец. Из-под шлема свисали толстые седые косы, белая борода тоже была заплетена в две косы. В руке – копье. Конь… Казалось, что у коня слишком много ног. Пока он скакал, сосчитать было невозможно, но – слишком много. Однако это совершенно не изумляло. Не изумляло и его окружение из статных красавиц в доспехах, с рыжими, золотыми, белокурыми косами, спадающими из-под шлемов. Румяные, голубоглазые, все до единой чем-то похожие на него… На одноглазого… Скачущего на многоногом коне… А еще были вороны. Они летели за одноглазым – огромные, жуткие. Нет, не жуткие, не то слово… Они были, как безнадежность, как неотвратимость. Да, пожалуй, единственное, что удивляло Шона, – боевое братство тех, кто, быть может, сражался друг против друга и погиб в одном бою. Хотя почему это должно было удивлять? Что для духов смертные с их страстями? И, когда один из русских, совсем мальчишка, — звездочка на пилотке, шинель расстегнута, гимнастерка в крови, прошита наискосок пулями, явно из пулемета, – хохоча, протянул ему руку, Шон ощутил пьянящую радость и тоже потянулся к нему. Даже не заметил, как оказалось, что он стоит, балансируя, на балконном парапете. Русский уже промчался мимо, и теперь к Шону тянула руку одна из девиц, рослая красавица с косами цвета червонного золота. — Идем, воин! Охота в разгаре! Шон потянулся к ней. И в этот момент порыв ветра ударил его и сбросил с парапета вниз. Пока он летел, – услышал голос одноглазого. Голос Одина. Теперь Шон мог назвать его по имени. — Еще не время. Ты будешь моим воином и воссядешь за моим столом в Вальгалле, ты будешь охотиться со мной. Но еще не время. Не время! Ко мне ты придешь после смерти. А пока послужишь мне здесь, в мире живых. «Не время! Не время!» — каркали вороны. Шон ударился затылком о каменный пол балкона так сильно, что искры брызнули из глаз. В ушах шумело, и он ничего не слышал, только видел в вихрящейся тьме улетающее прочь призрачное воинство, и ему хотелось орать от разочарования и досады. Он должен быть там, должен улететь вместе с ними! Потом он увидел перепуганное лицо Винсента, стоящего на коленях с ним рядом и пытающегося поднять его голову. Винсент что-то говорил, и ветер швырял волосы ему на лицо. Он увидел бледного, застывшего в изумлении Шеймуса. Увидел Иву, в ужасе прижавшую ладони к губам. Он хотел кричать им: вы поняли, поняли, что это было?! Но не хватало воздуха. Винсент держал его голову, прижимая к своей груди, и Шон пытался вывернуться, чтобы посмотреть ему в глаза, но голова слишком сильно кружилась. В конце концов, он сумел схватить Винсента за руку, почему-то она была мокрой от крови. — Ты понял?.. — прохрипел он, встречаясь с ним взглядом. — Он собирается забрать тебя?! — зло выдохнул Винсент. — Нет, нет... Видишь — не забрал. Я должен буду служить ему здесь. — Служить как? Что ты должен будешь делать?! Шон не ответил, откидываясь Винсенту на колени и закрывая глаза. Его мутило, затылок пульсировал болью, охота уносилась прочь и чем дальше, тем глуше становились эмоции, опускаясь на дно души спокойным тихим удовлетворением. — То, что я умею лучше всего, — прошептал он и улыбнулся.