Большой белый кот

Лед догорит, и мы станцуем у костра Под горбатыми звездами в тишине. Вспоминая, кем бы мы хотели стать. Вспоминая, кого рядом с нами нет. Белый кот нам перебежит дорогу, Но еще не поздно поменять местами все... (с)

      Все начинается с того, что Ван Ибо видит паука.       Маленького такого, знаете, мохнатого, а не с огромными ножками-лапками, — он просто гигантский, Лю-гэ! — паучка. Крохотного настолько, что и не заметишь. Если ты, конечно, не Ван Ибо.       Паучок ловко перебегает бо́льшую часть стола, подбираясь к Ибо ближе и ближе. Замирает черной точкой рядом с его телефоном, оставленным по неосторожности — как чувствовал, но отчего-то не послушал свой внутренний голос! — среди учебного пособия на этом злосчастном столе.       Да уж.       Ван Ибо вздыхает, стараясь успокоиться. Но это сложно. Неприязнь затмевает голову, а острые когти страха сжимают все внутри него — стальные тиски не разорвать, они настолько прочные и крепкие, что тянут и тянут в груди отголосками паники, нарастающей с каждым его вдохом.       Как же глупо.       Но это сидит в нем настолько глубоко и давно — с самого детства, когда еще детский мозг не может нормально воспринимать подобное.       Ибо было четыре, когда мальчишки в детском саду, решив подшутить над ним, засовывают в его одежду муравьев — пучеглазых, быстро-быстро передвигающихся и больно кусающихся. Его кожа зудит, все тело чешется, но Ибо упорно терпит и молчит, пока не теряет сознание прямо перед испуганным воспитателем.       Потом, конечно, мальчишки сознаются сами — никто не ожидал подобной реакции, и всем становится уже не до шуток: его мама и отец серьезно настроены, требуют соответствующего наказания, но что можно взять с четырехлеток?       Ничего.       Но оставшееся и засевшее в самое сердце чувство отвращения и страха, принявшее образ омерзительно улыбающихся, насмехающихся над ним мальчишек, остается с ним и по сей день.       Где-то на фоне раздается весьма веселый, но жутко раздражающий звук — школьный звонок оповещает всех находящихся в учебных корпусах о времени обеда.       Ван Ибо прикрывает глаза, выдыхая судорожно: сейчас в выделенную ему комнату отдыха сбегутся ученики или же учителя — или все вместе, что еще хуже, — и смогут узреть его позор.       Какие же слухи потом разойдутся по сети, он даже не хочет представлять. Конечно, этим никого не удивишь — его фанаты хорошо осведомлены об этой маленькой фобии своего кумира, но Ибо не привык показывать кому-то постороннему эту свою сторону.       Все насекомые ужасны.       Пугающие.       «— Отвратительно мерзкие создания, — думает Ван Ибо, ероша волосы на затылке. — Гадость».       В помещении вдруг становится жарко, у него начинает кружиться голова — то ли от паники, то ли от того, что сегодня его переодели во все черное и достаточно плотное, чтобы не пропускать заветный кислород к его телу и «добавить загадочности в образ».       Добавили так сильно, что он не смог выдержать и часа съемки — казалось, пот стекает с него огромными ручьями, будто бы Ибо попал под сильный ливень. Воздуха катастрофически не хватало, он задыхался, держась за воротничок плотно застегнутой на все пуговицы черной рубашки, когда кто-то из стаффа все же решается подойти к нему и сообщить о перерыве.       И вот Ибо оказывается в весьма уютной комнате отдыха. Она светлая, чистая, пахнет в ней приятно, — едва уловимым ароматом роз и свежестью — но больше всего Ибо рад тому, что окно в ней — большое, панорамное, со светлыми льняными шторами, — открыто практически настежь, отчего свежие потоки воздуха кажутся в ней явным спасением.       Как и для самого Ибо. Он подходит к стоящему возле стены маленькому диванчику — ему на вид много лет, но он мягкий и весьма удобный, так что Ибо с удовольствием и расслабленностью падает на него, расстегивая злосчастные пуговицы и глубоко вдыхая. Его волосы в беспорядке, укладка определенно испортится, но это так неважно, что Ибо забывается, полностью охваченный освежающими объятьями легкого ветра.       Забывается настолько сильно, что когда слышит вибрацию собственного телефона, машинально тянется к нему, открывая глаза. А потом видит это.       Паучок был настолько крошечным, в половину его ногтя, что будь на месте Ибо кто-то другой, то он его вряд ли вообще смог заметить. Но у Ибо была так называемая «чуйка»: когда ему грозила опасность, он мог с уверенностью сказать, откуда она и кто является ее источником.       Сейчас им был паучок-точечка, несущий эту самую опасность. А значит, его следовало устранить.       Ибо щурится, оглядывая журнальный стол более внимательно: разбросанные в хаотичном порядке, словно бы кто-то что-то судорожно искал, буклеты и учебные пособия, — они же, да? — его телефон, разрывающийся от уведомлений, — кто-то настойчиво требует его внимания в ВиЧате — кокетливо выглядывающий из-под всей этой кучи корешок блокнота или чего-то на него похожего, ручки, карандаши, мелки — всякая мелочь, так характерная для подобного заведения.       И посреди всего этого — паук.       Ибо сглатывает, сжимает кулаки. Сердце заполошно бьется, быстро-быстро, руки немного трясутся, но он все же находит в себе силы для решительного рывка в сторону стола. Цепляет дрожащими пальцами корешок недо-блокнота, стискивает так сильно, что слышно едва тихий скрип — кожаная обложка противно липнет к влажной коже, издавая еще более раздражающе-отвратный звук.       А потом он замахивается.       «— Умри, противная тварь», — думает Ван Ибо, почти опуская свое импровизированное орудие казни. Ему не хватает всего нескольких секунд, чтобы это чертово насекомое, наконец, не причиняло ему дискомфорт, — О, всемогущие небеса! — как он слышит:       — Извините, не могли бы вы отдать мне мой скетчбук?       Ван Ибо поднимает глаза на голос, не меняя собственного положения и застыв в весьма идиотской позе: забравшийся с ногами на диван, держащийся за его изголовье одной рукой, вытянувшийся к журнальному столику с зажатым в другой руке скетчбуком — так вот что это такое — он, наверное, сейчас весьма глупо выглядит.       Он поднимает взгляд и, кажется, весь его мир переворачивается: в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, стоит пухлощекий школьник с самой чистой и робкой улыбкой на губах.       Раздается глухой звук.       «— Кажется, это мое сердце», — проносится в голове Ибо шальная мысль, а на деле скетчбук из его рук все же выпадает.       Благо паучок успевает скрыться.              

****

      Сяо Чжань чувствует себя неуютно.       Очень и очень неуютно. Под пристальным взглядом чужих глаз он начинает усиленно потеть, отчего форменная рубашка неприятно липнет к спине. Он смущенно кашляет в кулак, глядя на смешного человека в комнате из-под очков. Человек, кстати, кажется смутно знакомым, но Сяо Чжань не очень хорошо запоминает лица и имена, чтобы быть уверенным в том, что точно знает, кто перед ним находится.       Просто внутри чувство такое, что они где-то определенно уже пересекались. Эфемерное, оно сидит глубоко у него в груди, цепляясь крохотными пальчиками за края сердца — хвать-хвать ладошками, сжимает и сжимает, словно бы играется, и от этого по телу распространяется сладкая, немного полная ноток тоски боль.       Это впервые для него. Немного непривычно — очень — и слегка пугающе. Он храбрится, отгоняя от себя это ощущение, переключается на незнакомца и говорит. Голос немного хриплый, — Сяо Чжань слегка простужен — но его все же понимают.       — Что? — как-то глухо говорит парень, хмуря свое лицо. — Скетчбук?       Вместо ответа Сяо Чжань указывает на журнальный столик. Человек следит за его жестом, хмурится сильнее, поджимает губы, задумавшись явно, а потом цепляет его пальцами, будто бы тот больше походит на опасное оружие, чем на безобидный альбом.       Это, если честно, смешно. Сяо Чжань не выдерживает — смеется, тихо и быстро замаскировав это под приступ кашля.       — Что смешного? — огрызаются на него тут же. — Клоуна увидел?       Сяо Чжань спешит заверить:       — Нет. Просто ваше лицо… оно очень забавное.       Сам говорит и расплывается в улыбке. Конечно, это нисколько не вежливо — смеяться над незнакомцами в открытую, но Сяо Чжань просто не может поступить по-другому. И еще ему нужно извиниться, — он обязательно так и сделает! — но вместо этого продолжает улыбаться все сильнее и сильнее.       Отчего-то Сяо Чжаню кажется, что так правильно.       Он подходит ближе, осторожно переступая порог, за две секунды пересекает комнату — и улыбается, улыбается. Чуть смущенно правда, потому что вблизи сидящий человек оказывается просто невероятно притягательным. Его лицо как будто бы сделано специально, чтобы сиять на обложке какого-нибудь глянцевого журнала об айдолах, что так любят читать его одноклассницы. Челка закрывает глаза незнакомца, но Сяо Чжань знает — они очень красивые. Темные, словно ночное небо, но необычайно прекрасные.       Что-то внутри него замирает. Застывает навечно, когда он делает вдох, — незнакомец убирает челку назад, чуть откидывая голову, и в солнечном свете часы на его запястье переливаются разноцветными бликами. Они игриво касаются и самого Сяо Чжаня, заставляя того на секунду зажмурить глаза, а когда тот их снова открывает, незнакомец оказывается рядом с ним.       Его лицо очень и очень близко. Он смотрит на Сяо Чжаня слишком пристально, ухмылка на его губах кажется ему до боли знакомой и незнакомой одновременно, но в голове у Сяо Чжаня никаких воспоминаний. Словно это было в другой, давно позабытой жизни, от которой в памяти остался лишь невесомый отголосок.       — Так тебе нужно это? — перед лицом Сяо Чжаня оказывается его скетчбук.       — Да, — говорит он и протягивает руку: — Не мог бы ты вернуть его?       Над ответом явно задумываются. Чужой карамельный взгляд полон озорства и чего-то еще знакомо-незнакомого, и это заставляет Сяо Чжаня немного разозлиться.       Неужели это такая месть за то, что он посмеялся над этим человеком? Но он и правда выглядел весьма смешно. Как тут можно было удержаться? Вот Сяо Чжань и не сдержался.       Это не повод издеваться.       Нисколько.       — У меня нет времени на игры, — говорит Сяо Чжань, все же раздражаясь. Ситуация выглядит глупо — Сяо Чжань не привык выглядеть глупо, для него в новинку вообще быть невежливым с посторонними людьми, но этот…этот человек не оставляет ему выбора.       Сяо Чжань берет скетчбук, обхватывая корешок пальцами, тянет на себя, но незнакомец не сдается — держит крепко, вцепившись так, будто бы от альбома Сяо Чжаня у него зависит жизнь.       — Отдай, это не твое.       Незнакомец кривит свои губы в усмешке, а в его глазах играют чертята.       — А откуда я могу знать, что этот альбом принадлежит тебе? — он склоняет голову на бок, выдергивает из слабой хватки Сяо Чжаня предмет их спора и прячет у себя за спиной.       Это ребячество.       Сяо Чжань на игры нисколько не настроен. У него действительно не так много времени — он староста, ему еще нужно успеть поесть, заполнить журнал посещений и помочь президенту студсовета с некоторыми вопросами, пока длится обед. Он планировал забрать скетчбук и только, а не терять свое время с незнакомцем, явно старше него самого, и играть с ним же в игры.       Поэтому он упрямо повторяет:       — Дай сюда.       И не успевает протянуть ему за спину руку — ее перехватывают тут же. Чужая ладонь стискивает запястье, ощутимо, но без вреда. Хватка сильная, крепкая, от тонких и длинных пальцев незнакомца у Сяо Чжаня невольно идут мелкие мурашки по всему телу. Он старается вырваться, тянет руку на себя, правда, безуспешно. Тогда Сяо Чжань протягивает вторую, наваливаясь на чужое тело собственным, отчего его самого чуть ведет вперед. Он путается в ногах, — чужих и своих — а потом и вовсе падает.       — Так сразу, ученик Сяо?       Голос, полный ехидства, раздается у Сяо Чжаня над ухом. Тот мгновенно вскакивает и щурится, — очки упали и куда-то закатились, лишив его восприятия и ориентира, — злость вспыхивает в нем дивной искрой; непонятная, она горячит лицо, щеки, и ладони его вновь становятся влажными.       Сяо Чжань медленно выдыхает, успокаиваясь. Раз, другой, третий — и уже может говорить.       — Я не называл тебе свое имя.       — Оно написано у тебя на значке.       Точно.       Сяо Чжань цокает, недовольный. Скетчбук нужно — просто необходимо — забрать. В нем — личное, то, что Сяо Чжань даже родителям не показывает; лишь для него одного, хрупкое, уязвимое, обнажающее душу. И видеть сейчас, как посторонний человек трогает его, так небрежно обращаясь и, скорее всего, даже успев заглянуть внутрь, — это слишком.       Очертания заветного альбома в чужих руках становится более четкими, и Сяо Чжань принимает последнюю попытку: вдохнув побольше воздуха и вспомнив, за каким именно занятием застал незнакомца, он выкрикивает: «Пауки!», и пока его оппонент находится в легком замешательстве, Сяо Чжань успевает выхватить у потерявшего бдительность человека принадлежащую ему вещь.       Как глупо, думает он, судорожно дыша и прижимая к груди альбом. Он греет его, дарит спокойствие: отчего-то его сердце после этой весьма неудачной встречи словно бы сходит с ума — или же это все от быстрого бега? Сяо Чжань все же со спортом не слишком дружен — и ему не хватает кислорода в легких.       И только спустя несколько минут судорожных вдохов и выдохов Сяо Чжань понимает, что очки остались у незнакомца.              

****

      Ибо выдыхает.       Облегчение накрывает огромной волной, словно бы цунами прибрежный берег — сметает, сильно, стремительно, оставляя после себя лишь обломки мусора, а не целостную картину.       Но это даже хорошо. Собирать по крупицам реальность — хорошо.       Потому что осознание, что его никто не раскрыл — кажется — приносит необычайную легкость и покой. Правда, Ибо не совсем уверен насчет этого подростка — то ли тот действительно понял, что Ибо неприязненно относится к насекомым, то ли просто решил сыграть на эффекте неожиданности. Подумав, он понимает: неважно, если честно, ведь, судя по реакции, вряд ли тот может кому-то что-то рассказать.       Да и станет ли? Судя по всему, он его даже не узнал. Не то чтобы Ибо уж сильно успел расстроиться данному обстоятельству, просто… это даже забавно.       Весело.       Он проводит по взмокшей челке, и тихий, едва различимый смех разрывает возникшую после скоропостижного побега ученика Сяо тишину.       Сяо Чжань, обдумывает это имя Ибо в собственных мыслях, облизывает губы и вновь повторяет: Сяо Чжань.       Абсолютно незнакомый человек. Один из многих живущих в этом большом городе, но отчего-то Ибо чувствует некую связь с ним. Словно бы когда-то, давным-давно, кто-то связал между ними нить, — ту самую, красного цвета, на лодыжке, — и теперь она напоминает о себе пульсацией, теплой и равномерной, навязчиво проникает в мысли.       Очень знакомо-незнакомое чувство.       На журнальном столике снова начинает вибрировать его телефон, Ибо тянется к нему, снимает блокировку, замечая пропущенные звонки от менеджера и стаффа.       Придется вернуться.       Ибо осматривается — все чисто, опасности нет, затем поднимается, и тут его взор невольно цепляется за крохотный блеск на полу.       — Весьма интересно, — проговаривает он, вертя в руках простые, ничем не примечательные — ботанские — очки. И улыбается, оставляя их на столе и покидая комнату.       Остаток съемки проходит без происшествий. Ибо все еще мучается от жары: солнце совершенно не щадит, будто бы сошедшее с ума, нагревая воздух до такой степени, что дышать уже невозможно. Слава небесам, что ему хотя бы разрешают расстегнуть первые две пуговицы. И если бы не стоящий в стороне огромный вентилятор, то он вряд ли бы смог выжить.       — До завтра больше ничего не запланировано, — говорит ему менеджер, и Ибо кивает. Принимает протягиваемую бутылку воды, направляясь к ожидающей их машине. — Можешь поспать, а в пять утра уже съемка на пляже.       — Хорошо, — кивает он, оглядываясь. На парковке вокруг никого лишнего — только стафф, фотограф и другие модели. Отчего он чувствует разочарование. Оно скребет у него под кожей, зудит и дерет, словно бы недовольное; Ибо отмахивается от него, делает глоток заветной жидкости и садится в автомобиль.       Остаток пути до дома Ибо ни о чем не думает.       Квартира встречает его тишиной, задернутыми шторами и пустым холодильником. Раздевшись, Ибо направляется в душ, и спустя полчаса кровать приветливо распахивает для него свои объятья.       Резкий звонок в дверь выдергивает Ибо из сна за одно мгновение. Он чертыхается, устало проводит по лицу ладонями, тем самым пытаясь прогнать марево сна, а потом неспешными шагами идет открывать. Надеясь, конечно, что к этому времени потревоживший его гость все же сдастся и перестанет с таким отчаянием нажимать на кнопку звонка.       Он зевает, почесывает голову и, даже не посмотрев в зеркало, висящее в прихожей, открывает дверь.       — Извините, — доносится до него знакомый вежливый голос, — но у вас на балконе моя кошка.       Прямо перед Ибо стоит его недавний знакомый ученик Сяо. На нем уже не строгая школьная форма, делающая подростка настолько чопорно-прилежным, а мягкая фланелевая рубашка в красно-черную клетку и джинсы. С драными коленками, да. Которые, к слову, Ибо замечает отчего-то первыми, хотя его глаза смотрят куда следует — прямо.       Сяо Чжань удивлен не меньше самого Ибо. Тот видит это в его взгляде, чуть ошеломленном и ставшем вмиг из дружелюбного настороженно злым, и, наблюдая подобную реакцию, Ибо улыбается уголками губ и приваливается к дверному косяку, скрестив руки.       — Кошка? — спрашивает он, глядя на то, как Сяо Чжань поджимает губы и упрямо молчит.       Тот лишь кивает. Сжимает кулаки и щурится, воинственно насупившись, и Ибо не выдерживает — протягивает руку, взъерошивая волосы на его голове, а потом представляется.       — Ван Ибо, — мягко и немного устало звучит его голос. Все же он еще не до конца проснулся, чтобы поддразниваниями продолжать знакомство с этим милым ребенком. Но пора бы уже представиться.       — Я уже знаю, — глухо отзывается Сяо Чжань и пытается увернуться от руки Ибо. — Я вас узнал.       — Тебя, — поправляет его Ибо, тихо хмыкнув. Ему приходится чуть отодвинуться в сторону, дабы пропустить Сяо Чжаня внутрь, — тот заходит незамедлительно, с любопытством оглядываясь по сторонам. Правда, пытается делать это украдкой, но Ван Ибо все равно видит. Видит и улыбается еще шире.       На балконе действительно обнаруживается кошка. Белошерстная, очень и очень жирная, лениво шевелит усами и хвостом, и взгляд ее желтых глаз пронзает Ибо, словно бы рентген.       — Пирожочек! — зовет ее Сяо Чжань, укоризненно погрозив пальцем. — Сколько раз я говорил тебе, что нельзя ходить по чужим балконам?       Кошка все так же лениво шевелит своими усами, а потом и вовсе начинает вылизывать шерстку. Поворачивается к ним спиной, Ибо видит пушистый хвост, который так и хочется дернуть — Ибо делал так в детстве, когда у дедушки тоже был старый большой кот. Дедушка не ругался, конечно, но пожурил: нельзя.       И вот сейчас позабытое детское, ребяческое, чувство скребет внутри Ибо. У него даже чешутся руки, он почти делает шаг вперед, как Сяо Чжань опережает его: осторожно подхватывая кошку под живот, он прижимает ее к собственной груди, и она, недовольная, что ей помешали, скребет по его майке, надетой под рубашкой, лапками.       Сяо Чжань фырчит, пыхтит — кошка на вид весит весьма прилично, да еще и сопротивляется. Ибо прыскает в кулак, протягивает руку и касается светлой головы.       — Что за имя такое — Пирожочек?       — А Ван Ибо? — ехидничает Сяо Чжань, поудобнее обхватывая животное. Она, кстати, уже полностью успокаивается и теперь спокойно сидит на руках хозяина.       — У меня нормальное имя! — возмущается Ибо.       — Пирожочек тоже нормальное имя.       — Оно просто ужасное, — Ибо возвращается в гостиную. Кидает взгляд на часы, отмечая, что уже довольно-таки поздно. — Кто называет кошку в честь еды?       — Ты со всеми своими фанатами такой противный? Если да, то теперь понятно, отчего у тебя их так мало.       — У меня только в вэйбо подписчиков тридцать миллионов!       — Я им всем сочувствую — ты такая вредина.       Ван Ибо прищуривается:       — Так, значит, ты мой фанат?       Сяо Чжань не отвечает. Вместо этого он впихивает кошку в руки ошалевшему от подобного действия Ван Ибо и уходит в коридор. Там шуршит чем-то, громко что-то роняет, но Ибо даже не спешит пойти за ним — лишь смотрит на кошку в собственных руках, она начинает мурчать и прижимается своим теплым боком к груди Ибо, и ему кажется, что он резонирует с ней.       Когда Сяо Чжань не возвращается ни через минуту, ни через две, Ибо все же решается узнать, чем тот занимается. Ступает осторожно — где-то возле порога у него скрипит половица, давно следовало вызвать мастера, но у него все никак не доходят руки, — а потом выглядывает в проем.       — Что ты ищешь?       — Насекомое и таблетки от маразма, — тут же отвечают ему. — Должны же они где-то тут быть.       Ибо застывает в ужасе.       — Ты не посмеешь, — медленно проговаривает он, даже не желая представлять, что в его доме есть кто-то из этих отвратительных тварей. Выглядеть пугливым перед подростком Ибо совершенно не хочет, поэтому спешит заверить: — Я не боюсь насекомых.       Сяо Чжань приподнимает брови, поворачивается, и в его взгляде отчетливо видна насмешка.       — Тогда ты просто так захотел покидаться моим скетчбуком в стены, да?       — Рефлекс, — бурчит Ибо, не признаваясь. — Будешь старше — поймешь.       Ему нисколько не верят. Ибо и сам бы себе не поверил — все же лжец из него такой себе, поэтому он спешит перевести тему.       — Так что ты тут ищешь? — сам спрашивает, но узнавать ответ боится: ему кажется, что если Сяо Чжань скажет правду, то момент будет упущен, и реальность обрушится на них обоих ошеломительным знанием.       Что-то внутри Ибо — глухо бьющееся о ребра — совершенно противится подобному. Тихо воет, и от подобных мыслей у Ибо неприятно сосет где-то в желудке. Он выдыхает, устало проводит ладонью по лицу — чувство исчезает, растворяясь незаметно для него.       Молчание затягивается, Ибо переваливается с пятки на носок, затем еще раз и еще, прячет ладони за спиной и переводит взгляд. Юноша в его прихожей застывает точно так же, и возникшую между ними неловкость нарушает кошка — трется о ноги Ибо, требует ласки, мурчит и слепо тычется ему в ладонь, когда он присаживается на корточки и осторожно чешет ее за ухом.       — Я все еще жду ответа, — Ибо поднимает на него взгляд. — Так что ты тут делаешь?       Сяо Чжань мнется ближе к вешалке для одежды, выглядит слегка смущенным, и Ибо кажется, что он пропускает в этой ситуации нечто важное. Оно ускользает от него стремительно, он силится поймать это, будто бы хватающийся за соломинку утопающий; не выходит.       — Пришел за кошкой, — вновь отвечают ему. Ибо не верит. Слишком уж у него, Сяо Чжаня, виноватый вид для того, кто действительно переживает за собственного питомца.       Положение проясняет — подставляет, как потом скажет Сяо Чжань, — сама Пирожочек: она, обойдя Ибо, запрыгивает на тумбочку и растекается на ней в полный рост. Пирожочек очень крупная кошка, поэтому нет ничего удивительного, что она случайно задевает своим грузным телом висящую куртку Ибо. Ткань натягивается так сильно, что Ибо уже мысленно прощается с ней — нисколько, правда, не жалея, ведь она никогда не нравилась ему настолько, чтобы войти в список любимых вещей. Но вместо этого из кармана Ибо вываливается маленький самодельный конверт-письмо.       Пирожочек лижет одну из передних лапок, издав тихое «мявк»; Сяо Чжань отчетливо стонет, краснея так сильно, что Ван Ибо начинает смеяться.