Большой белый кот

      

****

      На самом деле, это весело — они с Сяо Чжанем оказываются соседями. И тот, как уверяет, даже об этом не подозревал. Ибо ему, конечно же, не верит — совпадения вообще-то не для него, он больше рационалист, но Сяо Чжань объясняет и объясняет, что Ибо в итоге соглашается.       — Хорошо, — кивает он, держа в руках злополучный конверт-письмо. — А это что тогда?       Ответа на свой вопрос Ибо так и не получает. Сяо Чжань смущается, отмалчивается, и Ибо решает: потом, как-нибудь.       Вместо этого они начинают общаться. Ибо немного сомневается, но это метание так мимолетно, — всего секунду — и вот, посмотрите-ка, они уже увлеченно о чем-то переписываются.       Сяо Чжань оказывается весьма интересным. И нисколько не скучным в общении. Ибо замечает это спустя несколько дней активной переписки с ним в ВиЧате. Они разговаривают о чем угодно: Ибо закидывает подростка мемными картинками, жалуется на собственный график, — диди должен пожалеть меня! — скидывает понравившийся трек или же вовсе обычные фотографии.       Сяо Чжань отвечает ему всегда, иногда, правда, с сильными задержками — в школе он предпочитает пользоваться телефоном только на переменах, и то это происходит не регулярно: учеба, понимает Ван Ибо, для Сяо Чжаня все же остается на первом месте.       Но даже несмотря на это диди не отстает от своего гэгэ: Ван Ибо получает несколько селфи, фотографии Пирожочка, — все еще считаю, что это ужасное имя для кошки! — общие фотографии школьного двора, учебников с конспектами, — Ибо невольно любуется плавностью и ровностью линий в его каллиграфии, зависнув где-то на полчаса в перерыве между съемками шоу, вызвав тем самым недоуменные взгляды коллег.       — Младшенький, — Да Чжанвэй улыбается и щурит глаза, пытаясь заглянуть в телефон Ибо. Тот прячет его в карман так поспешно, что старший коллега ехидно продолжает: — Поведай нам, чему ты так улыбаешься?       — Ничему, — Ибо пожимает плечами. — Сверял расписание.       Отговорка явно нелепая, совершенно не подходит к ситуации, но Ибо надеется, что больше вопросов не будет. Почему-то ему совершенно не хочется делиться Сяо Чжанем ни с кем, даже с близкими коллегами; это только для него одного, личное.       Да Чжанвэй будто бы слышит мысли Ибо: не переставая улыбаться, он все же больше ничего не спрашивает и никак не комментирует, но до конца съемок его внимательный и немного понимающий взгляд преследует Ибо легким жжением в спине.       С Сяо Чжанем настолько легко, невероятно легко, общаться, что никто из них двоих не замечает, как проходит месяц, затем второй, третий — и вот уже наступает Новый год, а потом весна и учебный год прерывается на летние каникулы.       Сяо Чжань заканчивает второй класс старшей школы с отличием, о чем сообщает простым и довольно-таки лаконичным сообщением во все том же ВиЧате. Правда, делает это не особо охотно — Ибо приходится требовать у него табель оценок несколько дней подряд, пока тот, наконец, не сдается и не присылает фото и короткое «теперь гэгэ доволен?».       Да, пишет тот посреди ночи, мой диди такой умный!       На ответ Ван Ибо не особо рассчитывает: на часах почти два часа ночи, и Сяо Чжань уже давно должен спать и видеть десятый сон, а не ждать ответа от вечно занятого старшего товарища.       У самого же Ван Ибо только что закончился очередной изнурительный съемочный день, он жутко уставший и немного голодный — ужин был так давно, кажется, даже в прошлой жизни, но Ибо понимает, что есть сейчас совершенно не лучшая идея. Поэтому он лишь горестно вздыхает, почесывая живот, и печатает ответ.       Сообщение отправляется за несколько нервных для Ибо минут, — в горах сеть не очень, благо, что вообще есть, — затем его статус сменяется на «прочитано» и уже в открывшемся диалоге он видит, как появляется надпись «Пирожочек набирает сообщение…»       Удивление быстро сменяется радостью. Она растет в нем крепко и прочно, прорастая внутри Ван Ибо дивными и сильными стеблями, оплетает и сжимает ребра так сильно, что у него на секунду перехватывает дыхание. Он дышит судорожно и коротким вдохами, облизывает ставшие отчего-то сухими губы, а потом телефон в его чуть дрожащих руках начинает вибрировать от входящих сообщений.       Ибо не может сдержать улыбки. Она расплывается на губах, стоит ему только увидеть, что именно пишет ему Сяо Чжань.       «Опять поздно закончил?» — читает он первое сообщение и даже сейчас может представить, как Сяо Чжань чуть хмурится, отчего его лицо приобретает милое и немного смешное выражение: чуть сведенные у переносицы брови, прищуренный взгляд и немного надутые щеки. От последних Ибо просто в восторге — ему каждый раз хочется потрогать своего диди за них, поддразнить, вызывая тем самым у того тихое ворчание и недовольство.       «Беспокоишься?»       Ибо отвечает только на первое сообщение — остальные он старательно игнорирует: фото грустно смотрящей на него кошки он может посмотреть и позже, но вот упустить пообщаться с младшим — нет.       «Да, — приходит тут же, и Ибо благодарит небеса за стабильное соединение. — За персонал: вытерпеть тебя еще надо постараться»       Ибо смеется.       Вот уж по чему он действительно скучает, так это по ворчанию и легкому недовольству своего диди. А еще, конечно же, по нежной и ласковой улыбке, мягкому голосу и сияющим глазам, полным внутреннего света и тепла; по особо уютным вечерам, проводимым на балконе или же в гостиной Ибо — их, на самом деле, не так уж много, всего два или три, ведь Ибо занят так плотно в последнее время, и за последние четыре месяца эти вечера становятся для него отдушиной.       В такие моменты в ногах у него лежит Пирожочек, Сяо Чжань сидит рядом и что-то увлеченно ему рассказывает или же, когда Ибо слишком уставший и не способный на длинные разговоры, читает, бережно перебирая страницы книги или же учебника. Очки почти съехали, он то и дело поправляет их указательным пальцем, и глядя на него — такого домашнего, расслабленного, сосредоточенно-увлеченного, — Ибо невольно расплывается в мягкой улыбке и лишь притягивает к себе ближе спящую кошку. Та нисколько не рада, что ее тревожат — упирается лапками Ибо в руку, вытягивается и чуть выпускает когти. Но потом она обязательно сдается и уже сама укладывается Ван Ибо на колени, вытянувшись во все свое тело.       Они оба молчат.       Тишина пленительная, робкая, оберегающая. В ней скрывается крепчающее с каждым подобным мгновением чувство, от которого у Ван Ибо сжимается в спазмах желудок и немного кружится голова. Слабость по всему телу тоже от него. И чуть подрагивающие пальцы, которые Ибо спешит спрятать в длинной шерстке Пирожочка, и едва охрипший голос, вставший комом поперек горла и мешающий вдохнуть. Словно бы что-то стягивает легкие в кулаке и держит, не отпуская.       Ван Ибо старается не обращать на него внимания. Отгоняет от себя прочь — оно уходит, недовольное, чтобы потом вновь вернуться на следующую такую встречу, снова доставляя дискомфорт и раздирая душу непонятной эмоцией.       Очередная вибрация телефона в руках выводит Ибо из воспоминаний. Он проводит по экрану пальцами — Сяо Чжань присылает очередное селфи: очки на нем отсутствуют, отросшая челка падает на глаза, пряча их будто бы специально, лицо серьезное, без улыбки или же намека на нее, к нему прижимаются лапки Пирожочка, прямо-прямо в щеку, и от подобной картины сердце Ван Ибо начинает болеть.       Он вдыхает и выдыхает — оно болит сильнее, сжимается, словно бы в последний раз; мир вокруг сужается, делится надвое — там, за много-много километров от него, Сяо Чжань, домашний и уютный, сонный настолько, что никак не получается скрыть, а Ибо — на другом его конце.       Что это, думает он, прикрывая на миг глаза, что это?       Ответа нет.       Сяо Чжань пишет: «Пирожочек снова заболела. : (»       Ибо сглатывает, откладывает в сторону телефон. Подушки на кровати мягкие, он падает на них, зарывшись лицом. Устало проводит по лицу ладонями, трет и трет, словно бы это движение может помочь; не помогает.       Телефон вибрирует еще раз, и Ибо нехотя, но берет его в руки. Собственная реакция его пугает, отталкивает от близкого друга — они действительно успевают подружиться за это время, — поэтому отвечать, не успокоившись, он не хочет.       А лишь решает для себя, что если это очередное сообщение от Сяо Чжаня, то он проигнорирует, а утром… утром заблокирует того в ВиЧате, пока не сможет понять незнакомое для себя чувство.       Да, думает Ибо, хороший план.       И когда видит короткое сообщение, то совершенно не испытывает облегчения, читая имя контакта, отправившее всего два слова; Ван Ибо пишет менеджер.                     

****

             Лето в этом году весьма прохладное.       Сяо Чжань кутается в ветровку, это немного неудобно делать одной рукой — в другой у него кошачья переноска, и он старается особо не тревожить спящее в ней животное.       Ветер теребит его волосы, превращая прическу в полный беспорядок. Светофор лениво горит красным, отсчитывает скудно секунды до следующего цвета; Сяо Чжань удобнее перехватывает переноску, когда слышит за спиной знакомый голос.       — Я мог бы подвезти.       Сяо Чжань сохраняет молчание. Не то чтобы он обижен, нет. Невозможно быть обиженным на того, кто постоянно занят так, что забывает поесть, не то что ответить на сообщение.       Он все понимает, правда. Обижаться нет смысла, ведь причина по-настоящему глупая: Ван Ибо просто общается с ним из вежливости или же еще по какой-то, известной только ему одному причине, а не из-за того, что по-настоящему интересно. Ведь чем может быть интересен в общении семнадцатилетний подросток, у которого и интересов, кроме учебы и старой больной кошки, нет?       Так что абсолютно нормально, что Ибо-гэ это общение надоело. И сообщения от него перестали приходить уже несколько недель. Правда, ничего страшного в этом нет. Но в груди у него от подобных мыслей такое склизкое чувство, сидящее так глубоко, что не достать: прячется каждый раз, когда Сяо Чжань пытается хотя бы прикоснуться к нему.       — Эй, — снова зовут его, осторожно касаясь плеча. — Чжань-Чжань?       Прикосновение даже сквозь тонкую плащевую ткань обжигает настолько, что Сяо Чжань невольно делает шаг вперед. Прямо под колеса проезжающей машины. Но трагедии удается избежать — сильные руки тянут его назад, отчего Сяо Чжань смешно взмахивает переноской, и оттуда раздается недовольное шипение. Он и сам чуть не шипит, тяжело дыша: обернувшись, он натыкается на перепуганный взгляд темных глаз.       — Осторожнее, — хрипло выдает Ибо-гэ. Его голос из-под плотной маски звучит достаточно глухо, но Сяо Чжань все же разбирает: — Так рад меня видеть, что готов броситься в ноги?       Звучит нисколько не оригинально, да и Сяо Чжаню не до смеха: кошка, вновь захворавшая, куда важнее, чем что-либо, поэтому он, подхваченный людским потоком и выбравшийся из цепкой хватки Ван Ибо, — что он тут делает, Сяо Чжань не хочет даже думать, не до этого, если честно, — ступает на пешеходный переход, даже не взглянув больше на застывшего позади человека.       Переноска тянет руки, у Сяо Чжаня от беспокойства за Пирожочек болит и сжимается сердце, и мысли, одна мрачнее другой, осиным роем проносятся в голове. А что если сейчас он невольно причинил ей еще больше дискомфорта и боли? Что если она слишком чувствительна к сегодняшней непогоде? Может, лучше следовало взять такси? На которое, кстати, совершенно нет лишних денег: большую часть он откладывает — откладывал — на подарок Ибо-гэ, но в свете сложившихся обстоятельств…       Светофор мигает зеленым, подгоняя Сяо Чжаня двигаться быстрее, но тот так сильно увлечен тем, что пытается сквозь решетку в переноске разглядеть состояние Пирожочка, что совершенно не замечает отсчитывающихся секунд. Их становится все меньше и меньше, уже слышно на фоне застывших, но не приглушивших двигатели, машин характерный звук, — ветер доносит его вместе с отголоском обеспокоенного голоса позади, заставляя Сяо Чжаня обернуться: Ибо-гэ машет ему руками, расстояние между ними сокращается, и уже через секунду, последнюю, роковую для трагедии, они оба оказываются на противоположной стороне тротуара.       — Спасибо, — благодарит Сяо Чжань, отступая. Чувство обиды вновь вгрызается ему в сердце, он отводит взгляд, уже стыдясь собственной реакции.       Ван Ибо кивает, хлопает его по плечу, а потом с беспокойством, настолько очевидным в голосе, интересуется:       — Все в порядке? — и смотрит, смотрит пристально, почти не отрывая от него карамельных глаз. — Чжань-Чжань?       — Я же просил не называть меня так.       Его собеседник хмыкает, а потом вновь повторяет, растягивая гласные:       — Чжань-Чжань, — Сяо Чжань фыркает, закатывает глаза, и делает это так небрежно, что очки невольно съезжают на переносицу. Ван Ибо тянется машинально поправить их, и от подобной вольности Сяо Чжань застывает, словно бы статуя. Сердце отчего-то бьется глухо, так быстро, что болит. Он смотрит в чужой взгляд напротив, чуть запрокинув голову, и это раздражает неимоверно — Ибо-гэ выше почти на полголовы, и каждый раз Сяо Чжаню приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Не надо… — выдыхает он, облизнувшись машинально. Холод тут же схватывает нежную кожу губ, высушивая, отчего Сяо Чжань снова их облизывает. Взгляд напротив становится чуть темным, расфокусированным, и грудь Сяо Чжаня от него сдавливают невидимые тиски, заставляя того как-то беспомощно и немного с упрямством выдохнуть: — Пожалуйста.       Незнакомый и волнительно-напряженный момент разрушает все та же Пирожочек. Она издает что-то похожее на протяжное «мяу», врываясь в застывшую реальность спасением. Сяо Чжань приходит в себя, отгоняя прочь ненужное, и вновь переключает свое внимание на кошку.       — Вы на прием? — спрашивает Ибо-гэ, равняя с ним шаг. Сяо Чжань кивает — не говорит, боясь, что голос может подвести. И тогда Ван Ибо, словно бы ничего не случилось, спрашивает: — Что-то серьезное?       — Да, — находит в себе силы ответить подросток. — Она снова перестала есть.       Дело все в том, что Пирожочек уже довольно старая кошка. Сяо Чжань подобрал ее на улице несколько лет назад, выходил и излечил множество болезней, но к тому времени ее здоровье было так подорвано, что лечение требовалось постоянно. Пирожочек могла спокойно перестать есть, — вот как сейчас — простудиться, подцепить паразитов или у нее могло обостриться что-то из хронических заболеваний. До знакомства с Ибо-гэ Сяо Чжань регулярно, раз в месяц, посещал ветеринара для профилактического обследования. Сейчас же Пирожочек не дотягивает несколько дней до очередного похода, вновь показав то ли характер, то ли действительно заболев.       Остаток пути они проводят в молчании. Ну, в относительной тишине, конечно же. Потому что Ибо-гэ все пытается выведать у него причину его неразговорчивости и частично оказывается прав, предполагая очевидное: Пирожочек для Сяо Чжаня всегда оказывается важнее всего остального на свете. Даже обида на старшего товарища отступает на второй план, уступая место панике, возникшей еще с вечера и успевшей немного утихнуть от чужого присутствия.       В клинике Сяо Чжань начинает нервничать сильнее. Врач слишком долго проводит осмотр, после чего переглядывается с ассистентом и отчего-то обращается к Ибо-гэ, словно решив, что тот является полноценным хозяином Пирожочка. Он, а не Сяо Чжань, являющийся одним из постоянных клиентов.       Да и все равно, думает он, рассеянно поглаживая задремавшую кошку по холке. Я с тобой, моя хорошая.       Она подключена к капельнице, дышит тихо-тихо, и в искусственном свете люминесцентных ламп кажется такой хрупкой, уязвимой, что Сяо Чжаню страшно. Как никогда страшно.       Вязкий и густой, больше похожий на помутнение, страх поселяется внутри его сердца, разрывая его на мелкие кусочки. Все внутри Сяо Чжаня то сжимается, то разжимается, пульсируя, ладони потеют — он сам весь мокрый, будто бы попал под ливень. Смотрит неотрывным взглядом на то, как грудная клетка Пирожочка поднимается, плавно опускаясь, осторожно поглаживая за ушами, касается головы, трогает нос-кнопку — он сухой, так неправильно сухой, что Сяо Чжань закусывает губу, сдерживая внутри себя порыв задавать глупые вопросы.       — Я заплачу, — как сквозь толщу воды доносится до него голос Ван Ибо. — Столько, сколько требуется.       Сяо Чжань поднимает на него рассеянный и расфокусированный взгляд, сглатывает отчего-то образовавшийся в горле ком, кусает губы, и когда Ибо-гэ пытается ободряюще ему улыбнуться, то понимает: все.       Случилось нечто страшное. Очень и очень пугающее, но почему-то в его голове нет никакой подходящей мысли; пустота и какое-то явное отупение — все, что сейчас чувствует Сяо Чжань.       Он рассеяно выдыхает, сжимая кулак свободной руки, а второй не перестает касаться спящего животного. Ван Ибо подходит к нему, на нем все еще маска, и она такого ужасного черного цвета, что Сяо Чжаню становится дурно от предзнаменования.       — Что он сказал? — спрашивает он, переводя взгляд на Пирожочка. Ее расслабленная поза не говорит о страшном, и это немного успокаивает бушующий внутри Сяо Чжаня ураган чувств. — Что с ней?       Ван Ибо ничего не говорит. Будто бы оттягивает неизбежное, пытаясь скрасить трагедию своим молчанием. Только вот это вряд ли поможет — ни самой Пирожочек, ни ее хозяину.       — Все будет хорошо, — говорит Ибо-гэ, а сам руками тянется к худым плечам Сяо Чжаня. — Все будет хорошо, веришь?       Говорит, а сам словно бы не верит собственным словам. Лишь обнимает неловко, будто бы боится чего-то, и юноша уже хочет вырваться из его хватки, но тот не дает — прижимает к себе сильнее, рассеянно проводя по отросшим волосами. Внутри Сяо Чжаня все сковывает льдом, застывает хрупким инеем, и ему кажется, что хватит любого неосторожного слова, чтобы уничтожить его.       Видимо, у него все отпечатывается на лице, когда Ибо-гэ вновь как-то глухо и куда-то ему в макушку говорит:       — Все обязательно будет хорошо.       Почему-то его словам Сяо Чжань нисколько не верит.                     

****

             Погода в начале августа радует намного сильнее, чем в июле. Умеренно тепло, иногда даже слишком, но не так ветрено и дождливо. Сезон дождей, конечно, в самом разгаре, но август в этом году, судя по прогнозам синоптиков, будет самым щадящим.       Ибо заканчивает съемку около девяти вечера. Тяжело вздыхает: завтра запланирована только одна фотосессия, и если честно, то он совершенно не хочет работать в этот день. В последнее время Ибо желает совершенно другого — опасного, дивно прекрасного, но запретного; нельзя озвучивать вслух, оно давит на ребра, будто бы грозясь оборвать жизнь, если Ибо произнесет свое желание вслух.       Ван Ибо молчит, но желать, конечно же, не перестает.       Погода стоит прекрасная, почти безветренная. Едва ощутимые порывы ветра приятно холодят разгоряченную кожу, Ибо подставляет лицо под его потоки, смешно вытянув голову в салоне машины. Менеджер смотрит на него из-под роговой оправы очков, и в его взгляде Ибо видит насмешку.       — Что? — интересуется он у него равнодушно-нейтральным тоном. Менеджер качает головой, Ибо не обращает на него больше внимания: усталость берет свое, тело расслабляется в уютном салоне автомобиля, и у Ибо совершенно нет настроения на спор или что-то такое — слишком тяжелый день. Насыщенный настолько, что единственное, чего ему хочется в действительности, — очутиться в собственной постели. Проспать часов десять — или около того — и поесть нисколько не полезной еды в обществе одного немного вредного и занудного подростка.       Мысль о Сяо Чжане приятно греет, заставляя Ибо улыбаться по-глупому и так открыто, что Ибо слышит тихий смешок. Он открывает глаза и вновь повторяет свой вопрос.       Менеджер Лю смотрит на него еще несколько секунд, явно обдумывая что-то в своей, несомненно, умной голове. Потом он бросает взгляд на бумаги в собственных руках, как-то тяжко вздыхает и только потом произносит:       — Выходной у тебя все же будет.       Сон сходит с Ибо, как снежная лавина с гор — быстро, в одну секунду. Тот ошарашенно смотрит на сидящего напротив мужчину, а потом глупо переспрашивает.       — Серьезно? — неверие все еще сильное, Ибо жадным взглядом смотрит на менеджера и, когда тот утвердительно кивает, как-то глухо и немного нервно выдает: — Круто. А когда?       Менеджер водит взглядом по планшету, задумчиво грызет ноготь большого пальца, и потом отвечает:       — Завтра, — он кивает сам себе, погрузившись в собственные мысли. — Съемку перенесем на понедельник.       Ибо даже не верит. Хлопает глазами, словно бы дурачок, а потом спешно благодарит, и остаток пути они проводят в полном молчании.       Он быстро, совершенно не обращая никакого внимания на толпу фанатов перед входом, преодолевает расстояние от машины до лифтов. Охрана следует за ним на этаж, проводит стандартную процедуру проверки — Ибо нетерпеливо мнется на пороге, чуть пританцовывая.       Быстрее, быстрее, думает он, бросая торопливые и немного нервные взгляды на соседнюю дверь. Телефон в кармане обжигает, оттягивая так, будто бы весит целую тонну; у Ибо чешутся руки, немного нервное дыхание и взгляд, наверное, как у безумца — все же осуществить задуманное у него получится.       — Можешь зайти, — говорят ему, и Ибо, будто бы в трансе, кивает, а потом поспешно переступает порог, даже не поблагодарив, как делал это до сего момента постоянно.       На балконе снова обнаруживается Пирожочек. Ибо улыбается, осторожно поднимая ее на руки — она такая хрупкая в его руках, кажется слишком уязвимой и крохотной по сравнению с той, что в самом начале их знакомства величаво посещала его балкон.       В груди от подобных мыслей становится тяжело, тоска разъедает так сильно, что сдержать судорожный недо-вздох или же недо-всхлип не получается. Ибо аккуратно укладывает кошку на диван, берет телефон в руки и присаживается рядом с ней.       «Эй, Чжань-Чжань, — пишет он, улыбаясь уголками губ. Делает сэлфи себя и Пирожочка, нажимает пару клавиш, и через секунду фото грузится в диалог ВиЧата. — Ничего не потерял?»       Ибо бросает взгляд в угол экрана — время еще не слишком позднее, так что Сяо Чжань вряд ли спит. Но проходит пять минут, десять, полчаса — никакого ответа. Ибо недовольно поджимает губы, цокает, рассеянно поглаживая спящую кошку по загривку. На ощупь шерсть кажется совершенно иной — жестче, короче, непривычнее. Будто бы это и не Пирожочек вовсе.       Звонок в дверь раздается в стоящей тишине нервным набатом. Ибо умудряется слегка задремать к этому времени, и поэтому когда раздается второй, более дерзкий и тревожный, звонок, устало плетется открывать, замечая краем глаза, как Пирожочек недовольно шевелит ушами, но не просыпается.       Сяо Чжань на пороге выглядит слишком странно. Ибо присматривается к нему — осунувшиеся плечи, чуть подрагивающие, опущенная голова, и внутри у Ван Ибо что-то тревожно звенит, натянутое струнами неизбежности.       — Ну и долго же ты, — выпаливает он, пытаясь отогнать от себя неприятно-сосущее чувство. Оно никуда не уходит, а только усиливается, когда Сяо Чжань игнорирует его. Ибо это не нравится, он сглатывает образовавшийся в горле ком и пробует снова: — Чжань-Чжань?       Сяо Чжань поднимает на него взгляд — проходит всего секунда, но она длится так мучительно долго, что Ван Ибо нервно сжимает кулаки, а потом и вовсе утирает повлажневшие ладони о штаны; Сяо Чжань поднимает на него взгляд, и в его отражении Ибо видит, как умирает целая Вселенная.       — Пирожочек умерла вчера ночью, — глухо сообщает ему подросток. — Ее больше нет.       Голос его едва слышный, почти неразличимый — Ибо приходится читать по губам, сейчас таким бледным и посиневшим. И в нем столько невысказанной боли, — острой, нестерпимой, догорающей углем в душе самого Ибо, — что у Ван Ибо останавливается сердце.       Воздуха в легких становится катастрофически мало, Ибо дышит, но вместо кислорода получает лишь новую порцию боли. Под его ногами распахивает призывно свои объятья бездна, и было бы правильнее шагнуть в нее, скрывшись от давящих эмоций, но вместо этого Ибо молча и слишком стремительно притягивает к себе начавшего всхлипывать Чжань-Чжаня.       — Все хорошо, — шепчет ему Ибо, обнимая крепче. Сяо Чжань в его руках дрожит, Ибо целует его в макушку, немного торопливо, поглаживает волосы и шепчет: — Все хорошо, Чжань-Чжань.       Сяо Чжань в его руках всхлипывает, сжимая в ладонях на спине Ван Ибо футболку.              

****

             Ибо тащит Сяо Чжаня на крышу.       Ночь тиха, укрывает их обоих бархатным полотном тьмы, воздух теплый, мягкий, и Ибо вдыхает его полной грудью, пытаясь сдержать нахлынувшие лавиной чувства; небо зовет его бриллиантами звезд, Сяо Чжань оказывается очарован ими первый — поднимает голову, смотрит ввысь, дыша тяжело, но уже успокаиваясь.       Только вот Ибо никак не может.       Он опускает взгляд вниз, выдыхает, и ему чудится, что внутри дрожит натянутой струной его выдержка: на Сяо Чжане джинсы с разодранными коленками, и ничего такого, правда, ничего существенного, но в последнее время это все, о чем он может думать.       Эти острые коленки в разрезах джинс не дают Ван Ибо покоя. Притягивают взгляд, так манят, что Ибо не хватает воздуха — он судорожно выдыхает, пытается отвести взгляд, но, кажется, от этого становится только хуже: внутри него все охвачено пламенем, диким и неистовым, и каждая клеточка его тела просто неистово жаждет коснуться этой игриво выглядывающей кожи.       Бархатная, бледная, с маленькими крапинками родинок, она словно бы зовет его: коснись меня, проведи ладонью, осторожно и неспешно, насладись. Ибо отводит взгляды от подобных мыслей, смотря куда угодно, только не на коленки — ночная прохлада немного остужает, но легкого ветра не хватает, чтобы его разум пришел в порядок.       — Ибо-гэ, — зовет Сяо Чжань, и в его голосе Ибо чудится вся нежность, что скапливалась у самого Ибо месяцами со времени знакомства.       — Что? — одними губами, почти на выдохе. Ибо знает, что голос может подвести его, поэтому сохраняет молчание. Но когда Сяо Чжань смотрит на него так пристально, улыбаясь уголками губ, и в его глазах Ибо видит собственное отражение и отблески лунного света, — тогда смолчать не получается.       — Посмотри вверх, — призывает его Сяо Чжань, и Ван Ибо смотрит.       Взор его направлен на бледную кожу, кажущуюся в лунном свете почти прозрачной; на тонкую полоску розоватых губ — Ибо прикрывает глаза, не выдерживая, но образ Сяо Чжаня отпечатан у него на внутренней стороне век: маленькая, дразнящая родинка, чарующая улыбка, светлая настолько, что в груди у Ибо разрывается атомная бомба, и шрапнели пронзают сердце острыми осколками.       Ван Ибо умирает.       Тонет, тонет, погружается в греховные мысли — им нет конца, они внутри него, Ибо родился с ними, они желанны и ненавистны; распадается на части от острого томления в низу живота, нестерпимого жара, что охватывает все тело, шепота — коснись, коснись, коснись.       — Красиво, — шепчет Сяо Чжань, и до слуха Ибо доносится его тяжелый вдох.       Да, думает Ибо, невозможно красиво.       Ему уже незачем скрывать от себя самого: Сяо Чжань ему нравится. Не просто как человек, друг — чувства, что охватывают Ибо уже несколько недель и мешают мыслить здраво, имеют совершенно иную природу.       Ох, понимает Ибо, ох.       Также нет смысла отрицать — хочет, хочет чувствовать их, плыть с ними в одном бурном потоке горной реки, держать в собственных руках, бережно и осторожно, хранить глубоко-глубоко в себе и одновременно с этим говорить о них всему миру.       Но мир, знает Ван Ибо, не смирится с ним и с его чувствами. Примет — возможно, осудит — да, но никогда-никогда не сможет существовать и с Ибо, безоговорочно влюбленным в самого прекрасного человека, и с тем, что эту любовь можно будет показать. Не то, что говорить о ней.       Уж точно не в ближайшем будущем.       А еще Сяо Чжаню всего семнадцать, он полон стремлений и внутренней силы достичь своей мечты, и кто такой Ван Ибо, чтобы рушить чужую жизнь? Даже если очень и очень хочется.       Все, что Ибо может, — быть рядом. Поддерживать, переживать с ним моменты взросления: и первую любовь, и разбитое от нее сердце, и радости-печали, — все, чем Сяо Чжань готов с ним поделиться.       Остальное же — вряд ли возможно.       — Ибо-гэ?       Он промаргивается, поворачивает голову и заверяет:       — Да, Чжань-Чжань, звезды красивые. Очень.       Ком в горле мешает, Ибо смущен внезапным порывом чувств. Спешит отвернуться, но, кажется, Сяо Чжань успевает увидеть. В образовавшейся тишине слышно, как он шуршит чем-то, подползая ближе, а потом Ибо обхватывают ловкие руки, а щек касается дыхание — глаза у Ибо закрыты, но он прекрасно чувствует чужие слова:       — Спасибо, Ибо-гэ, правда спасибо.       И сердце Ван Ибо в который раз пропускает удар.