Сквозь века

      1888 год. Лондон. Вечный мрак и грязь. Словно сам Сатана превратил из поющего и вечно смеющегося города свое дьявольское логово. Повсюду на улицах то и дело лежат, выпятив обрюзглое брюхо наружу, пьяницы; корчатся от назойливых блох бродячие собаки. Изредка, из сомнительных заведений, где ночами горят тусклые лампы, доносится звонкий смех куртизанок, которых в тот момент прижимают к стене мужчины и так и тянут свои грязные руки к их груди, или того хуже, приподнимают пышные юбки, чтобы впихнуть два пальца женщинам между ног.       Проходя по улицам столицы не раз можно встретить запах разлагающегося трупа. И если это так, то рядом обязательно будет он в виде дохлой кошки, собаки, лошади. Нередко попадаются и мёртвые трупы людей. С первого взгляда можно даже и не распознать его. Настолько давно он уже гниёт около пекарни, видимо, так и не дождавшись своего пирога, или под самым окном детской и все зловоние приходит в комнату малыша. Этим запахом Лондон пропитан насквозь и местные жители уже привыкли к нему.       Я лишь недавно купила дом у самого края города, но уже получила свою долю славы благодаря репутации вдовы. Мой молодой муж, Чарльз, пропал без вести через 13 дней после свадьбы, оставив своей бедной жене огромное наследство и эту вонючую кошку, которая терпеть меня не может и при любой возможности оставляет кровавые следы на моих руках. В своей короткой кошачьей жизни она видела многое и даже то, что не надо.       Этим вечером чёрное и пушистое исчадие ада с именем Лилит разбудило меня ото сна банальным прыжком на лицо и впилась когтями в мои волосы. Это была ужасная, провальная попытка лишить меня жизни, уже не в первый и не в последний раз. Не все так просто, пушистая истеричка. Я оттолкнула ее с визгом и, убедившись, что кошка ушла, продолжила лежать в постели и рассматривать замысловатые узоры на потолке. Они напоминали мне жизнь задолго до Лондона.       Ещё те времена, когда я жила в Румынии и была счастлива замужем. Он был господарем, сильным и красивым мужчиной. Его боялись и уважали, не моргнув он сажал людей на кол сотнями, тысячами, разрубал тела врагов на две части одним взмахом своего меча. А потом заходил в свои покои и становился моим. Я до сих пор помню его могучую спину после боя с турками, его раны с сочащейся кровью и грязь на лице, которую я так заботливо вытирала. Наедине со мной он был другим. Его голос менялся с властного на мягкий, с грубого на нежный.       — Я хотел для тебя лучшей судьбы, — шептал он после долгого молчания.       — Ты и есть моя лучшая судьба… — целовала шею я.       От воспоминаний о лучших временах жизни на глазах появились слезы. Сердце тосковало по нему. Даже спустя многие годы я не смогла найти никого как он, лучшего просто не существовало. Единственная память о нем — портреты. Большую картину я бережно прятала от посторонних на чердаке под бархатной тканью. А при переездах из королевства в королевство, когда мои бывшие мужья спрашивали чей это портрет и почему я его так храню, отвечала, что это мой дорогой брат. Они ничего не понимали в искусстве и думали, что дата 1436г опечатка автора картины. А малую я всегда носила с собой в крохотном золотом кулоне-сердце.       — Госпожа Маргари скоро спустится, обождите в гостиной, — доносится голос моего дворецкого с первого этажа и я прислушалась. Кого это принесло ко мне, да ещё и в такой поздний час?       Запах пороха на рукавах рубашки, дешёвый гель для волос и давно изношенные кожаные туфли. Без сомнений это снова констебль. Пришёл уточнить, не вернулся ли мой благоверный, мистер Лаветт, так бессовестно покинувший молодую невесту одну в огромном поместье.       — Ах, мой милый, мой дорогой констебль Джонсон, — пропела я и, словно лебедь на реке, плавно спустилась по лестнице вниз, — как же я рада Вас видеть. Облегчите мои страдания, утешьте известиями. Скажите, что Вы нашли моего милого Чарльза. Молю…       Полу прозрачный халат с обильным мехом у пола облегал все части тела и изредка, при ходьбе, оголял часть ножки чуть выше колена. И дабы свести молодого констебля с ума и лишить всяких чувств, якобы случайно, я открыла ножку.       — М… М. М-не. Н. Не-чем Вас. Об-обрадовать, — Джонсон не сводил взгляд с меня и находился в прострации. — Еще я обязан спросить, когда Вы, госпожа Маргари, видели мужа в последний раз.       — Что ж… В сотый раз повторю, что это было 2 месяца назад, как раз спустя некоторое время после свадьбы. Чарльз собирался ехать на охоту и пошёл самолично проверять своего любимого скакуна и не вернулся. Всё. Что вы ещё хотите услышать от убитой горем женщины? — попытка выжать из себя слезы удалась и, в изображаемом горе, я упала ему на плечо.       — П-простите меня. Простите. М-мне надо идти… Доброй ночи, миссис Лаветт, — моментально высвободившись от вдовы, молодой констебль выскочил на улицу и исчез в темноте.       — Умеете Вы с ними. Ловко быстро и он даже ничего не понял, — улыбался из-за двери в столовую Ренфилд, — Ваш ужин готов и ожидает на столе. Прошу.       Его белоснежная улыбка выглядела ещё более дружелюбной на тёмной коже, а жестом дворецкий приглашал меня к ужину.       — Годы тренировок, дорогой мой, годы тренировок…       Проходя мимо него, я провела своей холодной тонкой рукой по его горячей щеке и заметила как его тело съежилось от ледяного покалывания, но Ренфилд и вида не подал. Он знает, что иногда я жажду дотронуться до тёплой кожи, чтобы вспомнить насколько холодно моё тело и всегда позволяет. Ведь только этот человек знает все мои тайны, мои страхи, мои страсти и мое страшное проклятие.       В столовой, на огромном столе, предназначенном для большой и дружной семьи, стоял один лишь бокал, ровно на половину заполненный красной жидкостью. В комнате появился густой, пьянящий запах соли и железа.       — За тебя, дорогой Чарльз, — я подняла бокал, не сводя глаз с воображаемого мужа и сделала несколько глотков, — ты великолепен, мой милый… На вкус.