Нехитрые радости (из цикла "Игра теней" - 7)

Поддатые скрипачи жарят бодрый танцевальный мотивчик, и больше десятка пар кружатся, отбивая каблуками нехитрый ритм. Лютик пробирается к столу, за которым сидит мадам Розен, обмахиваясь веером, и вконец осоловевший Санти-старший. Рядом скучает Марта, подперев подбородок пухлой рукой. — О, господин бард, — оживляется Санти. — Вы случайно не видели моего новоявленного зятя? Запропал куда-то, с самой церемонии найти не можем… Танцевать пора, а он где-то шляется. — Не видел, господин Санти, — вежливо кланяется Лютик и недрогнувшей рукой наливает себе вино. — Но думаю, он скоро присоединится к веселью. А пока разрешите? — он залпом выпивает и протягивает ладонь грустной Марте. — Улыбнитесь, сударыня. Сегодня ваш день. Он увлекает девушку в быстрый танец, и та, разрумянившись, начинает смеяться. Краем глаза Лютик замечает какое-то движение в толпе гостей и видит Людвига, который быстрым шагом удаляется от площади, а за ним следует встрёпанный и красный Филипп Розен. Лютик виртуозно закручивает Марту в пируэте, целует ей руку и пятится, скрываясь среди танцующих. А потом догоняет Розена и хватает его за локоть. — Стойте, милсдарь, — тихо говорит он. — Вернитесь. Вас ждёт жена. Филипп недоумённо и зло смотрит на Лютика и вырывает руку. — Вы кто такой? — шипит он. — Какого чёрта вам надо? — Вернитесь, — мягко повторяет Лютик, глядя в полные отчаяния серые глаза. — Доиграйте свою роль до конца хотя бы сегодня, не отравляйте праздник тем, кто не виноват в ваших душевных терзаниях. Филипп с тоской смотрит вслед исчезающему вдали Людвигу и испускает тяжёлый вздох. — Будь проклят этот день, — говорит он тихо. — Но рано или поздно он закончится, — Лютик кладёт руку на его плечо. — И наступит новый. Вы можете решить, каким он будет. И какой будет ваша дальнейшая жизнь. — Она будет полным дерьмом, — мрачно выдыхает Филипп и смотрит на Лютика так, словно видит его впервые. — Зачем вы мне это говорите? — Затем, что я знаю цену вашей несвободы, господин Розен, — отвечает Лютик. — И понимаю, как вам горько сейчас. — Кто вы такой? — хмурится Филипп и, вдруг осознав сказанное Лютиком, прижимает ладонь к губам. — Боги… вы… знаете? — Знаю. Филипп хватает Лютика за грудки и встряхивает, круглыми от ужаса глазами глядя в его лицо. — Не смейте… — шепчет он. — Не смейте… молчите… Никому! Никому, вам ясно?! — Разумеется, — Лютик аккуратно отцепляет от себя его пальцы. — Успокойтесь. Я только хотел сказать, что если вы решите кардинально поменять свою жизнь, сделайте это завтра. Из уважения к вашей жене, матери, тестю и всем остальным, кто рассчитывает на счастливый финал. Он, — Лютик кивает в ту сторону, куда сбежал Людвиг, — никуда от вас не денется. Пока что. Вы успеете принять решение, Филипп. — Откуда вы вообще взялись? — стонет Розен, вцепляясь в свои встрёпанные волосы. — Боги, как же всё сложно, нелепо и ужасно, просто ужасно… — Вы его любите? — Лютик осторожно вынимает из шевелюры Филиппа соломинку и щелчком отправляет её на землю. — Очень, — вздыхает Розен. — Тогда вам имеет смысл серьёзно задуматься о будущем, — говорит Лютик и хлопает Филиппа по плечу. — Потому что можно смириться с чем угодно — с нелюбимой женой, которая, в сущности, неплохая девушка, с винодельней, с переделом земель и прочими нюансами вашего брака, но смирение — это не любовь. А жизнь без любви, — он задумывается на мгновение, — это как лютня без струн. Вроде бы инструмент, на котором можно отстучать ритм, но это будет жалкое подобие настоящей музыки. — Вы философ? — криво улыбается Филипп. — Хуже, — улыбается Лютик. — Я бард. А поэты знают о жизни куда больше, чем любые учёные теоретики. Идёмте, Филипп. Будем танцевать, пить и делать вид, что всё просто отлично. И помните, у вас есть время найти свои струны и сыграть на них ту мелодию, которую вы хотите. Филипп хмыкает, приглаживает волосы и следует за Лютиком к ярко освещённой площади, где продолжаются буйные танцы. Лютик оставляет Розена у стола, где сидит Марта, быстро кланяется и бежит искать ведьмаков. Они сидят на длинной скамье, наблюдая за танцующими. Рядом вьются разрумянившиеся девицы, мужики, собравшись в кучку, ревниво поглядывают на ведьмаков, но лезть не решаются. Лютик, лучезарно улыбнувшись сразу всем, расталкивает Геральта и Ламберта в стороны, приземляется на скамью между ними и радостно вертит головой. — Ну как вы тут? — спрашивает он бодро. — Девочки? Вино? Назревающий конфликт? Да вы, я смотрю, навеселе… — он хихикает. — Давненько я не видел поддатых ведьмаков, такое надо запомнить… — А тебя где носило, Лютик? — Геральт пытается оттереть пятно от гусиного жира с новой рубахи, и бард, отпихнув его руку, со вздохом слюнявит палец. — Вразумлял одного бедолагу, которого разрывает между долгом и чувствами. Блять, как ты уделался так, понять не могу… — Вразумил? — Ламберт пихает Лютика в бок, глумливо ухмыляясь. — Сколько раз? — Заткнись, верзила, — парирует Лютик. — Сам-то много девиц на путь истинный наставил? — Не считал, — Ламберт с довольным вздохом жмурится, вытягивает длинные ноги и игриво жамкает Лютика за бедро. — И мне кажется, что я готов перейти к основному блюду. — Потерпишь, — Лютик придирчиво разглядывает рубаху, держа осоловевшего Геральта за плечи. — Так. Хорош рассиживаться. Пошли потанцуем, а то сейчас эти мужики позади вас дозреют до мордобоя. Чего вы вылупились? Обоих зову, пьянчуги чёртовы, — он смеётся, вскакивая на ноги и хватая ведьмаков за руки. — Не переживайте, здесь никому дела нет до того, что вы не умеете. Вон, гляньте, даже Розен со своей жёнушкой отплясывает… — Почему «даже»? — хмурится Геральт, вяло пытаясь стряхнуть руку Лютика. — О, — бард играет бровями. — Это не моя тайна. Он с хохотом тянет ведьмаков за собой, и те с неохотой, но всё же идут за ним в центр круга. Со всех сторон несутся одобрительные выкрики, свист, дробный топот ног, музыка кружит задорным вихрем, рассыпается визгливыми нотками, затягивает в водоворот весёлого безумия. Лютик упирает руки в бока, сдувает со лба чёлку и, оскалившись, выбивает каблуками ритм. А потом начинает кружить, подхватывая под руку то Геральта, то Ламберта, вертится, изгибается и тормошит ведьмаков, которые в конце концов начинают танцевать. И если поначалу у них выходит не очень, то потом они выдают вполне сносную чечётку, перекидывая хохочущего Лютика между собой, закручивая его то в одну, то в другую сторону, пока бард не валится на грудь Геральта, задыхаясь от смеха. — Святая Мелитэле, я не знал, что вы так умеете, черти! В Каэр Морхене только Койон мог составить мне конкуренцию, а вы сидели и бухали, как пни! — Музыка не та была, — бурчит Геральт, невольно улыбаясь и лапая Лютика за ягодицу. Ламберт тут же притирается с другой стороны, двигая бёдрами в пародии на танец, и Лютик оказывается зажатым как ломоть сыра между двумя булками. Пахом и задницей он чувствует возбуждение обоих ведьмаков, и его тоже подхватывает сладкой волной — хочется всего и сразу, и желательно прямо сейчас. — Вот вы скоты… — мурчит он. — Ни стыда, ни совести… Отпиздят вас сельчане за такие вольности… — Мы сами кого хочешь отпиздим, — шепчет Ламберт в ухо Лютику, и от этого мягкого голоса у него бегут мурашки. — Ради тебя. Подталкивая друг друга, они спешат выбраться из разгорячённой толпы и побыстрее найти укромное место, да хоть тот же сарай, если там не занято, и Лютик с улыбкой бросает последний взгляд на площадь. Музыка как раз сменяется на медленную, пары начинают топтаться в забавной пародии на придворные танцы, сближаясь и расходясь с церемонными поклонами. Филипп с вымученным лицом протягивает руку своей жене, но она не успевает ответить на приглашение. Потому что рядом с ними вдруг появляется встрёпанный, пьяный в сосиску и явно решительно настроенный Людвиг. — Вот блять, — бормочет Лютик и стряхивает руки ведьмаков, которые тянут его за собой. Геральт и Ламберт останавливаются и, хмурясь, пытаются понять, куда смотрит бард. — Ты чего? — спрашивает Геральт. — Да вот, — кисло усмехается Лютик. — Смотрю, как один парень портит все результаты моих трудов. Сейчас будет скандал, господа, готовьтесь. — Филипп! — звонко говорит Людвиг и встряхивает волосами, откинув прядь со лба. — Потанцуем? — Что? — Марта прикрывает ладошкой рот, в ужасе смотрит на брата. — Что? — хрипит Розен, уставившись на Людвига ошалевшими глазами. — Что-о-о? — взрёвывает Санти-старший, пытаясь выбраться из-за стола, но падает, запнувшись о ножку, лицом в колени остолбеневшей мадам Розен. А Филипп вдруг, помедлив, протягивает руку и касается дрожащих пальцев Людвига. Музыка льётся медленной серебряной рекой, кружатся пары, и Розен вместе с Санти-младшим начинают танцевать, не сводя друг с друга зачарованных глаз. Гости перешёптываются. Кто-то оскорбительно свистит. Санти-старший барахтается в подоле рыдающей мадам Розен, девчонки таращат глаза, мужики багровеют от гнева и стыда, и Лютик понимает, что сейчас будет пиздец. Первый разьярённый ревнитель нравственности, который ещё пять минут назад шуровал под юбкой у подвыпившей девчонки, бросается на Филиппа и Людвига, и музыка тут же рвётся на некрасивой ноте. Филипп загораживает любовника, уворачивается от удара, но тут же пропускает новый — от ещё одного возмущённого гостя. Марта вопит и пытается разнять дерущихся, но её отталкивают, и девушка неловко падает в лужу разлитого вина. Филипп и Людвиг, спина к спине, отбиваются от сыплющихся со всех сторон тумаков, но силы явно неравны, и Санти-младший, получив по зубам, ссыпается на землю, закрывая голову руками. — Так, — говорит Лютик, снимая дублет и засучивая рукава. — Похоже, пора вмешаться, господа. Ведьмаки переглядываются и, не сговариваясь, ныряют в толпу. Лютик лавирует следом за ними, увёртываясь от особо рьяных драчунов, которым всё равно, кого мутузить, и влетает в центр площади ровно в тот момент, когда Ламберт точным коротким ударом роняет на землю мужика, вооружённого оглоблей. Ещё парочка смутьянов валяется у ног ведьмаков, завывая от боли. Остальные соваться не рискуют, а лишь выкрикивают оскорбления, предпочитая держаться на расстоянии. Филипп и Людвиг, обнявшись, кое-как поднимаются с земли. Розен сплёвывает кровь. Санти-младший вытирает разбитый нос. — Вот это я понимаю, — говорит Лютик, — уйти красиво. Поздравляю вас, Филипп, вы сделали свой, настоящий выбор. Хотя я не уверен, что вовремя. — Для любви, — хрипло отвечает Розен, — не существует преград. Людвиг прижимается к нему и молчит, глядя на Лютика мутными от боли глазами. — Позор! — вопит кто-то. — Боги великие, это ж какой позор! Да чтоб я ещё раз купил вино у Санти или Розенов, да гори они в аду, мужеложцы проклятые! — Позор! Стыд! — подхватывает толпа. — Гоните их в шею! — Ублюдки! — Ну-ка тихо! — неожиданно звонко выкрикивает Лютик, разводя руки в стороны. — На себя посмотрите, господа. Разве щупать девчонок, которым и пятнадцати не исполнилось, это не стыд? А хвалиться тем, что обрюхатил любовницу, пока благоверная плачет и по знахаркам ходит, только чтобы сына родить — это не стыд? А жён своих ремнём воспитывать, а потом, нажравшись, приползать на коленях — это не позор для мужиков? А проигрывать в гвинт последние гроши и детям врать, что лихие люди ограбили, поэтому жрите постную кашу до конца месяца — это не стыд? Я сегодня наслушался и нагляделся такого, что даже мне как-то неловко стало. Кстати, многие из тех, о позорных шалостях которых я только что рассказал, сейчас здесь. Вы уверены, что хотите, чтобы я представил вас публике? На вашем фоне, господа, любовь этих двоих — невинная детская забава. Поэтому, — он окидывает притихшую толпу презрительным взглядом, — предлагаю вам разойтись миром и залить своё возмущение отличным вином из виноделен Розен и Санти, а заодно подумать, стоит ли искать соринку в чужом глазу, не замечая бревно в своём. Лютик настолько красноречив и убедителен, что сам от себя в восторге, и ему кажется, что толпа внимает с благоговейным трепетом. Но в следующий момент ему в лоб прилетает огрызок яблока, и только грозный и пугающий вид пьяных ведьмаков удерживает толпу от того, чтобы растерзать оратора. В итоге гости всё же успокаиваются и, недовольно бурча, расходятся по углам, музыканты мрачно убирают скрипки в футляры, Санти-старший храпит под столом, а Марта и мадам Розен рыдают, сидя на земле в луже вина и подливки. — Уходите, — говорит Лютик Людвигу и Филиппу, которые так и стоят, обнявшись. — Хватит уже драмы на сегодня. Думаю, вам лучше покинуть Флорен навсегда. Кстати, Боклер куда терпимее, если что. — Мы в Новиград поедем, — тихо отзывается Людвиг, вытирая кровь. — У меня там тётка живёт, она приютит. Я учиться пойду. — Спасибо, поэт, — криво усмехается Филипп. — Хоть я и не послушал тебя, но всё равно счастлив. Я нашёл свои струны. — Какие струны? — спрашивает Людвиг, но Розен качает головой, улыбаясь. — Потом расскажу, — говорит он. — Спасибо ещё раз. И вам, — он слегка кланяется ведьмакам, которые кивают в ответ. — Хотел бы я иметь таких друзей, как вы, господа. Но пока придётся справляться самому. — Вдвоём, — поправляет его Людвиг. — Мы справимся со всем вдвоём. Они уходят. Никто не останавливает их, и Лютик смотрит им вслед, пока очертания двух фигур не растворяются в темноте. Фонарики гаснут один за другим. Пьяные выкрики и гогот постепенно смолкают, сменяясь молодецким храпом. Мадам Розен, плюнув на дрыхнущего Санти-старшего, уходит, гордо подобрав юбки, а Марта, показав ей вслед средний палец, встаёт с земли и смотрит на свой зад. На светлой ткани расплывается алое пятно от вина. — Брачная ночь прошла успешно, — кривится она. — Поздравьте меня, господа. Она отмахивается от Лютика, закрывает лицо руками и убегает в темноту. Лютик вздыхает, глядя ей вслед, потом поворачивается к ведьмакам и разводит руками: — Какая свадьба без драки, — философски изрекает он и игриво подмигивает. — Ладно, пошли найдём укромное местечко и продолжим то, что начали. Вы как? Адреналинчик скакнул? — Скакнул, скакнул, — бурчит Ламберт с улыбкой, подпихивая Лютика под задницу. — Даже если мы продолжим прямо здесь, нас вряд ли кто-то остановит. — Да уж, — фыркает Лютик. — Перепугали вы тут всех до смерти, вряд ли вас пригласят сюда ещё раз, даже если Флорен возьмут в осаду альгули. — Ничего, эти борзые, — Геральт машет рукой. — Сами справятся. Они пересекают опустевшую площадь, идут в уже знакомый Лютику сарай, и там пьяный от вина и переживаний бард прислоняется к стене, глядя, как ведьмаки мягко подступают к нему с двух сторон, словно волки, сжимающие кольцо вокруг жертвы. Их глаза ярко блестят в темноте, движения плавны и быстры, и Лютик не успевает опомниться, как горячие губы Геральта накрывают его рот, а жадные ладони Ламберта задирают его рубашку и гладят кожу. А дальше всё закручивается в вихре бесконечного сладкого удовольствия — сорванное дыхание, хриплые стоны, блядский шёпот, ласкающий слух подобно лучшей музыке на свете, сильные горячие тела, оплетающие Лютика со всех сторон, два языка на его члене, чёрт знает сколько пальцев в его заднице, запах духов, пота, крови, вина и смазки, тонкий ремень на горле и мёртвая любящая хватка в спутанных волосах… Любимые игры — жёсткие и нежные. Ламберт входит в него сзади, Геральт заполняет собой его рот, Лютик растворяется в них обоих, поддаваясь этой грубой и настойчивой силе. А потом закрывает глаза и вздрагивает, нежась в крепких объятиях волков, и благодарит, благодарит всех известных ему богов за то, что у него есть эта свобода — любить тех, кого выбрал сам. И знать, что струны его лютни всегда будут звучать в унисон с его сердцем.