Зависимость

— Как думаешь, — задумчиво спрашивает Итачи, пока сигарета медленно тлеет между пальцев, — насколько сильно нужно любить, чтобы сойти с ума? Обнаженный он курит возле открытого окна, чтобы не тревожить пепельницу и сбрасывать сигаретный тлен прямо вниз с десятого этажа. Сегодняшняя ночь воистину прекрасна — не такая душная, как предыдущие. Иногда легкий летний ветер спутывает бьющуюся в глаза челку, но это нисколько не раздражает. — Я думаю, вопрос в том, насколько нужно быть одержимым человеком. Еще никто не сходил с ума от любви, это всегда несло за собой более безумный характер. Короче, вообще, сойти с ума от поклонения к человеку — это не здорОво, — отвечают позади, из глубины комнаты. Саске расслабленно лежит на кровати, рассматривая силуэт Итачи при полном отсутствии света. Только он, темнота и сигаретный дым. — Я хочу знать что ты под этим понимаешь. — Ну, все мысли забиты только одним человеком, сосредоточиться на чём-то другом абсолютно тебе неподвластно, — шорох шелковых простыней, Саске вытягивает ноги. Несколько минут назад его брали на этих самых простынях, безжалостно вбивая в матрас. Так что привыкшие к согнутому положению колени уже начинали ныть. — Ты хочешь видеть его всегда, чувствуешь пустоту и отчаяние, когда его нет рядом, ищешь все возможные пути, чтобы взглянуть на него. Трудно уснуть ночами, потому что голова разрывается от мыслей, сценариев, слов, размышлений, воспоминаний. Если говорить о сойти с ума, то приумножь все это на десять. Вот как я это понимаю. На эти слова Итачи лишь хмыкает, понимающе кивает, поджимая губы, и высовывает голову в окно. Гуляющий ветер вмиг подхватывает выбивающиеся из хвоста пряди волос, перекидывая их на лицо. Длинная сигарета продолжает тлеть и неприятно пахнуть для Саске. — Как ни парадоксально, на словах это звучит романтично. В реальности же при таком раскладе будет твориться тотальный пиздец, и, скорее, в большей степени для объекта обожания. И любви никакой даже близко не наблюдается. — Я ответил правильно? За это будет награда? — протяжно говорит Саске сквозь улыбку. Итачи не сдерживает свою и расслабленно приподнимает уголок губ, через плечо оглядываясь на брата. — После этой сигареты я обязательно дам старт марафону. Лучше бы присоединился. — Хватит предлагать, я не хочу курить, — Саске кривит лицо и спускает ноги на прохладный ламинат. Темный шелк простыни проскальзывает по обнаженному телу. Итачи сжимает челюсть и сглатывает слюну, когда заглядывается на красиво освещенные лунным светом подтянутые рельефы. Отдельного внимания удостаиваются выпирающие ключицы и угловатые плечи, не раз становившиеся объектом жадных, собственнических укусов. Неспешно ступая от бедра, Саске подходит к Итачи и обнимает его за шею, носом утыкаясь туда же. Он не хочет ждать, он хочет продолжения сейчас. — Знаешь, иногда мне кажется, сигаретная зависимость лучше постоянной похоти, — тихим бархатным голосом делится Итачи и в противовес своим словам почти невесомо касается оголенной поясницы брата. Длинные прохладные пальцы порхают по коже вверх к выразительным лопаткам и снова вниз, к бедру. — Тогда считай, что я змей-искуситель. А вообще, назови мне местоположение библии в этой квартире, и я ее сожгу, — Саске кладет ладонь на щеку любовника и внимательно заглядывает в самые омуты темных глаз. В них красиво отсвечивают блики горящих окон высоток напротив. — Разве лучше все променять на горький сигаретный дым? Тебе и так крышу рвет каждый раз, когда после очередной затянутой командировки возвращаешься домой. А потом снова марафоны, и снова ты любуешься нанесенными мне увечьями. Правда хочешь начать дозировать то, что уже дозируется само по себе? Итачи обхватывает свободной рукой Саске поперек талии и разворачивает его спиной к подоконнику — губы накрывают чужие, целуют ничуть не нежно и не мягко — жадно, с целью буквально сожрать — на меньшее не способен, да и не нужно. Тут же Саске ловко выхватывает из пальцев брата сигарету и с довольным оскалом разрывает поцелуй. Неприкрытые плечи обдает прохладным порывом ветра из окна, и Учиха зябко ежится. По ощущениям — позже будет совсем холодно. — Я уже говорил как терпеть ненавижу этот запах, — сигарета летит вниз из окна, Итачи даже не переводит взгляд с лица Саске, а еще ни капли не удивляется. Просто снова растягивает губы в снисходительной улыбке — такое случается не в первый раз, а за подобную шалость он брата все равно не убьет. — И горький привкус я тоже не переношу. — Раньше не жаловался. — Раньше ты курил после, а не до. Решил привнести разнообразия моим вкусовым рецепторам? — Если бы я решил привнести разнообразия твоим вкусовым рецепторам, ты бы их лишился, — хмыкает Итачи в шею Саске, нежно проводя носом к мочке уха. Руки покоятся на талии, в любой момент готовые оказаться выше или ниже — или и там, и там, — грубо или нежно — или все вместе, не разобрать. — Кажется, давно пора смириться с тем, что в тебе погибает перспективный садист, — блаженно улыбается Учиха, откидывая голову назад, почти в большое раскрытое окно. Локтями опирается на подоконник — потому что все, абсолютно все остальное тело теперь не в его власти — с самого начала оно принадлежало человеку напротив. Целиком и полностью. Так пусть берет. — Погибает ли? Нет, погибает Саске, каждый чертов, гребаный раз, когда перед ним снова встает перспектива быть любимым здесь и сейчас, и всегда, до этого и после — Итачи прижимается ближе, буквально вдавливая Саске в этот острый край подоконника, на который сейчас плевать и ему, и брату, и позвоночнику, что через время начнет обязательно ныть, когда методично будет протираться выпирающими позвонками о начищенный гранит. Саске улыбается — его рвет, распирает от того, какой молодец — в очередной раз добился своего, совратил, заставил себя хотеть — на самом же деле никакого принуждения, его хотели с самого начала, и эта мысль впечатывается в сознание, когда одним плавным, быстрым движением в него проникает Итачи — с губ не срывается стон, ограничиваясь лишь мычанием, и младший Учиха прикрывает глаза, позволяя брать себя как угодно, как только брат этого пожелает. Только брать. И Итачи берет, берет медленно и глубоко — ноги Саске скрещиваются на пояснице брата, притягивая ближе, прося, желая еще глубже, желая полностью в себя, через себя, но все же полностью; берет несдержанно и резко — Итачи опирается рукой на недавно вымытое стекло, потому что понимает — нужна дополнительная опора и дополнительное сердце, поскольку это скоро вырвется к чертям либо от передозировки активной деятельности, либо чтобы уже окончательно отдаться и запереться в другом теле — в том, которое сейчас на каждом новом толчке закусывает губу и хватается за все, что попадается под руки — пресловутый подоконник, плечи Итачи, его волосы — его блядские волосы, созданные исключительно для фетишистов — и Саске самый извращенный из них, потому что имеет право этими волосами обладать, упиваться и трогать, трогать, трогать мягкий шелк — еще мягче простыней их кровати. Толкается ритмично, сорванно, чередуя, ловит шумное дыхание брата и с наслаждением, когда все же получается выбить из него звучный стон — его голос всегда заставлял хотеть его, хотеть большего, хотеть услышать еще раз, а потом представлять всевозможные способы его достать самостоятельно — Саске лоснится ближе к разгоряченному телу, и ему безумно хорошо, полуприкрытыми глазами он смотрит в омуты глаз напротив и видит в них себя, а в себе его и так далее, ведь они — одно целое — Итачи хрипло выдыхает, когда резко насаживает брата на себя и сжимает пальцами его белые бедра — возможно, останутся очередные яркие отметины, но к этому все уже тоже привыкли, знают, проходили — приподнимает, выходя наполовину, и снова опускает на себя одним грубым движением, выбивая наконец протяжный вздох с губ Саске, что в ушах звучит гениальной симфонией — помешался, помешался, помешался, да к черту, дайте еще. — Итачи, — протяжно выдыхают его имя, и это окончательно рвет все барьеры и выходит за рамки — его имя произнес его Саске, его личное эстетичное порно, его любимое терпкое красное вино с долгим послевкусием. Он хочет его. Как угодно, на чем угодно, где угодно и сколько угодно. Но он хочет его. Потому что его мало — Итачи медленно проводит ладонью от живота Саске к его длинной шее, и приходится вновь закинуть голову назад, чтобы открыть больше места для касаний — абсолютно разного рода касаний — мало сейчас и мало всегда, всегда голоден, всегда хочет больше — длинные пальцы обхватывают красивую тонкую шею, и Итачи кожей чувствует пульсацию, чувствует как Саске дышит и как он возбужден, чувствует его сбитый пульс — резкий толчок, тело младшего дергается по инерции, и с губ срывается очередной хриплый вздох — пальцы не останавливаются и поднимаются вверх, оглаживая тыльной стороной ладони гладкую щеку — еще один толчок, еще один вздох; Итачи кладет указательный и средний на язык Саске, и тот не сопротивляется, только поднимая глаза вверх, а после и вовсе их закрывая — Итачи срывает крышу — его, его, его, все это — его сейчас, раньше и потом — он кладет обе руки на напряженные бедра брата и сжимает их — снова сжимает и делает это в разы сильнее, чем раньше, потому что голоден, потому что вымучен жаждой; Саске тоже сходит с ума заодно, жмурится, кусает губы, но задыхается, не успевая в нужный момент хватать воздух, и все уже настолько сбито, что еще немного и недееспособно — младший срывается на звук, и его голос дарит Итачи череду излюбленных стонов. — Я… — Давай, — с рыком, требовательно выговаривает старший и тянется за поцелуем — сегодня без фрикций и без дополнительного стимулирования, без рук. Ему хватает еще пары резких, грубых движений, чтобы заставить Саске кончить и сделать то же самое следом, внутрь разгоряченного тела. Ноги хватает приятной судорогой, и он замирает, прижимая брата к себе; чувствует улыбку сквозь поцелуй и мелкое содрогание плеч от прохладного ветра. Совсем не заметил, что температура стала ниже — было некогда. — Холодно? — Становится, — переводит дыхание. — Я бы предпочел отсюда слезть и закрыть окно, — все еще улыбается Саске, держась за плечи брата. Итачи приподнимает младшего и только сейчас выходит из него; Саске опускает ноги на пол и чувствует подкашивающую слабость, но все равно такую приятную. А теперь сделать хотя бы пару уверенных шагов. Лунный свет мирно покоится у подножия кровати длинными белыми дорожками — кажется, бледная кожа осторожно бредущего вдоль них Саске сейчас просто начнет светиться. Итачи закусывает губу и хмурит острые брови. Младший вновь шелестит нежным шелком темного постельного белья и укладывает голову на подушки. Его запястье расслабленно свисает с кровати, и Итачи чертовски сильно хочется его коснуться. Он тихо присаживается на колени на подсвеченный луной ламинат и не может оторвать глаз от брата — не по-человечески красив; обхватывает ладонями его тонкое запястье и прижимает к губам. — Мне нравится, когда ты подобным образом проявляешь свою агрессивную сторону, — усмехается Саске и по-доброму смотрит на брата. Смоляные волосы Итачи каскадом разметались по плечам — это всегда выглядит дико сексуально и притягивающе. А еще Итачи знает, что Саске это заводит. — Агрессивную, — старший хмыкает. — Ты правда называешь это агрессивным? Саске, моя агрессивная сторона не откроется, пока ты сам не захочешь ее открыть. — Я хочу. — Нет, ты боишься. Итачи спокойно улыбается, а Саске молчит, не находя ответ. И признает, что действительно, да, есть чего опасаться, но он хочет. Не сейчас, конечно нет, но правда хочет. Безумный. Итачи вновь целует запястье. — Теперь можешь покурить. — Точно не хочешь за компанию? — Ты сам запретил брать мне в рот сигареты, не ломай меня. А на дым наплевать, все равно засыпаю. — Спи, — еще несколько мгновений Саске вглядывается в любимые черты лица и закрывает глаза. Итачи проводит рукой по волосам брата и укрывает простынью до самых плеч. И снова открытое окно, гуляющая прохлада, новая сигарета и темный силуэт. Итачи опирается о недавно впивающийся в спину брата гладкий гранит и выпускает из легких сладкий дым. Небо чистое, иссиня-черное, полностью усыпанное звездами; дорога почти пустует, пропуская через себя две-три машины за несколько минут. Итачи любит спокойные, тихие ночи — в такое время особенно приятно просто подумать — о чем угодно, совершенно без разницы. Он оборачивается через плечо и склоняет голову вбок, рассматривая неподвижно спящего Саске. Свет луны нежно ласкает его худое запястье. Запястье, на котором, если трогать, давно не бьется пульс. Еще до первой сигареты. Асфиксия. Итачи, оказывается, способен быть слишком агрессивным. Насколько сильно нужно любить, чтобы сойти с ума?