Сто двадцать ударов в минуту

С тех пор, как Тёмный Лорд был повержен, английская земля всего лишь пару-тройку дней наслаждалась теплым весенне-летним солнцем. Дальше дожди не прекращали тарабанить по крышам день ото дня: небо словно оплакивало смерти всех тех, кто отдал свои жизни во имя мира. Список погибших был настолько длинным, что хватило бы обернуть им всю Нору несколько раз. Каждое воскресенье, на протяжении четырех месяцев, семья Уизли вместе с Гарри и Гермионой собирались за поминальным столом, чтобы почтить память тех, кто оставил мир магии и ушел в иной — более совершенный: не испачканный кровью и не оглушенный криками отчаяния. Некогда самое уютное место на земле наполнилось болью, слезами и молчанием. Страдание каждого члена семьи становилось все более ощутимым. Казалось, стоит лишь протянуть руку — и можно дотронуться, почувствовать на собственной шкуре всю горесть потери. Подобно дементору, минувшие события высасывали всякое желание продолжать жить и радоваться новому дню. Любую утрату можно возместить? Может быть. Только никогда не говорите этого при Джордже Уизли, ведь он заплатил слишком высокую цену. Очередное воскресенье. Тридцатое августа. Площадь Гриммо, дом двенадцать. Молчание за обеденным столом, накрытым слишком скудным количеством еды, теперь в порядке вещей: как почистить зубы или насквозь пропитывать подушку слезами. Выбор «чем же сегодня перекусить» был небольшим не от того, что главе семейства не хватало средств для покупки продуктов, нет. Молли потеряла тот блеск в глазах, который был основным ингредиентом любого из блюд. Один из ее сыновей покинул родовое гнездо, забрав вместе с собой огонек, разжигающий домашний очаг, а Джордж с того момента так и не смог найти в себе сил научиться жить по-новому. Хотя, честно говоря, даже и не пытался. Один из стульев отныне навсегда останется пустовать, напоминая членам семьи о невозвратности времени, о том, что каждая секунда — это маленький камешек огромного замка. Тот самый эффект бабочки.* Артур Уизли занял место в самой середине и протянул руки в стороны, призывая к традиционной молитве. Молли, сидевшая справа от мужа, горько улыбнулась, вложила свою руку в крепкую ладонь и схватилась за нее, словно за спасательный круг. Сейчас этот рыжий мужчина и вправду служил чуть ли не единственным спасением от падения в водоворот смертей, смердящий сожалением и раздирающей скорбью. Последнее воскресенье перед поездкой в школу Уизли, Поттер и Гермиона Грейнджер проводят вместе, всей семьей. «Почти всей.» — подумал Рон и со страдальческим пониманием посмотрел на одного из братьев. Тот сидел рядом с Перси и… теперь уже только с Перси, поскольку кто-то вздумал решить, что время Фреда истекло. Десять пар человеческих рук сомкнулись, образовав не то барьер, не то клетку. Могло показаться, будто они не хотят кого-то выпускать за пределы воображаемой тюрьмы. Так и было на самом деле, только этот «кто-то» не что иное, как воспоминания. Пусть некоторые оказывались неприятными, пусть даже очень неприятными. Плевать. Они куда-то туда, на второй план. Нам нужна другая сторона медали. Во-о-т. Те светлые моменты, которые никакими Круциатусами и Авадами не убьешь. Не заставишь забыть. Только благодаря этому они все еще могут называть себя живыми. Представьте, что школа совсем не разрушена наполовину, Нора вовсе не стоит посреди поля сгоревшей спичкой, а Фред — вот он, сидит напротив, с Перси и Джорджем, споря, кому подкинуть в суп взрывающуюся дребезжалку. Молитва каждый раз произносилась лишь в головах у сидящих за столом, потому что каждый молился о своих собственных потерях. Лишь бы никто не узнал, что именно сломалось тогда у тебя, какие кости в теле потрескались. Сказать такое вслух — значит сломать эту же кость другому. Через несколько невероятно долгих мгновений глава семейства первый отпустил руки жены и дочери, сидевшей по левое плечо, и жестом призвал остальных приступить к обеду. Тарелки ни у кого не наполнялись больше чем на треть — скорее потому, что напряжение в вечной тишине оказалось весьма сытным блюдом, коим все присутствующие наедались быстрее, чем усаживались на места. Гермиона сидела рядом с Гарри. Его присутствие подогревало обстановку лишь на толику, не давая покрыться слоем пепла потухших глаз. Их слишком сильно подкосила смерть и война. Хотя, слово «подкосила» было не совсем уместно, его вполне можно заменить на «убила», «уничтожила» или «разрушила». Все, на что оставалось надеяться Гарри и Гермионе — чудодейственное лекарство матушки Времени. Ох, Гарри… Грейнджер даже представить не могла каково сейчас ее лучшему другу. Герой войны. Золотой Поттер. Мальчик, который выжил. Заголовки «Пророка» пестрили направо и налево льстивыми словами о Гарри Поттере, победившем самого могущественного волшебника. Подумать только: сколько же смертей он повидал за свои — всего-то! — восемнадцать лет. Гермиона с неуверенной нежностью взглянула на друга. Поттер почувствовал это затылком, будто кто-то лизнул его прямо по щеке, и повернул голову навстречу той, что не раз жертвовала собственной жизнью ради спасения двух мальчишеских задниц. Гермиона увидела в глазах Гарри давно забытое долгожданное тепло. Оно проникало под кожу, разливалось по телу горячей струей, как бы говоря: «Ничего не бойся. Я всегда рядом». Хотелось погрузиться в него с головой, наполнить сердце до отказа, чтобы поселившейся в нем боли больше никогда не хватало места. Ввести внутривенно и дать крови циркулировать еще быстрее, разнося это тепло по всему организму. Но хватило сил лишь выдавить самую искреннюю улыбку. Грейнджер опустила глаза в тарелку, изредка отправляя кусочки запеченной курицы прямо в рот, и наслаждалась последними минутами обволакивающего спокойствия, полученного от, казалось бы, простого взгляда.

***

Тридцать первое августа. Утром следующего дня предстояло вновь отправиться на учебу. Фраза: «Хогвартс — самое безопасное место в мире» давно перестала звучать, как прежде. Точнее, она вообще перестала звучать. Но необходимость сдать ЖАБА являлась достаточно аргументирующим фактом возвращения в Школу Чародейства и Волшебства, поэтому к вечеру последнего летнего дня три чемодана были заполнены и ждали своего часа. Гостиная на Гриммо привычно опустела: практически все члены семьи уже отправились в постели, не имея ни желания, ни сил каждый раз погружаться в невыносимую тишину. Гарри, Рон и Гермиона были не в их числе. Они давно забыли, что такое сон и с чем его едят. Каждую ночь Гарри снился Седрик, за чью смерть он возложил на себя вину. Он просыпался в холодном поту и снова засыпал, видя теперь уже зелень вспышки Убивающего, которая со скоростью снитча летела в грудь Сириусу Блэку. Изредка перед глазами появлялся профессор Снейп с прокушенной Нагайной шеей, в чем Поттер снова обвинял себя. Гермиона не теряла столько близких, но психологическое состояние ее любимого парня — Рональда Уизли — приравнивалось к такой же трагедии. Сам Рон считал, что оправится еще не скоро и постоянно проговаривал что-то в духе: «Почему меня не было рядом? Я мог что-то сделать!» или «Гермиона, зачем ты спасла меня после трансгрессии?! Лучше бы сдох прямо там и не мучился больше». Откровенно говоря, всякий раз, когда Рон открывал рот, чтобы что-то сказать — это всегда было одно и то же. А иногда он вспоминал Лаванду. То, как Гермиона спасла её от оборотня. Как его там? Сивый? Бедняжка до сих пор не могла оправиться ни морально, ни физически. Лаванда последний раз присылала письмо пару месяцев назад со словами о том, что больше никогда не вернется в Англию и не сможет посмотреть на себя в зеркало, поскольку ее изувеченное лицо не удалось восстановить даже магией. А еще родители сломали пополам ее палочку. За окнами царствовала глубокая ночь, в гостиной — вездесущая тишина, но далеко не такая, какой бывала, когда все в сборе. От нее не хотелось бежать. Наоборот — нежиться, как на далеком пятом курсе в ванной старост. Гермиона — кажется, в миллионный раз — пролистывала учебник по Защите от темных искусств, сидя на полу у камина, а Гарри непонимающе косился в ее сторону с дивана и открыто недоумевал: — Объясни мне, зачем ты каждый день перечитываешь его? — сузив глаза, поинтересовался он. — Не хочу упустить что-нибудь важное, — спокойно ответила Гермиона, не отрываясь от талмуда. В голосе прослеживалась легкая хрипотца от долгого молчания и — о, Мерлин! — как же приятно наконец ее сглотнуть. — Мы и сами уже могли бы составлять пособия по ЗоТИ, не находишь? Почему-то за шесть лет обучения в Хогвартсе меня никто не научил убивать Тёмных Лордов или уничтожать крестражи. — грустно усмехнулся Гарри, изучая свою новую палочку. Когда Волдеморт был свергнут, всё хоть и возвращалось на круги своя, но катастрофически медленно. Многие пытались делать вид, будто ничего не случилось, будто сотни детей не потеряли своих родителей, а родители — детей, но случившееся без какой-либо жалости вылило на страну и ее жителей целое ведро гадкого и вязкого дёгтя. Однако через пару месяцев мистер Олливандер все же смог восстановить свой магазин волшебных палочек в преддверии нового учебного года, и как только эта информация дошла до Поттера, тот незамедлительно отправился в Косой переулок за новой. Улицы теперь выглядели так, будто болели дистрофией: никаких тебе бегающих счастливый детей и улыбающихся взрослых, только заколоченные оконные рамы, вездесущая грязь из-за постоянных дождей и практически полное отсутствие жизни. Каково было удивление хозяина лавки, когда он подал Гарри первое попавшееся древко, и оно тут же ослепило их обоих ярким теплым светом, оповещая, что она — та самая. — Знаете, мистер Поттер, такая же палочка была у вашего отца. Да-а, одиннадцать дюймов красного дерева и сердечная жила дракона. Я до сих пор помню, как Джеймс пришел ко мне в первый раз вместе с Сириусом, Римусом и Питером Петтигрю. — Удивление старика постепенно сменилось на полное понимание, стоило только сиянию из палочки покинуть комнату. Он посмотрел на своего покупателя с огромным сожалением, а на необычайно добром лице застыла грустная улыбка. — Вообще-то, Гарри, тебе тоже не мешало бы хоть разок открыть учебник. Иногда полезно бывает! — Гермиона бросила недовольный взгляд на лучшего друга и тут же опустила обратно в книгу. Спустя пару секунд молчания Поттер снова заговорил: — Как думаете, кто в этом году будет преподавать Защиту? Ставлю пять сиклей, что этот предмет вообще скоро уберут из программы, учитывая судьбы преподавателей.- мрачно усмехнувшись, он подкинул палочку вверх и тут же поймал ее за самый кончик. — Знаешь, — медлила Гермиона, — скажи ты мне такое пару лет назад, я бы обязательно прочитала тебе нотацию за такое отношение к важному предмету, но сейчас мне просто хочется закончить этот год и забыть всю эту историю, как страшный сон, даже если придется пожертвовать уроками. — Грейнджер покачала головой и грустно взглянула на друга. — Согласен. Слушай, может я скажу банальную глупость, но… мне так не хватает Дамблдора. И Сириуса. Даже Снейпа больше нет. Некому будет тыкать нас носом в учебник, как котят. — снова что-то наподобие усмешки вырвалось с губ Гарри. Этот жест был пропитан болью, наверное, всего мира вместе взятого. Ох, Снейп Ни Хогвартс, ни Англия, ни вся Вселенная не увидит больше настолько храброго человека, каким был Северус. Человек, родившийся с заранее печальной жизнью и ужасающей судьбой смог доказать, что даже Пожиратель смерти способен любить настолько необъятно, что это дало сил в очередной раз всего лишь восемнадцатилетнему подростку свергнуть сильнейшего чёрного мага в истории Волшебного мира. Само осознание ситуации просто кладёт на лопатки: Он любил маглорождённую под носом у чистокровного зла всю свою жизнь. — Никогда не смей больше думать, что это глупость. В этой войне ни один человек не потерял больше, чем ты. Но я тоже по ним очень скучаю, Гарри. Поттер тяжело выдохнул и убрал палочку в карман: — От этого только тяжелее, если честно. По-твоему, МакГонагалл сможет заменить его? — Если кто-то и сможет, то только она. — Гермиона послала ему свой самый успокаивающий взгляд, на который была способна, прямо в глаза и накрыла своей ладонью его руку. — Рон, что думаешь по этому поводу? — Поттер откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, про себя отмечая, что Рону тоже нужна помощь. Если так пойдет и дальше, рыжему до Мунго недалеко. Уизли сидел на другом краю дивана и все это время как будто пытался с ним слиться, совершенно не подавая виду о своем присутствии. В последнее время это так по-Роновски. Присущая ему с детства излишняя впечатлительность, открытость и иногда даже агрессия остались где-то там, под развалинами Хогвартса. — Я думаю, что хочу спать. — Рон поднялся с дивана и направился к лестнице, но подле первой ступеньки внезапно остановился и повернул голову, глядя на друзей сощурившимися глазами: — Вы не забыли какое завтра число? — Да, ты прав: завтра рано вставать, — кивнул Поттер и, последовав примеру Рона, шагнул в его сторону. — Гермиона? Ты с нами? — Нет, идите, я позже. — Грейнджер замотала головой так, что волосы, как хлыст, ударяли ее по лицу. Могло показаться, что таким образом она пытается отогнать от себя наконец-то этот смрад отчаяния и боли. — Только не засиживайся, ладно? И не разбуди эту старуху, — улыбнулся Гарри и кивнул в сторону портрета миссис Блэк. — Спокойной ночи. — Вам тоже спокойной ночи. — ответила она с улыбкой. Почти сразу послышались тяжелые шаги по деревянным ступенькам и их тихий, но в тоже время пронзительный скрип. Звук напоминал всю их жизнь последние месяцы. Это был один на всех пронзительный, но тихий крик. О помощи, которой так не хватало, кажется, всей магической Англии. Бесспорно, след, оставленный Тем-кого-было-нельзя-называть-но-уже-можно, оказался слишком глубоким. Рана грозилась уже никогда не затянуться до конца. Оставалось миновать всего пару абзацев, но Гермиона старалась растягивать их как можно дольше, читая уже практически по слогам, лишь бы не возвращаться в постель. Потому что знала, что как только голова коснется подушки: либо заплачет она, либо рыдания Джинни с другого конца комнаты будут доноситься звонким эхом. Она каждый раз зажимала рот одеялом, или прикусывала кулак, чтобы никто не слышал всхлипов, но подобный способ быть тише еще ни разу не сработал. А Грейнджер не спала: отворачивалась к стенке и слушала. Опять же, потому что знала, что подойди она к Уизли-младшей, сама рухнет тяжелым камнем и будет стучать обеими руками по деревянному полу, воя, как одичавший волк на луну. Поэтому сидеть здесь, в гостиной, в одиночестве, проще. Для всех. Девушка посмотрела в окно. Звезды в эту ночь были особенно яркие, луна тоже светила будто для нее. Может она хочет сказать, что все кончилось? Что теперь не придется хвататься за палочку при каждом шорохе? Может. А может, и нет. Время покажет. В следующую секунду отчаяние заговорило в ней без всякого на то разрешения, выдирая слова с мясом из самого нутра: — Мерлин, пожалуйста, дай мне сил… — шепот походил на самый громкий крик души. Гермиона пообещала себе — поклялась! — не плакать сегодня, но слеза того же отчаяния уже прокладывала себе дорогу по бледной-бледной щеке. Банальная усталость вперемешку со страхом перед новым учебным годом. Уже вошли в привычку постоянные попытки предугадать, какую смертельную опасность он предоставит в этот раз. Держать себя в руках, когда кто-то из Ордена рядом, не составляет особого труда, ведь Бубонтюберу ясно, что добрая доля оставшегося гриффиндорского духа — именно её заслуга. «Хватит!» Отвратительный вкус не менее отвратительного самобичевания остается на языке после таких размышлений на всю ночь. Время снова пообещать себе забыть об этом и не вспоминать. Заранее зная, что очередное жалкое обещаньице полетит в котёл. «Гермиона, ты героиня!» Не помогает. «Благодаря твоим усилиям закончилась война!» Не-а, ноль эффекта. Главное, чтобы Мерлин услышал. Главное, чтобы дал сил. Она со злостью вытерла лицо руками, аккуратно — святая святых, всё-таки — закрыла учебник и со скоростью молнии понеслась на второй этаж.

***

      В графстве Уилтшир царил свойственный ему холод. Огромных размеров замок можно было разглядеть за несколько миль отсюда. Колонны из серого мрамора прекрасно сочетались с витающей вокруг атмосферой — сырость и непроглядный туман. Складывалось впечатление, будто поместье давным-давно покинуто своими обитателями, ведь ни один здравомыслящий человек не смог бы жить в настолько «мертвом» доме. А нет. Видимо, мог… Если не учитывать тот факт, что этого человека вряд ли можно назвать здравомыслящим.       Туман был настолько густой, что, казалось, еще чуть-чуть, и он проберется сквозь толстые стены Малфой-мэнора. А против никто и не будет. Потому что всем наплевать. Пусть через секунду сквозь камин прилетят два десятка Пожирателей во главе с усопшей тетушкой Беллатрисой — ставлю пятьсот галлеонов, что никто даже не услышит (или сделает вид).       Ледяные глаза абсолютно опустошенно направлены куда-то в… Да никуда Смотреть больше не на что. Все, что нужно — повидал. «Или не нужно» — подумал Драко и быстро заморгал, дабы отогнать подкрадывающиеся исподтишка не слишком-то приятные воспоминания. Он сидел на своем, с недавних пор, любимом месте — в углу его спальни, в кресле напротив огромного окна. Лишь тишина наполняла грудную клетку прямо до краев. В своей комнате Малфой вдыхал не воздух, а эту тишину, подобную ластящемуся коту. «Фу, ненавижу кошек» — подумал он и даже не заметил, как равнодушное выражение лица сменила гримаса отвращения. От такой тишины, парящей в покоях, не хотелось бежать. Это, пожалуй, что-то из раздела «фантастики», исходя из событий, произошедших за последнее время. Впервые за долгие недели, плавно перетекающие в месяцы, появилось желание (а самое главное — возможность) наконец отдаться невероятно умиротворяющему молчанию. Природа словно услышала его мольбы, потому что в этот момент, кажется, замолчал весь мир. Грудь Драко медленно вздымалась и опускалась, впуская больше воздуха. Он старался вдохнуть в себя столько, сколько позволит объём легких. Вдруг завтра он уже не будет удостоен подобной роскоши. Иронично, не правда ли? Волшебник, совсем недавно перешагнувший порог совершеннолетия, сидит в костюме ручной работы, на который обычный человек зарабатывал бы половину своей жизни, в старинном замке, стоившим, как минимум, в двести пятьдесят раз дороже дома любого среднестатистического мага, рассуждает о том, какая для него роскошь — дышать.       С тех пор, как Люциус Малфой был приговорен к году заключения в Азкабане, а по истечению срока — Поцелую дементора, Драко потерял частичку себя. Ее унес с собой отец в тюрьму, окруженную морем и аврорами со всех сторон. Азкабан восстановили. Защиту усилили. Новый министр Магии Бруствер Кингсли не на шутку постарался обеспечить тюрьму лучшими стражниками и укрепить сильнейшими заклинаниями. Самонадеянный придурок. Люциус — поистине вышедший из ума человек, обделенный любыми человеческими качествами, оставил жену и единственного сына одних против всего мира. В месте, где происходили самые страшные пытки. Женщину, обезумевшую от горя. Парня, потерявшего семью и себя. Извечное чувство страха взамен на полную свободу со вкусом одиночества. Иногда проще было считать, что он и вовсе умер. Погиб за семью, например. Но нет, Малфой-старший, выдал имя каждого Пожирателя на суде. Когда Люциус наконец закончил перечислять преступников пофамильно, то с ужасом в глазах посмотрел на своего наследника. Губы его дрогнули, и Драко был уверен, что сейчас услышит что-нибудь обвинительное в свою сторону, и «привет, Азкабан!». Но единственное, что он произнёс было еле различимое: «Что будет с моим сыном?» «А с твоим сыном было бы то же самое, вероятнее всего, если бы наш Золотой мистер Поттер не дал показания в мою пользу. Я должен быть ему благодарен, что отделался только конфискацией палочки до конца года и ограниченным использованием магии еще на три, но почему-то только больше ненавижу. Сраный урод со своим героизмом, который так и прет со всех щелей.» Нарциссу отправили в лечебницу Святого Мунго на неопределённый срок. И, кстати говоря, что более удивительно, ему разрешили вернуться в Хогвартс, чтобы закончить обучение и сдать экзамены. Но, не смотря на это, складывалось впечатление, что кто-то крутит очень хреновый фильм, а главный герой в нем — Драко Люциус Малфой, восемнадцать лет от роду, бывший Пожиратель смерти. Так себе биография. А теперь и отвратительно испачканная репутация. Когда Волдеморт стоял у власти, бывали моменты, когда в самом деле хотелось примкнуть к нему. Сидеть подле правой руки за столом во время собраний, слышать похвалу в свой адрес от самого Тёмного мага. Помешать этому смогла лишь врождённая трусость. «Самое лучшее от родителей перенял.» — подумал Драко.       Сегодня тридцать первое августа. Хочется ли вернуться на учебу? — Не особо. А увидеться с друзьями? — Так себе перспектива. Как же Блейз… — Только с ним. Может, Пэнси? — О, нет, даже не смей это начинать! Не забудь про Асторию! — Это моя будущая жена… Невероятно, но факт. Мать пару раз отпускали домой — повидаться, и каждый свой визит она твердила о скорейшем родстве с семейством Гринграсс. Из уважения к единственному близкому человеку, этой свадьбе — судя по всему, быть. Смахивает на мысли душевнобольного человека, кстати. Хотя, если бы его спросили — считает ли Малфой себя таковым — то тот послал бы самыми неприличными словами прямо вслух, но у себя в голове непременно бы сказал «да».       Внушительных размеров чемодан ждал своего часа возле кровати. На самом деле, в этом году Драко прекрасно бы обошелся небольшой дорожной сумкой, но домовой эльф по имени Поппи лично сложила, по меньшей мере, три дополнительных черных костюма и две, такого же цвета, школьных мантии. «Чуть не забыл.» — По. — Да, хозяин? — хлопок аппарации раздался прямо перед креслом. — Не забудь установить антиаппарационный щит на дом и усилить защиту минимум вдвое после моего отъезда. — Как прикажете, господин, — пропищала Поппи и поклонилась, да так, что носом едва не коснулась пяток, — что-нибудь еще? Вздохнул. — Да, будь всегда начеку, ладно? Соблюдай осторожность. — Поппи приятно, что хозяин беспокоится. Поппи благодарит хозяина. — А теперь иди. Снова хлопок. Да уж. Услышь кто-нибудь эту тошнотворно милую беседу из аристократического окружения — убили бы на месте. Однако, такому отношению есть объяснение. Полгода назад тётушка Беллатриса кровожадно расправилась с мамой Поппи по вине Драко. Из-за чего? Тётя велела ей сделать облепиховый чай с молоком и корицей, которую Малфой не любит с самого детства, поэтому попросил корицу не добавлять. Что ж, Пинки — мама По — выполнила указание. За которое через секунду получила Аваду в грудь. За не добавленную в чай корицу, мать его… Драко после этого инцидента не мог прийти в себя пару следующих месяцев — они послужили вишенкой на торте ко всему происходящему тогда кошмару. «Да по мне Г.А.В.Н.Э. плачет.» Драко последний раз посмотрел в окно, за которым уже начала сгущаться темнота, и на выдохе произнес: — Ох-х, Мерлин, помоги мне, умоляю… Он находился в постоянном напряжении с тех самых пор, как на предплечье появилась Метка и, видимо, не расслабится уже никогда. С тяжелым грузом на плечах Драко поднялся с кресла и, не раздеваясь, рухнул на мягкую кровать. Он сваливал всю свою ношу рядышком, чтобы каждое утро просыпаться и ощущать ее собственным нутром, а потом вставать и, как будто так и должно быть, вновь взваливать себе на спину.