Стекляшка

      Первым, что услышал Владимир, собираясь войти в гостиную, был нежный голос, напевавший романс. Привычная картина открылась его взору: крепостная, воспитанная его отцом как дворянка, сидела за роялем в своем идеальном великолепии и напевала одну из полюбившихся барышням ее возраста, песенку. На миг, Корф забыл, как дышать, не ожидая встречи с этой… Стекляшкой. Которую все окружение отца принимало за бриллиант, не зная, по милости Корфа-старшего, о ее происхождении. А вот он знал.       Знал, что ни идеальная осанка, ни бархатная кожа, ни белокурые шелковые волосы, ни ласковый взгляд голубых глаз не изменят ее истинного положения в доме. Крепостная… В платьях, сшитых по последней моде, с замысловатыми прическами, с изящными манерами и безупречным французским. Это все не значило для Владимира ровно ничего, так как он знал, кто она на самом деле. Выскочка из крепостных, забывшая свое место из-за причуды отца воспитать ее, словно родную дочь.       Невозможно было наблюдать за спектаклем, который разыгрывал старый барон для окружающих. И зачем, ему понадобилось приводить ее в дом? Заставлять своего сына относится к ней, как к сестре? Барон избегал откровенного разговора с сыном об Анне, предпочитая оставлять его в неизвестности о причинах своего поступка. Лишь однажды, молодой барон добился толики правды: когда в сердцах заподозрил, что Анна действительно могла быть его сестрой, рожденной от какой-нибудь интрижки отца с крепостной. Иван Иванович был разгневан такими непристойными мыслями сына о нем. И насколько Володя знал своего папеньку, он в тот момент не лгал. Анна не была внебрачной дочерью старого барона.       Откровение не изменило ровным счетом ничего, кроме странных и совсем непонятных чувств к белокурой девочке. Отправляясь на Кавказ, он тайком пробрался к ней в комнату, где она спала крепким сном, и не смея прикоснуться к ней, жадно запоминал черты красивого лица. Утром Владимир не смог объяснить своей сумасшедшей, не имеющей никакого смысла, выходки. Он горячо обнял отца и холодно кивнул причине своего необдуманного поступка, а затем уехал на войну.       На войне он забывался в сражениях, отчаянно бросаясь на передовую. Отец писал скупые письма, а молодой поручик увлекся азартными играми в перерывах между боями, поэтому стремился писать длинные послания, с целью невзначай упомянуть о деньгах, чтобы папенька не догадался о карточных долгах. О белокурой девице Владимир вспоминал редко, разве что, когда Корф-старший напишет пару строк об успехах разлюбезной Анечки.        Война закалила юношу, сделав мужчиной. Владимир узнал, что такое смерть, тяжелые ранения, кольцо врагов, смыкающееся вокруг… Приехав в родное поместье, молодой барон сразу встретил Анну, и тысячу раз пожалел, что вновь увидел ее, ведь лучше бы он попал в плен к черкесам, нежели снова взглянул в эти голубые глаза.       Она выросла в прекрасную миниатюрную девушку с тонкой талией и длинной копной белокурых волос. У него перехватило дыхание, когда она испугано взглянула на него своими большими глазами. Не может такой совершенной быть обычная крепостная! Быстрый книксен, сухое приветствие, потупленный взор. Владимиру потребовалось несколько минут, чтобы собрать свою волю в кулак, нацепив маску холодного безразличия на лицо. Для того, чтобы сказать ей о том, как дорого обходятся нынче отцу наряды его крепостных. Анна лишь разгладила складки своего кремового шелкового платья, поспешно кивнула, после чего удалилась с гордо поднятой головой.       После этого, все его встречи с этой горделивой выскочкой заканчивались одинаково. Владимира раздражало в ней все, он мог прицепиться по любому поводу, а Анна старалась, как можно быстрее покинуть комнату, будто само присутствие барона было чем-то недостойным для нее. От этого гордый Корф злился еще больше. Как же он хотел вызвать в ней хоть какие-то эмоции, а не видеть этот притворно-покорный книксен, снисходительную полуулыбку или равнодушие, даже на самые мерзкие его замечания.       Сегодняшний день не отличался от других. Поэтому, поправив воротник мундира, тем самым, возвращая себе способность дышать, поручик Корф вошел в комнату.       Анна, почувствовав его присутствие, поспешно встала, повернувшись к своему хозяину лицом.       — Что ж Вы прекратили петь? — поинтересовался Корф, разглядывая девушку с головы до ног. Безупречность прически и прекрасный фасон платья раздражали его как всегда.       Поэтому он добавил:       — Насколько я понял, это обычное занятие для наших крепостных в часы досуга.       — Но ваш отец разрешил мне, — тихо ответила девушка, намереваясь покинуть гостиную. Однако Владимир не собирался ей предоставить такую возможность.       — Ну еще бы. — Он подошел ближе. — Только отца сейчас рядом нет?       Анна повернулась к нему, вопросительно взглянув на него своими прекрасными глазами.       «Как ей удается очаровывать одним своим взглядом?» — подумал Корф. Он снова почувствовал, как в венах закипает ярость от того, что его мысли снова перешли не в то русло. — Пение не поможет, когда Вас будут пороть. На конюшне.       Глаза Анны сверкнули, но голос продолжал звучать спокойно.       — Если господин барон, если Иван Иванович так решит. — Девушка развернулась, чтобы уйти, но Корф не собирался отпускать ее после такой дерзости.       — Стоять! — крикнул он, намереваясь схватить девичью руку, но был не в силах этого сделать. Ему снова стало трудно дышать, будто воздух выбило из легких, а от тонкого аромата ее духов учащенно забилось сердце. Его ладонь очертила ее плечо и предплечье, но не смела прикоснуться. Она была так близко. Что если схватить ее сейчас? Прижать к себе? Она будет сопротивляться? Она…       — Разве я давал Вам разрешение уйти? — выравнивая дыхание, говорил Владимир, борясь со своим нелепым желанием.       — Я надеюсь, не должен напоминать Вам, что Вы должны выполнять мои поручения. — Корф заметил, как напряглись девичьи плечи, и убрал ладонь, принимая окончательное решение не совершать глупость. — Все мои поручения.       — Конечно, — просто ответила Анна, взирая на него своим невозможным взглядом. — Что прикажете?       — Мои сапоги отвратительно начищены, — придумывал поручение на ходу гордый барон. Смотреть в эти глаза было невыносимо, поэтому он избегал прямого взгляда, стараясь вложить в свои слова больше отвращения к этой чертовой кукле. — Идите и надрайте их так, чтобы я мог видеть в них свое отражение.       — Это все? — Анна была спокойна, будто Владимир ей не поручение давал, а вел скучнейшую светскую беседу. Молодой офицер раздраженно окинул ее взглядом.       — Нет, — отчеканил барон. — После сбегайте в лавку Мойзеса за бутылкой шампанского.       — Я могу идти?       — Да. Извольте.       Он смотрел ей вслед, ненавидя себя за то, что минутами ранее хотел прикоснуться к этой Стекляшке, позволить себе быть ближе к ней, возможно, даже провести ладонью по волосам. Это глупости! Может она ведьма? Как еще объяснить, что даже он, Владимир Корф, который знает ее всю свою жизнь и знает ее тайну, думает о ней, как о чем-то недосягаемом?       Барон не хотел разбираться в природе этих чувств, поэтому гнал наваждение куда подальше, стараясь сосредоточиться на презрении к Анне. Или на том, как все внимание отца достается именно ей, тогда как никакие успехи сына, его, похоже, не волнуют.