Ночь посреди мира

Жадность сгубила владельца ломбарда, глупая, пустая жадность. Он не хотел нанимать двух или трёх работников взрослых и серьёзных и платить им, как они того заслуживали; нет, владелец, душевно вдохновлявшийся образом Скруджа из «Рождественской истории» до перевоспитания, считал своим долгом тратить как можно меньше, и в этих целях нанимал тех, кто готов был работать за как можно меньшие деньги и как можно больше часов. Однако требовался хотя бы один человек, сведущий в происходящем, каковым и стал — вынужденно — Игнат Фёдорович; вынужденно потому, что единственный не увольнялся в поисках лучшей доли. Что не значит, что он её не искал. Искал! Но если поиски остальных были поисками лучшего хозяина, более щедрого и приветливого, то Игнату не сдалась чужая приветливость: он искал Возможность. Шанс. Что-то, что быстро поспособствует его продвижению по социальной и прочим лестницам; однако за долгие годы у деревянной стойки, с которой медленно, но верно облезал лак, он всё сильнее падал духом. Аглая пришлась кстати. Жадность владельца проявлялась не только в том, что за семь лет службы Игнат не ощутил перемены в своем материальном положении и достатке, но в том, что работали с ним вчерашние дети, глупые и безответственные, сменявшие друг друга с завидной быстротой. Помимо уже знакомого Аглае паренька был ещё один, широкоплечий, кудрявый, любимец девок и совершенно не интересовавшийся в работе ничем, кроме оплаты и возможности позубоскалить с проходившими мимо красотками. С некоторой горечью Аглая выяснила, что была для него безбожно дряхлым раритетом в свой тридцатник, впрочем, всё к лучшему: меньше внимания на неё, меньше шансов потом найти. Он без вопросов признал отобранные ей и Игнатом украшения подлинными, выплатил внушительный залог и снова переключился на проходившую мимо окна дочку мясника с русыми косами по пояс. Аглая облегчённо выдохнула и на следующий вечер, церемонно откланявшись из гостевого дома, уехала из города. Игнат, не дожидаясь обнаружения фальшивок, уехал следующим; они встретились в городе Усть-Яхтомске: Аглая не без вызова сняла номер люкс в гостинице «Императорская» с бордовыми узорными коврами в холле и белоснежными купидончиками под часами с лондонским, пекинским и нью-йоркским временем. Игнат, однако, не уступил и заказал в номер бутылку шампанского, показав тем самым, что не меньше Аглаи истосковался по радостным и безудержным тратам денег на хорошую жизнь, а также по хрустящим простыням, скатертям и звенящим хрустальным бокалам. Любовник из него был такой же неудачный, как и работник: страстью природа явно его обделила; кажется, он просто знал, что подобные ситуации ведут к определенному исходу и к нему шёл, не разочаровывая почтенную публику, Аглая по тем же причинам не возражала, хоть ей и взгрустнулось к финалу — вспомнился Ромка, страстный, заводной, яростный. Впрочем, Игната её изображенное удовлетворение устроило, и после, блаженно вытянувшись на огромной постели, он стал вслух прикидывать, как получить прибыль с оставшихся у Аглаи фальшивок и у кого, как не вызвать подозрений и преумножить полученное. Здесь она почувствовала к нему практически нежность. Призналась, что неплохо бы ей было сменить паспорт. — Хорошее дело, — согласился он, думая о чем-то своём. О чём, выяснилось довольно быстро: за свои тридцать лет отсутствие внятного капитала не помешало ему жениться на «невыносимой и истеричной идиотке». — Зачем же? — Молод был, глуп. А она взяла в оборот, окрутила, едва оглянуться успел, уже согласился на всё. Так и вышло, что Игнат женился, заимел троих детей, орущих и визгливых, вечно находящуюся не в духе жену, и к моменту встречи с Аглаей тянул лямку, тайно надеясь застукать жену с любовником. — Так она даже мужику никакому не сдалась! Один я, как олух, подписался. Толстеет, тупеет, и ноет, ноет, ноет… Игнат, на взгляд Аглаи, примерно такого и заслуживал, а ныл никак не меньше. Но прок от него всё же был: они наведывались к ювелирам, и он быстро вычислял тех, кто не умел или не знал, как отличить подделку. Нашлись и люди, через которых Аглая превратилась в какую-то Марианну Басюк — впрочем, она была согласна и на чёрта лысого и вздохнула несколько свободнее, надеясь лишь, что Марианна эта не промышляла ничем незаконным. Совершив таким макаром тур по Российский Империи, они предприняли рискованный для неё маневр (впрочем, в дела с веществами она его не посвящала, а он не спрашивал), и через Москву перебрались в Минск, где и осели, сняв скромную квартирку с видом на реку со смешным названием Свислочь. Тихий городок весь в зелени — Аглая с удовольствием погрузилась в жизнь спокойную, но и не совсем унылую: можно было пойти в театр, в музей, приезжали музыканты с гастролями, местные жители катались по набережным на велосипедах и танцевали в городском парке. Правда, вспоминался Ромка: она представляла, как бы иронизировал он над маленькими минскими улочками — на самой главной улице, Захарьевской, до сих пор редко встречались дома выше двух этажей — провинция, скучная и дряхлая провинция. Хотя, пожалуй, ему угодила бы гостиница «Гарни», где они остановились сразу после приезда, пока подыскивали жильё — стройное здание в три этажа, кованые балкончики, вывески на русском, белорусском, английском, польском… Про здание напротив в путеводителе для туристов писали «архитектура в духе северного модерна», но Аглае оно показалось грубоватым и скучным. Походив по музеям и выставкам, она отчаялась воспитать себе вкус к современному искусству — ко всем этим кривоватым формам и фигурам, похожим скорее на рисунки деревенского калеки, чем на какие-то «концептуальные замыслы», «переосмысления формы» и прочие слова в буклетах, которые она послушно покупала вместе с билетами. Ей хотелось тоже с умным видом разглядывать холсты и показывать на какой-нибудь кусок полотна со словами «вот эта часть ему особенно удалась», но чем больше она пыталась понять, тем сильнее её мучало подозрение, что это просто какой-то вселенский заговор, по которому видеть в этих неуклюжих пародиях на картины что-то большее можно лишь тем, кто выучился в гимназии, а затем и в университете, кто родился в окружении альбомов по искусству, а не в забытом богом селе между ёлок и снегов. А она даже не могла отмахнуться от собственного непонимания, как это сделал бы Игнат, взбреди ему в голове зачем-то завалиться в музей — мол, мазня мазней, что тут думать; она подозревала, что отмахиваться так — тоже признак небольшого ума, вот и выходило, что она застряла где-то посередине между ограниченностью и пониманием и никак не могла пробраться наверх. Очень хотела, но не могла, судя по тому, что ей нравились вещи пошлые, устаревшие и вроде как примитивные: например, старинные натюрморты, ломившиеся от изобилия фруктов и ягод, цветов и блестящих ваз; портреты неизвестных ей людей, сплошь богатых и знатных, в красивых платьях и костюмах, в изящных позах, с полуулыбками на лицах и какой-нибудь породистой собакой у ног; итальянские пейзажи, полные солнца, тепла, буйно разросшейся на полкартины зелени и таких же неспешных, разнеженных жителей, которые если и попадались, то играли на мандолинах или обнимались — или всё вместе. Чем плоха такая жизнь? Чем хуже эти картины невнятного соединения треугольников и красных линий? Даже с городом было так же. Ей нравилась яркая, праздничная греко-католическая церковь Святого Духа, стоявшая по соседству с совершенно белым Свято-Духовым собором, однако путеводитель отчетливо сокрушался о прежнем облике этой церкви до девятнадцатого века, когда та выглядела, судя по иллюстрации, такой же белой и простенькой. «Китч», — негодовал автор, и Аглая недоуменно смотрела на яркие купола и разноцветную, выложенную ромбами крышу. Нравился ей и Малый Гостиный двор — двухэтажные домики, стоявшие сбоку от собора, где, в полном соответствии с названием, во всю торговали (путеводитель сетовал, что в середине двадцатого века торговля таким образом безбожно устарела). Зато насчёт Косьмодемьяновской улицы они с путеводителем во мнениях сходились: одна из самых старых улочек города и первая с исключительно каменными домами, спускавшаяся к реке через Верхний город, была чудо как хороша. — А что, Марьяна, задержимся тут? — подмигивал ей оживший под воздействием не то денег, не то отсутствия семейства под боком Игнат. К его чести, он не терял времени даром: развел бурную деятельность, встречался с какими-то торговцами, искал способы выгодно вложить деньги. Часть по настоянию Аглаи положили в ближайшее отделение Азовско-Донского коммерческого банка, реклама которого во всю намекала, что банк, который готовится отметить собственное столетие в ближайшие годы, надёжнее, чем экономика некоторых стран. Как ни нравился ей городок, она не думала в нём оставаться; впрочем, она уже привыкла не планировать ничего надолго, а для недолгого пребывания Минск вполне подходил. Побаиваясь, что поддельный паспорт проверят, она не рисковала выезжать, однако месяцы шли, никто их не задерживал и не искал, и она выбралась сначала в Брест, потом в Гомель и, наконец, добралась вместе с Игнатом до Вильнюса и Каунаса, где с отдельным наслаждением прогулялась по улочкам с вывесками на незнакомом языке и попробовала твёрдый непривычного вкуса сыр. Такие вот маленькие города, без толп машин и народа с одной стороны и со своей собственной, оригинальной культурой с другой, ей нравились, хотя душа где-то и намекала, что, застряв надолго, Аглая там заскучает. Она отгоняла эти мысли. Но мысли не уходили, а напротив, настойчиво крутились в голове. Да ещё маячил Игнат рядом, с удовольствием пробовавший местное пиво, пощипывая бородку, которую он отрастил вместо состриженных волос. Бородка, как и волосы, была жиденькая и нелепо завивалась к подбородку, как перевёрнутая клумба. Хуже всего, что в ней ещё частенько торчали какие-то крошки, а ещё Аглаю бесили зубы, жёлтые с чёрным, расположением напоминавшие покосившийся забор. Ни с кем из деревенских она не целовалась, Ромка был юн и свеж, а Феоктист — чего не отнять — тщательно следил за здоровьем, и чистил зубы, и лечил, и вообще если бы не случилось то, что случилось, прожил все лет сто. У Игната же привычки были какими-то недоразвитыми: рубашку он мог не менять неделю, если бы она не следила, мыться не шел, если не считал себя сильно грязным, а таковым, по его мнению, он был всегда, когда не занимался физическим трудом — то есть в городе. Приходилось следить за ним, как за ребенком, чтобы он не отпугивал вонью или засаленными волосами окружающих — тех самых, которых рассчитывал убедить вести с ним дела. Не только не был рожден для города, но и не обучался, не приспосабливался — и Аглая уже подумывала, как бы отправить его обратно к жене, а самой сбежать снова, но тут умудрилась сама испортить себе дело самым неожиданным образом. Прошло необычно дождливое и хмурое лето, наступил привычно дождливый сентябрь; а те самые дни не приходили. Аглая сходу не взволновалась, поэтому сообразила, что к чему, поздно, уже дойдя к обещавшему полную анонимность частному доктору. Тот покачал головой: — Срок немалый, дело рискованное. — Тьфу ты! — не сдержалась Аглая, забыв в сердцах попытки сойти за городскую и культурную. Теперь ещё младенца девать куда-то! Пока возвращалась домой, думала; ну, если что, можно просто подбросить куда-нибудь, там разберутся. Правда, как рожали в городе, она представления не имела: вызывали на дом акушерку, ложились в больницу? Одной ей делать этого не хотелось — преследовал этот детский страх там же и помереть, как помирали простые бабы от горячки, иногда вместе с младенцем. Но и посвящать кого-то… Игнату она говорить ничего не стала, однако как-то это дело уладить надо было. Как назло, вокруг были люди страшно верующие — католики, православные, евреи, — и она боялась даже упоминать о женщинах, которые делают аборты или бросают новорождённых; но таскать с собой ещё и младенца с будущей постной рожей Игната было бы полным безумием. Да и с её рожей тоже. Аглая никогда не выпускала из мыслей то, что в любой момент её могут схватить и посадить. И что, и зачем? Родить существо, которое тут же отправится в приют, который будет знать, что родители его в тюрьме, а больше и нет никого? Опасаясь ненужных разговоров, она снова добралась до Литвы, нашла русскоязычного врача. Он оказался женщиной, и, к счастью, прямолинейной: — Рожать для себя будете? Есть, на что? — голос у неё был прокуренный, хрипловатый. Она кивком указала на ладонь без обручального кольца. Аглая призналась, что девать ребенка некуда. — Частные клиники, — пожала плечами врач, — вон, видите газеты? Раздел объявлений, ищите те, где будет «обеспечиваем тактичность и понимание». И пишите: возможно ли остановиться в таком-то месяце юной даме, неприметно. Они уже всё поймут, вы такая не первая. И, если пожелаете, они и ребенка пристроят в приличную семью. — Благодарю, — у Аглаи почему-то перехватило в груди. Врач заметила, но поняла по-своему, чуть мягче добавила: — Ну а вообще в следующий раз предохраняйтесь, если не хотите. Знаете про таблетки? — Таблетки?.. — повторила Аглая.