Ночь посреди мира

— Сейчас вернусь, — и Роман, не глядя на неё, поднялся с места и пошёл в туалет. Только когда поезд дёрнулся и поехал, Аглая поняла, что пошёл Рома со своим чемоданчиком в руках, не раздеваясь. Она вскочила, оглянулась по сторонам, но тут же, поймав взгляды соседей, села, уставилась в окно. Схватила сумку, но открывала её уже с лицом холодным, спокойным, повернув так, чтобы соседушкам содержимое видно не было. Дрожащей рукой нащупала подкладку, открыла специальную потайную молнию, подцепила, глянула — поблескивали в полутьме жемчуга; выудила золотую цепочку, брошь с целым собранием камней на ней — бросая лишь взгляды, словно ищет она там пудреницу и никак не может найти; убрала, закрыла, выдохнула. Хоть что-то. Впервые Аглая чистосердечно вознесла хвалу богам, пламенно, на колени бы бухнулась, если бы не боязнь привлечь лишнее внимание. Спасли, смилостивились! Сбежал Роман, прихватив драгоценности, но не полез проверять, что было в заветной шкатулке, куда ещё у тётки Аглая вперемешку с настоящими сокровищами напихала дешёвых подделок, какие покупают на базарах у восточных купцов крестьянки или совсем юные гимназистки, чтобы прихорошиться и потешиться. Теперь она пожалела, что не заменила всё, но тогда и так боялась до полусмерти, что обман раскроется. А с другой стороны — не сбежал бы, не оставил её, она бы ему что-нибудь наплела про то, что хотела сберечь от тётки, показала бы настоящие, всё бы и обошлось… Но каков! Каков! Она закрыла сумку; нахмурившись, посмотрела в окно, где пролетали столбы и полустанки под облачным серым небом. Правда она была, всякий раз права, нельзя доверять, никому и никогда — однако эта истина не отгоняла большого, наваливающегося на неё разочарования, тоски и боли от очередного предательства — и от кого? Мальчишка, что он вообще знал о боли, когда ему всю жизнь потакали и угождали? И сейчас, он ведь знает, что никуда не пойдет она, ничего никому не скажет; знает, что поезд везет её дальше, что денег у неё толком нет… Сердце зашлось в груди: Аглая закусила губу. Знает! Не сдал ли он её уже властям? Вот и виновная во всем нашлась, а ему и драгоценности, и родители поспособствуют, чтобы до суда не дошло. А ей — сидеть за двоих. Сойти с поезда? Глупо, глупо. И куда? Что она будет делать? Не сообщил ли он уже, куда она прибывает? Нет, нет, не надо паниковать почем зря. Сообщить он не мог, пока она не купила билеты, а после они были почти все время вдвоём. Хотя он что-то отправлял на почте… Но не телеграмму. Их отправляли отдельно. Поезд идёт быстрее любого письма, как ни крути. Значит, время у неё есть. И есть деньги, раз подмену он не заметил. Она вытащила купленный ему, Роману, пирожок с луком и яйцом — в столовой, где вдвоём ели, ему они очень понравились, и она купила ему с собой в дорогу — идиотка, идиотка… Да с чего она вообще взяла, что он мог отнестись к ней по-человечески? Дура набитая. Когда-то давно она бы, наверное, расплакалась, но сейчас лишь откусывала от пирожка, а в груди возвращалась та же тяжесть, которая раньше преследовала её каждый день. Она становилась одним из тех деревянных божков, которые пялятся на широкую гладь реки и не испытывают ни жары, ни холода, ни боли, ни страха — ничего. Живое, человеческое смятение чувств утихало, оставляя холодный, рациональный расчёт, который она любила в себе и на который полагалась сильнее, чем на любое живое существо. Мозг перенимал контроль за происходящим, равнодушно распоряжаясь: поешь; выпей воды; открой кроссворд и начни разгадывать, чтобы успокоиться; ты победила: получила сокровища, использовала мальчишку. Ты оказалась умнее и расчётливее; а теперь засунь свои чувства куда подальше, и я покажу тебе, как мы будем жить дальше. Например, сойдем раньше — в городе, достаточно крупном, чтобы там оказался ломбард — уменьшим шансы напороться на «встречающих». Остановимся в простеньком гостевом доме, главное — не привлекать внимание. Сочиним историю, простую и правдивую; пусть будет о несчастной любви, тогда ей будут сочувствовать, к тому же это правда. — Как же он так? — и хозяйка, живущая явно привычной, скучной полусельской жизнью, во всю впитывала бразильские страсти. — Так и бросил? А ты? «С паршивой овцы», — думала Аглая, вспоминая Романа, и рассказывала, как страдает и как последние надежды на замужество пошли прахом. Хозяйка, затребовавшая при вселении паспорт, сочувственно и фальшиво кивала, явно считая Аглаю по умолчанию неудачницей, которая ещё на что-то в этой жизни рассчитывала. «Ничего-ничего», — Аглая расчёсывала чёрные волосы перед зеркалом, разглядывая своё вполне ещё молодое, ясное лицо по которому каким-то чудом не было видно всё, что ей довелось пережить в жизни. «Это ты, клуша, будешь сидеть тут сиднем, караулить, чтоб мужичок к девкам не полез, а я ещё…». Но для всего нужны были деньги, и наутро Аглая пошла в ломбард. Лишь бы не приняли за воровку! И увидев нужную вывеску, она, подумав, зашла сначала в кондитерскую и купила там пирожное, которое упаковали в фирменную коробку и перевязали шёлковым бантом. Денег было жалко, однако ставки были высоки: девушка из обедневшей семьи, которую бросил любовник и которая теперь распродаёт его подарки. Играть лицом Аглая умела выразительно, но нужен был и антураж. На шляпку с перчатками денег не было, но платок она сняла, распушила волосы, неспешно вплыла с пирожными в руке. За стойкой оказался паренёк, обаять которого не составило труда: мягкая застенчивая улыбка, взгляд из-под ресниц, нежный, но не многообещающий — ровно такой, после которого мужчине самому приятно помочь девушке и почувствовать себя рыцарем. Паренёк в фартуке и с носом картошкой, конечно, обомлел и бросился спасать прекрасную даму. Аглая достала золотое кольцо с блестящим прозрачным камнем и жемчужное ожерелье. — Жемчуг, золото… а это, наверное, алмаз? — он взглянул на неё, но Аглая лишь неопределенно повела плечами. — Игнат Фёдорович! Дверь за спиной паренька приоткрылась и появился мужчина лет тридцати со скучным выражением лица и жидкими светлыми волосами, похожий на покусанного молью попа. Он подошел к ожерелью и засунул конец его в рот. — Что вы делаете? —  удивилась Аглая, брезгливо отодвигаясь. Мужчина — видимо, владелец, — не меняя выражения лица вытащил обслюнявленный жемчуг изо рта и положил на прилавок; вытащил из внутреннего ящика большую лупу в пол-лица и поднёс к кольцу. — Фальшивка, — и он бросил его к ожерелью; кольцо закрутилось вокруг своей оси. Мальчишка смотрел на него, раскрыв рот; владелец дал ему подзатыльник и удалился, не взглянув на Аглаю. Её организм, мозг в очередной раз выдал правильную реакцию ещё до того, как она успела осознать: она ошеломленно уставилась на паренька, приоткрыла губы и, наконец, выдохнула: — Он… он дарил мне… это… Подлец! И паренёк, нелепо потоптавшись на месте и потирая затылок, бросился её утешать. На улице она остановилась. Перед ней медленно ползли автомобили и старенький тарахтящий автобус, похожий на разбухшую бочку. Напротив в лавке мясника в витринах свешивались связки сосисок и огромные, перевязанные верёвками, колбасы. Рядом маленькая и коротконогая женщина, перевязанная поясом на манер этих колбас, ругалась на мальчика, увлеченно месившего валенками сугроб. И даже под машину не бросишься. — Сударыня! Мелькнула мысль, что ей сейчас предъявят за подделку, пока она оборачивалась. Но нет, всего лишь продавец в зимней куртке поверх фартука: — Пирожное забыли! Соберись, тряпка. Аглая взяла у него из рук картонную коробку, улыбнулась, поблагодарила. — Да не стоит… Что вы… я помочь завсегда!.. — захлопал глазами тот. Простота. — Не подскажите ли на досуге, как вы отличаете от подделки настоящие камни с металлами? Он простодушно пожал плечами. — Я тут недавно, сударыня. Не очень силён. А вот Игнат Фёдорович — тот легко. Быстро прикинув, Аглая решила рискнуть. — Тогда я зайду к нему на досуге? — Да он как закончит работу, так домой, засиживаться не будет. Но если предупредите… — Так не владелец он? — Не, — парень заулыбался, — работает тут. — Давно? — Да уж лет восемь будет. Вечером Игнат Фёдорович объяснял ей, не меняя выражения лица ни на грамм: — Жемчуг — тот гладким быть не может. Должен скрипеть на зубах. Не горит в огне, не поцарапаешь. Могу это показать, но после этого только выкинуть. — А золото? — А у золота клеймо… Должна быть женская головка в кокошнике, если до 1908-го года, то смотрит влево, а после — вправо. И обозначение, где пробу ставили, ну и цифры пробы. Он дал ей лупу. Аглая вгляделась: — Так вроде тут и головка, и буквы с цифрами… — Головка куда смотрит? — снисходительно спросил он сверху. — Влево, — подавляя раздражение, сказала Аглая. — Правильно, а цифр сколько? — Три, — Аглая стиснула зубы. Перед глазами маячило 585. — Ну вот, цифр — три, это что значит? Это значит, перешли на метрическую систему мер. А это — двадцатые годы, до этого была золотниковая система. Там высшая проба — 96. Чистый металл. Аглая молчала, соображая. — Понимаете? — так же буднично продолжил он сверху. — Половина клейма — одного времени, вторая половина — другого. Могу проверить уксусом или процарапать. — Понятно, — вздохнула Аглая, выпрямляясь. — А с камнем… — Стекло, — он повертел кольцо в руках. — Настоящий алмаз — сияет, светится. В воде — блестит. Нет, сочувствую, но подделка. Аглая показала остальные сокровища. Среди них оказалось несколько простеньких, но настоящих золотых колец и цепочка, денег за которые хватало, чтобы прожить первое время, но не более. Вернулась, поужинала и у себя в комнате съела злосчастное пирожное, руками, облизывая пальцы. В голове царила тишина и пустота. За окном мелко сыпал снег. Легла, не раздеваясь, на кровать, уставилась в деревянный потолок. Аглая чувствовала, что если сейчас даст волю чувствам, то с ней произойдет что-то страшное, как всегда в таких случаях, поэтому она привычно запихнула чувства далеко, так далеко, чтобы они до неё не добрались, и начала думать, прикидывать, рассуждать. По всему выходила дичь. Феоктист жил богато. Роман зачем-то расспрашивал её о жизни в доме тогда, когда ели в столовой, но вряд ли это имело отношение к делу: меньше всего она подозревала у Ромы знания о ювелирном деле. Точно не вёз он с собой запасы фальшивых бус и жемчуга… Хотя… Аглая поморщилась: вспомнила, что он вскрывал тогда тайник. Как он мог знать, какие именно украшения? Да, что-то она перечисляла, но и её память не сохранила в подробностях его содержимое… Мог взять с собой, заменить… Поэтому и сбежал, чтобы не раскрывать и оставить все себе. Где-то вдали залаяли собаки. Она прикрыла веки, затем снова открыла. А могло быть такое, что нашел кто другой и заменил? Нет, ответила она себе, не могло, никому в голову не пришло бы прятать в заброшенном здании драгоценности, куда все равно никто из местных не полезет, а остальные не полезут, поскольку не знают. Может быть, сам Феоктист не знал, что брал? На него было не похоже, однако почему бы жулику и не надуть его. Ну или на самом деле Феоктиста ограбили давным-давно, ещё при жизни. Для этого и положили подделку, в расчёте на то, что при взгляде на тайник он не хватится, а близко разглядывать не будет. И тогда это мог быть кто угодно — от многочисленных гостей до слуг… Аглая зажмурилась. Ромка ещё глупый такой — снова спрашивал, как она была там служанкой. Не верил, что ли? Не хотел верить? Вряд ли он от кого мог узнать правду, но всё-таки странно — чем его не устроила служанка? Кем ещё может работать у пророка Феоктиста деревенская девица? Тётка, во всяком случае, уже полностью верила в это, как и вся деревня. Хоть какая-то польза от отца Угрима, если повелит, никто спорить не рискнет. Она ухмыльнулась — перед глазами встало его благообразное лицо с изрядно безумным взглядом. У Феоктиста взгляд был другим: тяжёлым, суровым, словно каждым движением он сражался с земными искушениями или вёл, продираясь через метель и заросли, полуодетое войско в поход. Неудивительно, что он стольких завораживал. Да и её… Как она боялась его руки, как ненавидела, так и обожала, готова была идти за ним по снегу босиком, лишь бы приказал. И он — каждый раз: ты не такая, как они, ты понимаешь. Ударит, уйдёт, хлопнет дверью; а потом привлечёт к себе — греховен я, грех страшный творю, да не жить без тебя — и она тает, целует руки, на все готова, сбрасывает одежду, и глаза у него глядят неотрывно, знаешь же, что ты со мной делаешь, знаешь… Больше всего она ненавидела себя за это. За то, что после всего, что он сделал с ней, с её телом, с её сыном, с её жизнью — ей всё равно был нужен именно он и больше никто, его она искала в окружающих и ненавидела себя за это, презирала до дрожи. Какие-то жалкие десять лет, и она уже хочет обратно, и она уже вспоминает его ладони, которые гладили её, прижимая к себе, успокаивая, словно не они же перед этим били её наотмашь так, что она отлетала в стену и оседала рядом, словно не душили её, не волокли за волосы, не вжимали лицо в подушку так, что она задыхалась и нос её, кажется, превращался в смятку, сплющивался в череп, и она даже не могла кричать, а только мычала, а он сзади превращал её тряпичную куклу, из которой потом будет идти кровь и которая будет ходить, неестественно переваливаясь и вывернув ноги, но, конечно, не при гостях. Какие-то чёртовы десять лет, и всё это забылось. Аглая почувствовала, как из уголка глаза потекла слеза, текла, текла и приземлилась на подушку. Десять лет, и теперь — страшная мысль, что, возможно, это и было самым лучшим в её жизни. Какая жизнь, такое и лучшее. Надо было устроить жизнь покойную и нормальную, но всё это казалось не стоящим того. Остальные люди проходили простой и понятный цикл, который она давно прошла: рождение, воспитание, знакомство с мужчиной, заведение детей; идти туда обратно — зачем? Ваши дети умрут, думала Аглая, вспоминая сегодняшнего мальчика в валенках, они умрут, а брак ваш окажется не тем, чего вы ждали; муж будет вам изменять, или пить, или бить, или просто вас разочарует, а вы — его. Всё это бессмыслица — не меньшая, чем сидеть на берегу реки и молиться в тереме богам под суровым взглядом Феоктиста, не прикасаться к деньгам и жить своей диковатой жизнью. Десять лет назад Феоктист умер. Десять лет она шла к свободе — полной, абсолютной, от всего. И что теперь? Сон не шел. Под утро она, наконец, забылась, а проснулась от стука в дверь: — Гость пришёл! По спине мурашки, сердце — колотится как бешеное. Кто? Выследили? Знакомые? Нашли? Оказалось — Игнат Фёдорович. Лицо такое же скучное, будничное. Вышли вдвоём, подальше от крайне заинтересованной хозяйки. — Не продадите ли мне свои сокровища?.. — Так они ж фальшивые. Тут-то обнаружилось, что Игнат Федорович имел амбиции. Аглая осторожно торжествовала.