Желтые розы, белые лилии.

- Флоран... – прошептал Микеле, едва мы переступили порог моей квартиры. Тишина тут же окутала нас, но впервые она не давила на сознание. Я притянул его к себе и тут же поцеловал в губы. Мне нравился вкус его губ… Я не помню, как мы добрались сперва до дома, потом поднялись на лифте, как оказались в спальне. Я медленно опустил Микеле на кровать, продолжая целовать его губы, шею, ключицы. Забирался руками под его футболку, вслушиваясь в частое дыхание. Но мне казалось, что он чего-то боится. Я поцеловал его в уголок губ и посмотрел в потемневшие глаза. - Все в порядке? – тихо спросил я. - Нет... - Микеле аккуратно спихнул меня с себя и сел на кровати, прижав колени к груди. – Зачем ты мне сказал в кафе, что любишь меня? Это неправильно, Фло... – он не смотрел на меня, будто стыдился чего-то. - Мик... – ответил я и, сев рядом с ним, коснулся губами открытого участка кожи на его шее. Но он в ответ на это лишь слегка дернул плечом, хотя я видел по его лицу, что ему это нравится. - У тебя есть невеста... – Мик закрыл глаза, будто пытаясь успокоиться. Он провел языком по своей нижней губе, как делал всегда, когда волновался. – У меня своя жизнь, у тебя своя... - То есть, ты не чувствуешь ко мне ничего?.. – я пытался посмотреть в его глаза, но он отворачивался. - Нет... Я... так не могу... Мы не должны, – он резко поднялся и, быстро поправив футболку, подошел к выходу. У меня сжалось сердце, а в кровь будто залили жидкий азот. Мне было так обидно... Казалось, что я сделал что-то не так и пытался понять, чем я обидел Микеле. Он стоял еще с минуту на пороге комнаты, будто принимая решение, а затем вышел. - Микеле... – я все же сорвался с места и едва вышел в прихожую, как Микеле тут же обвил руками мою шею и, притянув к себе, поцеловал в губы. Это было вместо любых слов. Надо же, почему я так долго не мог понять, что чувствую к нему? И когда вообще это осознание пришло. Та самая связь, химия, которую я всегда принимал за дружбу, вовсе не являлась ею. Когда мы вновь оказались на кровати, Микеле больше не боялся. Я понимал это по тому, как он отвечает на мои поцелуи и как охотно отзывается на ласки. Я медленно раздевал его, будто изучая каждый изгиб его стройного тела. И пусть во времена «Моцарта» мы часто переодевались в одной гримерке, я не обращал внимание на его тело. Мне безумно нравилось касаться его губами, нравился вкус его кожи, его запах, его дыхание, его тихие стоны. Его пальцы, музыкальные... длинные… его тонкие запястья… Я касался его трепетно, нежно, будто боялся сломать эту драгоценность. Я никогда еще не видел его таким. Я не мог действовать грубо. Странно: то, что было сейчас, совершенно отличалось от того, что я чувствовал, находясь в постели с Тамарой. Мне не хватало чего-то, и именно это «что-то» мог дать мне Микеле. Когда одежда была скинута на пол, а прелюдия медленно начинала сводить с ума, я аккуратно вошел в него, ловя губами стон, сорвавшийся с его губ. Утопив его в поцелуе, я начинал медленно двигаться, ощущая этот сводящий с ума жар его тела изнутри. Ни в коем случае я не мог позволить себе грубость, пошлость или страсть. Все это была нежность. Каждое движение, каждый поцелуй, каждый стон. Мне ни с кем не было так хорошо, как было с Микеле. Именно сейчас, именно в эту секунду. Когда я вошел особенно глубоко, он с громким выкриком прогнулся в спине, и я тут же перехватил его за изогнутую поясницу, продолжая умеренно двигаться. Последнее движение, последний сдавленный стон, легкий поцелуй в плечо и частое, тяжелое дыхание в унисон. Я никогда не ощущал такого... Это было сродни взрыву внутри меня. Я опустился рядом с Микеле и прижал его к себе. Его тело била мелкая дрожь, и я покрепче обнял его. Он уткнулся носом мне в шею, я ощутил его горячее дыхание. Меня не мучила совесть. Мне было вообще плевать на весь этот ничтожный мир. Идиот. Как я мог не замечать всей той любви, что испытывал Микеле? И как я сам не мог сразу разобраться в себе? Я знал, что теперь все изменится. Но пока я слышал запах белых лилий.