Великолепный век. По другому.

Церемония повторялась каждую пятницу — она называлась «Пятничное приветствие султана» — и всякий раз сопровождалась парадом и большим торжеством. Снаружи доносились резкие звуки. Били барабаны, земля и небо дрожали от пронзительных голосов зурны колокольчики звенели, поддерживая темп доносившегося марша. Все наложницы ринулись из общего зала по своим комнатам и из зарешеченных окон во все глаза следили за происходящим. — Сюда, моя красавица, — сказала Мария — Иди, посмотри. Молодой падишах внушал благоговение своим видом. На голове у него был огромный тюрбан, а на плечах роскошный кафтан, отороченный горностаем. Мария осторожно прошептала: «Он очень красивый». — И вовсе некрасивый. Вот, например, у него кривой нос. Да и огромный к тому же. Руслана прекрасно знала, что говорит неправду, но ей почему-то было неловко признаться, что она тоже находила Сулеймана красивым. Какое почтение он внушал своим видом! Каждый, кто представал перед ним, непременно должен был испытывать страх и уважение — ведь на него смотрели строгие глаза султана из-под густых нахмуренных бровей. Тюрбан правителя был украшен огромными жемчужинами, рубинами, пылавшими, как языки пламени, всякий раз, когда на них падал луч солнца, и бриллиантами, сверкавшими, как молнии. Лицо султана обрамляла темная борода. «Странного у него цвета глаза, — подумала Руслана. — Интересно, какого — черного или темно-карего?» Его нос с горбинкой чем-то напоминал клюв хищной птицы, и придавал его виду пугающую силу. Она никогда не видела одеяний, которые бы так подходили человеку. Его расшитый золотом кафтан от воротника до подола был украшен горностаем. Под кафтаном был надет войлочный жилет, а сверху повязан красный шелковый пояс. К поясу был прикреплен меч в ножнах, усыпанных бриллиантами. Сулейман горделиво смотрел по сторонам на придворных всякий раз, когда барабаны били с новой силой. «Какой самовлюбленный», — подумала Руслана, и внезапно ее охватило беспокойство. Как может такой красивый и сильный мужчина обратить внимание на деревенскую девчонку, которая даже толком не умеет говорить на его языке? Эта мысль обожгла Руслану. «Кроме того, ты христианка», — прозвучал голос в ее ушах. Руслана, может быть, продолжила бы спорить сама с собой, но тут султан Сулейман остановился перед каменным возвышением, и к нему подвели белоснежного коня. Толпа в один голос прокричала: «Долгих лет жизни тебе, повелитель! Да благословит тебя Аллах! Да благословит Аллах и твое государство!» Когда Руслана увидела коня, у нее защекотало в носу. Она вспомнила коня Нойона, который через горы и реки носил ее на своей спине, спасая от разбойников и работорговцев. Конь султана тоже был непокорным и сильным. Глядя на султана Сулеймана, который с важным видом взобрался на него с подсадного камна. В этот момент в комнату вошла Сетарет-калфа. — Куда едет наш падишах, калфа? На войну? — спросила по-турецки Руслана. — Ах ты, глупышка! Повелитель только что вернулся из похода на Белград. Лучше мне скажи, какой сегодня день, дорогуша? И в самом деле, какой был день? Здесь, во дворце, Руслана совсем потеряла счет дням, неделям, месяцам. — Сегодня пятница, дорогуша, — напомнила калфа. — Пятница. — Ну и что? — По пятницам мужчины ходят на дневной намаз и молятся вместе. Наш повелитель сейчас едет в мечеть. Пока Сулейман ловко усаживался на коня, к нему подбежали несколько слуг и тщательно расправили его подбитый горностаем кафтан. Один из слуг помог султану поправить стремена. Казалось, конь тоже чувствовал, какой важный всадник на нем сидит. Он напряг уши и, хотя его с двух сторон крепко держали за поводья два конюха, не мог стоять на месте и бил копытами по камням двора. Руслана взглянула на всадника, подскакавшего к падишаху. Всадник держал у себя на правом плече огромный меч в ножнах. Ножны меча были тоже усыпаны бриллиантами, изумрудами, рубинами и пылали в лучах солнца. — Кто это? — спросила она с любопытством. — Это главный оруженосец, — ответила Сетарет-калфа. — Он носит меч, которым наш повелитель пользуется во время битвы. — А что, повелитель сам не может носить свой меч? — Таков обычай, — отрезала калфа. Султан, сидя верхом на лошади, важно следовал по двору, а вокруг раздавались крики «Долгих лет жизни падишаху!». «О господи, — пробормотала Руслана, когда Сулейман проехал мимо нее, и тайком перекрестилась. — Какой он красивый. Просто чудо!» После того как Руслану приняла Валиде Султан, ее поспешно перевели из покоев для новеньких на верхний этаж. Теперь она находилась среди девушек, которых повысили до звания наложниц. Ей выделили помещение из двух маленьких комнаток. Одна из них выходила окном на галерею с балюстрадой над покоями для новеньких, в которых девушки получали бесконечные побои от Сюмбюля-аги. Вторая комната была побольше, в ней было два больших зарешеченных окна, выходивших во внутренний двор, что привело Руслану в неописуемый восторг. Тем же вечером в комнату вошли несколько женщин, которые расстелили перед ней разноцветные ткани. Но Руслане в тот день было не до тканей. Гаремные евнухи запретили Марии подниматься наверх, а Руслана устроила грандиозный скандал. Она била кулаками по двери, кричала во все горло с галереи, в конце концов перед ней, отирая пот со лба, возник Сюмбюль-ага. — Что случилось? Чего ты кричишь? И тихо добавил: «Неужели урок Деспины тебя ничему не научил?» Сюмбюль был в гневе, но палки на этот раз в руках у него не было. «Смотри, Сюмбюль, — думал он, — держи себя в руках и не вздумай наказывать девчонку, которую Хафза Султан так ласково приняла. Эта сумасшедшая тебе еще пригодится». Руслана немедленно заметила перемену в поведении Сюмбюля. Причиной этой перемены, конечно же, не могла быть сцена под лестницей. Сюмбюль своими глазами видел и слышал, как девушку принимала сама Хафза Султан. Руслана топнула и закричала: «Сюмбюль, где моя служанка?!» Она осыпала Сюмбюля ругательствами. Надо же, такая нахалка, позволяла себе обращаться к нему посреди гарема запросто по имени. Евнух с большим трудом сдерживал ярость. Ему страшно хотелось ее ударить. Он уже сжал кулак. Руслана почувствовала это и так посмотрела на него, что Сюмбюль весь сжался. «Что ты делаешь, Сюмбюль?» — отругал он сам себя. Наверняка их ссору слышали другие наложницы. Нужно было спасать ситуацию. Он решил тоже повысить голос: — Ах ты, невоспитанная! Разве ты не знаешь, как наказывают тех, кто нарушает покой в гареме? Ну-ка немедленно замолчи! Руслана вновь топнула: «Мне нужна моя служанка! Немедленно, прямо сейчас. Я не могу без служанки!» — Завтра тебе дадут новую служанку. — Не нужна мне другая! Моя служанка — Мария. Мне ее подарила Гюльдане Султан, матушка Айше Хатун, сводной сестры Хафзы Валиде Султан. Пусть немедленно ко мне пришлют Марию! Ее слова произвели большое впечатление и на подслушивавших ссору наложниц, и на самого Сюмбюля-агу. Руслана увидела, что он мнется в нерешительности, и смягчила тон: «Ну что такого, Сюмбюль. Неужели я прошу слишком многого?» Ага в очередной раз поблагодарил небеса за то, что у него черная кожа. Иначе бы весь гарем увидел, как он покраснел. Эта девчонка могла внушить покорность кому угодно. Она так вела разговор, что никто бы не решился ослушаться. Сказать ему было нечего. Теперь она была недостижима для него, и нового приключения под лестницей ожидать больше не приходилось. Он выместил свой гнев на глазевших на него наложниц: «Чего вы уставились? Ну-ка расходитесь немедленно! Немедленно прочь!» А затем развернулся и ушел сам. Через час Мария была в комнате у Русланы. Две подруги обнялись. Той же ночью татарка заснула на тюфяке рядом с кроватью Русланы — та больше не спала на полу. На следующее утро появилась Сетарет-калфа и привела несколько портних. Весь день Руслана провела с этими женщинами, которые мерили ее со всех сторон, чтобы нашить ей платьев. Когда свечерело, портнихи принесли и расстелили три платья, одно красивее другого. Руслане показалось в какой-то момент, что в комнату заглянул помощник Сюмбюля-аги Джафер. Когда она обернулась, его не было. Руслана вспомнила, что, когда она в гареме пела грустные песни, Джафер тайком ее слушал и плакал. Руслана решила завоевать верность Джафера, и теперь всякий раз, когда видела его, приветствовала нежной улыбкой. В тот день произошло нечто совершенно невероятное. Сюмбюль-ага, заставив Руслану надеть красивую одежду и убрать себя, отвел ее на этаж выше. В большом зале на высоких мягких тюфяках, разложенных вокруг мангалов, сидело множество беседовавших женщин. Рядом с некоторыми из них стояли огромные бутылки. К бутылкам были привязаны трубки, и женщины, взяв трубки в рот, выпускали дым. Руслана видела такое впервые. Вдруг на пороге зала показалась женщина в тысячу раз прекраснее всех девушек, вместе взятых. Она была очень красивой. Стройна, как кипарис, иссиня-черные волосы ниспадали до пояса. Темные с поволокой миндалевидные глаза прикрывали пышные длинные ресницы. Широкие скулы придавали невероятную притягательность ее круглому лицу, а губы были тонкими, но прекрасно очерченными. На лице не было совершенно никакой краски, если не считать небольшого количества румян на скулах. Это была первозданная чистая красота. Красота, уверенная в себе, красота, сознающая собственную силу. Красота гордая и надменная. Когда красавица проходила мимо сидящих в зале, все низко кланялись. Она даже не поворачивала головы. Руслана так засмотрелась, что, несмотря на предупредительный щипок Сетарет-калфы, не успела поклониться. Проходя мимо Русланы, женщина взглянула на нее. Взгляд был быстрым, но тяжелым. В нем читалось многое: любопытство, гнев, ревность. Когда женщина и ее служанки удалились, Руслане показалось, что у всех, кто находился в покое для наложниц, словно гора упала с плеч. Покой обрел свой прежний вид, и Руслана спросила у Сюмбюля-аги, который все еще стоял, согнувшись в три погибели: «Кто это был?» Огромный евнух подскочил, словно его укололи. Быстро поднеся палец к губам, он прошипел: «Ш-ш-ш! Тише! Это фаворитка нашего повелителя. Мать шехзаде Мустафы Хана». Так вот, значит, как выглядела Махидевран Султан. . Именно с этой женщиной Руслана собиралась сразиться за сердце Сулеймана. Ее охватили мрачные мысли. «Трудно мне придется, — думала она. — Ведь эта женщина очень красива. А какое на ней платье! Даже большое количество одежд не скрывало красоту ее тела. Если Гюльбахар такая высокая, то какого же роста Сулейман? Как же я буду выглядеть рядом с ним?» Мрачные мысли не давали Руслане покоя: «Какая гладкая у нее кожа! А глаза? Какие они темные, какие холодные. Неужели она и на Сулеймана так смотрит? Тогда я могу попытать удачу. Зачем мужчине женщина с холодным взглядом? Но ведь, наверное, она так на него не смотрит. На самом деле в темноте ее глаз есть притягательная глубина. Кроме того, раз она подарила повелителю сына, она, видимо, знает, как зажечь мужчину. А ведь она вдвое старше меня! Но полна сил и вся цветет». Попытавшись взять себя в руки, девушка думала: «А чего я ждала? Что, я надеялась увидеть слепую, хромую и старую женщину? Конечно же, возлюбленная султана Сулеймана должна быть очень красивой». Пока Руслана предавалась невеселым размышлениям, кто-то вдруг окликнул ее. Чуть поодаль она увидела Екатерину, которая сидела с несколькими женщинами у мангала и махала ей. — А ты, красавица, оказывается, хорошо выучила урок! Екатерина поднялась, подошла, взяла ее за руку и отвела от Сюмбюля-аги, а затем усадила перед мангалом у балюстрады. Некоторое время она ворошила щипцами угли. От жара лицо Русланы раскраснелось. — Ты видела его? — спросила Екатерина. — Кого? — Повелителя. — Нет, вблизи еще не видела. — Как ты умудрилась так быстро стать наложницей? Что, Сюмбюль постарался? Екатерина многозначительно подмигнула Руслане. Сидящие рядом женщины прыснули от смеха. — Я шучу, дорогая. Весь гарем говорит о том, как ты очаровала Хафзу Султан. — Я ей понравилась, — Руслана помедлила и добавила: — Мне тоже она очень понравилась. Очень уж она на мою матушку Гюльдане похо… Екатерина рукой закрыла ей рот: — Перестань об этом говорить, дорогая. Если ты понравилась матери падишаха, то дело твое сделано. Но если фаворитка падишаха возненавидит тебя, то гнев ее способен уничтожить мгновенно. Помни об этом. — Но ведь я ей ничего не сделала. Екатерина улыбнулась: «Зато сколько еще сделаешь! Ты уже завоевала мать повелителя. Для Гюльбахар это серьезная опасность. Разве ты не видела, как она пронеслась, словно вихрь?» — Видела. — Она пришла сюда только ради того, чтобы увидеть тебя. Разве ты не поняла? Женщины все чувствуют. А Махидевран уже начала считать тебя своей соперницей. Хафза Султан впервые так встречает девушку из гарема. Гюльбахар знает, что мать непременно расскажет сыну о тебе. И то, что повелитель непременно захочет тебя увидеть. А если падишах тебя увидит и ты ему понравишься, что будет с Гюльбахар? — А что, у султана за столько лет не было никакой другой девушки, кроме Гюльбахар? Руслана на мгновение замолчала и внимательно посмотрела подруге в глаза. Взяв ее руки в свои ладони, она сказала: «Извини, что об этом говорю. Но ведь с тобой он провел ночь. Потому что ты ему понравилась. Если он меня увидит и я ему понравлюсь, то какая в том опасность будет для Гюльбахар? Сегодня ты ему понравилась, завтра я. Ведь ты сама мне об этом говорила». — Да, — отвечала Екатерина тихо, — все так, но ни разу еще Гюльбахар до сегодняшнего дня не спускалась к наложницам, чтобы увидеть девушку, которая готовится войти к повелителю. Она тебя видела и понимает всю опасность. Поэтому будь настороже. Внимательно смотри по сторонам. Не попадись в ловушку этой черкешенки. Тем временем вновь все всполошились. Пока несколько темнокожих калф, размахивая руками, кричали: «Дорогу, дорогу Валиде Султан Хазретлери!», показалась мать султана во всем великолепии и в сопровождении своих служанок. Сюмбюль-ага немедленно подбежал к ней и низко поклонился. Хафза Султан вместе с окружившими ее служанками подошла и сказала несколько слов наложницам, почтительно склонившимся перед ней у одного из мангалов. Руслана внезапно заметила, что пожилая женщина тайком ищет ее в этой толпе. Их взгляды встретились. Екатерина тихонько хихикнула: «Ну что, моя красавица, вот опять к тебе пришли». Пока Руслана стояла, поклонившись, она могла видеть только туфли на ногах у Валиде Султан. «Как мне надоело кланяться, — думала она. — Ненавижу кланяться». Не поднимая взгляда, она проговорила: «Молюсь за здоровье нашей Валиде Султан». Голос ее вновь показался Хафзе Султан прекрасной мелодией. Женщина медленно протянула руку и взяла девушку за локоть, дав ей понять, что приказывает ей выпрямиться, а затем сказала: «Не надо прятать такое красивое лицо от пожилых женщин. Всякий раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, как в детстве я бегала по лугам и степям, на которых каждую весну распускались цветы». Глаза Русланы вновь встретились с полным нежности взглядом пожилой женщины. Внезапно девушка взяла и поцеловала Валиде Султан руку. На глаза ее навернулись слезы. Дальше произошло то, что совершенно изумило всех наложниц, которые и так замерли в растерянности. Хафза Султан вытерла своим носовым платком слезинку, стекавшую по лицу Русланы. Сорок пять наложниц охнули от зависти и удивления. Это было нечто совершенно невозможное. Некоторые наложницы стали подталкивать других, чтобы лучше разглядеть происходящее. — Девушка, улыбнись, — проговорила пожилая женщина. На лице Русланы показалась беспечная, как у ребенка, улыбка. — Тебе очень идет улыбка, — видно было, что Валиде Султан успокоилась. — Ну вот так. Знай, девушка, что твоя матушка Гюльдане мне тоже как приемная матушка. Какой счастливой она хотела видеть тебя, такой же хочу и я. Изумлению окружавших не было предела. Сюмбюль-ага стоял, широко раскрыв рот. Наверное, эта девица — ведьма. Он уже сорок лет был в гареме, и никогда ничего подобного не видел и не слышал. «Хорошо, что я подружилась с Русланой, — пронеслось в голове у Екатерины. — Наверняка она потом в чем-то сможет помочь». Хафза Султан сказала своим служанкам: «Дайте-ка мне сесть». Сразу же у мангала освободили место, Хафзе дали самый большой тюфяк, подложили под спину подушки. Женщина взяла девушку за руку и усадила у своих ног. «Сюмбюль!» — позвала она, не отворачиваясь от Русланы. Старший евнух растолкал наложниц и бросился на колени перед матерью султана. — Мы что, у себя в доме не можем уединиться с нашей девочкой, чтобы сказать друг другу несколько слов, а, Сюмбюль? Это что за столпотворение? Нам не хватает воздуха. Евнух тут же отогнал от мангала всех наложниц и служанок. Хафза Султан гладила Руслану по руке и говорила: — Ты вчера вечером пела? Твоя песня лишила нас чувств. И не только меня. Заслушался весь гарем. Сам повелитель наслаждался таким прекрасным голосом. Руслана вздрогнула. Сулейман слышал, как она поет? — Каким красивым голосом наградил тебя Аллах! Но дело не только в твоем голосе. Ты поешь, вкладывая в песню всю душу. Так что песню переживаешь не только ты, переживает и тот, кто ее слышит. Вчера ночью, затаив дыхание, тебя слушали даже те, кто не знает твоего языка. «Хватит об этом, — думала про себя Руслана. — Я не об этом хочу говорить». Что сказал Сулейман? Слышала ли песню Гюльбахар? Нет, не случайно она приходила сегодня в покои для наложниц. — Сколько тоски в твоей песне, — продолжала Валиде Султан. — Я хорошо знаю, что такое тоска. Знаю, как душит и обжигает она человека. Твоя песня напомнила мне о давно ушедших годах. Хафза Султан хорошо знала, что такое тоска. — Ты знаешь, дорогая моя, — проговорила она нежным голосом, — что сегодня утром сказал повелитель? Он сказал: «Матушка, вчера вечером кто-то очень красиво пел. Наверняка весь гарем слышал. Ты знаешь, кто это пел?» Вот именно так и сказал. Хафза Султан смотрела в глаза Руслане так, словно бы хотела разглядеть ее душу. Руслана не отводила взгляда. Ей стоило огромных усилий не выдать охватившее ее волнение. Раз повелитель спросил, кто пел, Хафза Султан непременно ему рассказала кто. «Что теперь я должна делать? — размышляла она. — Теперь он знает обо мне. Теперь Сулейман знает обо мне!» Лицо Русланы раскраснелось от счастья. Почувствовав, что щеки пылают, она опустила голову. Но Валиде Султан все видела. Неожиданно резво поднявшись, пожилая женщина сказала: «Если бы я была на твоем месте, моя дорогая, то я бы немедленно начала приготовления, как после брошенного платка. Немедленно бы начала!» И пошла к своим служанкам. У самого выхода она повернулась, вновь посмотрела на Руслану и подумала: «Ну что же, пусть девушка поймает орла». Не прошло и несколько минут, как Гюльбахар услышала, что Хафза Султан велела девушке из Московии начать приготовления «брошенного платка». Когда Руслана узнала, что брошенный платок означает приглашение в покои падишаха, она не находила себе места от радости. Но прошло некоторое время, и ее охватило беспокойство. Гюльбахар Хасеки действительно не теряла времени даром, отправив султану Сулейману полное тоски и упреков послание, в котором писала: «Неужели наш господин забыл о своей рабе?! Вот уже долгое время дела государства так заботят его, что он перестал уделять время своей Гюльбахар. Разве не знает падишах, что роза — это такой цветок, который быстро вянет без солнца? Неужели же покорная раба падишаха допустила какую-то оплошность, раз он лишил ее своей милости? Почему падишах лишает нас счастья лицезреть его?» Направившись в покои Хафзы Султан, Хасеки с трудом сдерживала ярость: — Мы слышали, матушка, что вот уже несколько дней вы очень утомляетесь. Мы решили сходить проведать вас и поцеловать руку. Хафза Султан тут же заметила, как у Гюльбахар дрожит голос, и увидела гнев в ее глазах, но предпочла сделать вид, что ничего не замечает. Гюльбахар, придумавшая повод для разговора, сделала служанкам знак удалиться. Служанки Хафзы Султан остались стоять в нерешительности, не зная, стоит ли им слушать чужой приказ. Пожилая женщина вмешалась: «Ну-ка оставьте нас с глазу на глаз с матерью моего внука». Когда служанки удалились, Валиде Султан спросила Гюльбахар: «Как поживает Мустафа Хан, мой внук?» — Вы же знаете, матушка, какой он непоседа. Учителя ругают его, но нам из страха ничего не сообщают. — Ты же знаешь, что я не позволю никому ничего говорить о моем внуке. К тому же непослушные дети вырастают умными. Он весь в Сулеймана. Повелитель тоже не мог усидеть на месте. Разве просто быть матерью наследника престола? Не вздумай мне жаловаться на моего внука. Гюльбахар ответила улыбкой. Некоторое время женщины беседовали о том о сем. В конце концов Гюльбахар не выдержала: «Гаремные девушки доставляют вам беспокойство, матушка?» — Нет, вовсе нет, Гюльбахар. На днях одна гречанка нарушила покой, только и всего. — Я тоже слышала о какой-то ссоре. — Разве можно допускать в доме повелителя такое невежество? До чего мы дожили! Я велела Сюмбюлю-аге наказать виновную, выгнать ее из дворца, пусть ищет свое счастье в другом месте. Он сделал все, что необходимо. — Вы считаете, матушка, что в ссоре была только одна виновная? — невинно спросила Гюльбахар. — Я тебя не понимаю. — Я хочу узнать, с кем поругалась гречанка. — Ты что это, Гюльбахар, за расспросы мне устраиваешь? Гюльбахар тут же осеклась. Впрочем, она была полна решимости не уступать: «Я хочу сказать, что если происходит ссора, то в ней участвуют по крайней мере двое. С кем поругалась эта бессовестная?» Хафза внимательно посмотрела в глаза женщине, сидевшей перед ней. И ответила точно так же, как на ее собственный вопрос ответил Сюмбюль-ага: «С кем гречанка только не ссорилась, Гюльбахар, с кем только не повздорила. Каждому что-нибудь сказала». — Говорят, в гареме есть новая девушка. Ее все называют московиткой. Я слышала, что гречанка повздорила именно с ней, — нанесла удар Гюльбахар. Хафза Султан вздрогнула. Значит, Сюмбюль-ага скрыл правду. Но, как ни в чем ни бывало, воскликнула: — И с каких это пор Гюльбахар Хасеки стала верить гаремным сплетням? — Говорят, московитку даже в баню не могут толком отвести. Служанки тащат ее за шиворот. Вот грязнуля! Вообще-то неверные редко моются. Хафза Султан не выдержала: — Насколько я знаю, сегодня ты ходила в покои для наложниц. Девушка была там. Сейчас она самая молодая и самая красивая наложница в гареме. Ты непременно должна была ее видеть. Разве про нее можно сказать, что она грязнуля? — Интересно, как она оказалась во дворце? — продолжала упрямиться госпожа. — Попала в плен к пиратам или ее купили у работорговцев? Вы знаете, матушка, у таких девушек часто бывают нехорошие болезни. Аллах, храни повелителя… — Гюльбахар! — голос пожилой женщины неожиданно стал громким и резким. — Руслану нам поручили. Гюльдане Султан, которую я считаю своей приемной матерью, перед смертью передала свою приемную дочь Ай Бале Ханым. А та — мне. Так что мы для сиротки считаемся приемными матерями. «Теперь все ясно, — подумала Гюльбахар. — Вот почему Валиде Султан приняла девушку у себя в покоях и разговаривала с простой наложницей, не стесняясь служанок, забыв о том, что она мать повелителя». Хасеки поднялась, попросила разрешения удалиться и, слегка поклонившись, попрощалась с Хафзой Султан. Она поняла, что Валиде непременно отправит девушку в покои к сыну. Ее словно обожгло огнем. Гюльбахар страдала у себя в покоях, а в это время Руслана ждала, не помня себя от счастья, и, чтобы хоть как-то скрасить ожидание, вышивала. От волнения она несколько раз уколола палец. Она каждый раз вскрикивала от боли, но продолжала работу. После намаза все разошлись по своим покоям, и лишь стражники стояли в коридорах дворца, освещенного дрожащим светом свечей и факелов. В этот миг затишья в коридорах гарема вновь зазвенел голос Русланы. Хафза Султан знала, что той ночью ее сын спит один, и пришла в покои повелителя. Султан Сулейман, сняв кафтан, в нижнем платье лежал на седире перед окном. Хотя он и растерялся, но тотчас взял себя в руки. Причина растерянности была проста. Он не успел спрятать рюмку, стоявшую на инкрустированном слоновьей костью и золотом столике у изголовья. Мать сразу все заметила, но ничего не сказала. С того самого дня, как Сулейман еще в Манисе начал пить, это стало уже надоевшим обычаем. Сулейман любил греческую ракию, которую привозили с островов Эгейского моря, а мать знала, что сын иногда по вечерам позволяет себе пригубить бокал-другой, но делала вид, что не догадывается о происходившем. Так вышло и тем вечером. Падишах поцеловал матери руку и приложил ее ко лбу. А мать погладила его по спине. — Ты слышишь? — Разве можно не слышать, матушка? — Ты когда-нибудь слышал такой красивый голос? — Сегодня ночью он звучит еще прекраснее. — Я сказала этой девушке сегодня: «Нашему повелителю очень понравился твой голос». Ты бы видел ее радость. От счастья сегодня она еще лучше поет. — А что, она такая же красивая, как ее голос? — Честно говоря, повелитель, сынок, я так и не решила, что красивее: она или ее голос. Я подумала, пусть решит повелитель. Султан Сулейман удивленно поднял брови. Поглаживая бороду, он улыбался. — Как ее зовут, матушка? — Руслана. Сетарет-калфа раскрыла ставни, чтобы разбудить Руслану, и в залившем комнату солнечном свете девушка увидела, как Мария носится туда-сюда. — Что происходит? — Немедленно вставай, хатун! Голос Сетарет-калфы был взволнованным. — Зачем? Еще рано. Внезапно Руслана услышала голоса, доносившиеся снаружи. Казалось, на ногах был весь гарем. Руслане ответила Мария: — Падишах идет! Руслана только охнула. Татарка поторапливала ее: — Немедленно вставай и готовься! Или ты хочешь, чтобы повелитель увидел тебя неубранной? Прошло немного времени и в комнату, обливаясь потом, влетели сначала Джафер, а затем Сюмбюль-ага. Оба всплеснули руками: «Быстро, быстро, чего вы возитесь?» Главный евнух был так взволнован, что даже не заметил, что Руслана уже одета. Схватившись за голову, он выбежал в общий зал. Теперь его голос доносился снаружи: «Лентяйки! Вы что, специально меня злите? Погибели моей хотите? Вот-вот повелитель пожалует, а еще никто не готов!» Но все уже были готовы. Руслана тоже надела свое самое красивое платье и донимала Марию, идет ли оно, к лицу ли, хорошо ли. Получив очередной утвердительный ответ, она все равно не унималась: «А может, нужно надеть желтый кафтан? А может, черный? А если этот цвет не понравится повелителю?» Делать было больше нечего. Теперь оставалось только ждать. «Пресвятая Дева Мария, — взмолилась про себя Руслана, — сотвори чудо, помоги мне, пусть я понравлюсь Сулейману». Взволнованная, она прижала руки к груди: «Пресвятой Иисус! Я уже долго не хожу в церковь, но ты знаешь, что я все время помню о тебе. Помоги мне сейчас, пожалуйста. Не покидай меня сейчас. Пусть Сулейман не сможет оторвать от меня глаз. Господи, помоги!» Руслана теперь не слышала шума, царившего в общем зале. Она задумалась так, что не замечала ни суетившихся девушек, ни гаремных служанок. Она не слышала, что ей говорит Екатерина. Вдруг прогремел чей-то голос. Шум мгновенно стих. Все девушки и все служанки низко поклонились. Руслана тоже взволнованно склонилась. К ним приближался султан Сулейман. На нем были алая рубаха из индийского шелка, перепоясанная охотничьим поясом, и белые шелковые шаровары. Остроносые домашние туфли из кожи лани были алыми, в тон рубахи. Руслана вспомнила, что прежде из-за тюрбана не могла рассмотреть, какого цвета волосы повелителя. У падишаха были черные волнистые волосы и черная густая борода. Да, он был очень красив и величественен. Султан Сулейман проходил по общему залу гарема, сопровождаемый главным евнухом Сюмбюлем-агой и другими слугами. Он не остановился ни перед одной девушкой. Руслана попыталась посмотреть в его сторону. Да, он шагал прямо к ней. Остроносые красные туфли из кожи лани показались на расстеленных служанками коврах. Красные туфли приближались… Приближались… С каждым его шагом сердце Русланы готово было выпрыгнуть из груди. Но произошло нечто совершенно неожиданное. Красные остроносые туфли из кожи лани прошли мимо нее! Он не остановился! Все кончено! Руслана чувствовала себя убитой. На этот раз она попыталась посмотреть ему вслед. Он уходил, а вместе с ним удалялись и ее надежды. А может быть, все это было просто очередным странным османским обычаем? Может быть, их просто так познакомили? И знакомство предполагало, что Руслана разглядит его туфли, а повелитель — спину низко поклонившейся девушки? Взор ее затуманился. «Не смей рыдать, — прикрикнула она на себя. — Не показывай никому, как ты расстроена. Даже самой себе. Ты поняла? Даже самой себе!» Красные туфли подошли уже к самому порогу зала. Внезапно они остановились. Что стряслось? Почему падишах остановился? Красные туфли зашагали вновь, но уже в другую сторону. Теперь они возвращались. «О господи, — взмолилась Руслана про себя, — святой Иисусе, Дева Мария, пусть он посмотрит на меня! Обещаю, как только буду в церкви, обязательно поставлю свечу! Нет, две свечи!» Красные остроносые туфли подходили все ближе и ближе… И на этот раз остановились прямо перед ней. «Благодарю тебя, господи», — чуть не закричала от радости Руслана. Острые носы туфель были сейчас направлены прямо на нее. Значит, если она поднимет голову, то встретится с взглядом султана Сулеймана. А поднять голову было нельзя. Она чувствовала его дыхание, но не видела ничего, кроме туфель и шаровар. «Черт возьми, — подумала она, — неужели мне нужно ждать приказа, чтобы посмотреть на него». Как долго ей еще стоять? Повелитель наверняка слышит стук ее сердца. Она, скорее всего, не сможет с ним заговорить из-за сильного волнения. Почему он не велит ей поднять голову? Тянувшееся время казалось долгим, словно несколько лет. Она больше не могла ждать. Будь что будет, решилась она. У нее не осталось сил следовать правилам, повелениям, приказам. Она собиралась посмотреть прямо в глаза Сулейману. — Это ты так красиво петь по ночам? Руслана едва не лишилась чувств — он разговаривал на ее языке. Голос его был низким, но очень мягким. Правда, с сильным акцентом. Слова Сулейман выговаривал неверно, но то, что он говорил, было понятно. Больше она не могла терпеть. Не собиралась она больше ждать приказа поднять голову. Тот самый миг наступил. Их глаза встретились. Оба некоторое время молчали. Затем Руслана едва слышно произнесла: «Я Александра. Александра-Анастасия Лисовская». В тот момент девушка впервые заметила, что султан Сулейман тоже волнуется. «О мой Аллах, — думал молодой падишах, — разве бывают на свете глаза прекраснее? Они, как море. Море, в котором горят факелы, сверкают драгоценные камни, отражаются звезды и месяц занимается пламенем». — Но… Ведь тебя называют Русланой… Щеки девушки порозовели, на лице показалась улыбка, а на щеках появились две маленьких ямочки. — Мне так захотелось себя назвать, повелитель, — сказала Руслана, немного поколебавшись. Султан Сулейман не отводил от наложницы глаз. Какие бы ни были у него проблемы, тревоги, как бы ни приводили его в ярость родосские рыцари, эта улыбка заставляла его забыть обо всем и уносила все волнения прочь. Взяв себя в руки, Сулейман спросил: «Ах вот как! Почему?» — Потому что это имя напоминает мне, повелитель, мою родину, мою деревню, мою мать, моего отца. Руслана отвечала, но ей хотелось кричать от радости: «Я ему понравилась, понравилась, слава богу!» На лице султана Сулеймана, перед которым все дрожали, на которого никто не решался посмотреть, тоже появилась улыбка: «Ну и что нам теперь делать? Как нам тебя называть? Александра или Руслана?» Молитвы были услышаны. Руслана смотрела только на одного падишаха, она не замечала растерянных, полных зависти взглядов гаремных слуг и наложниц. А если бы и заметила, то не придала бы им значения. Начиная с той ночи, когда ее похитили из родного дома в деревне и когда началась ее жизнь, полная лишений, она верила, что счастье обязательно ей улыбнется. Ей хотелось, чтобы Сулейман безумно влюбился в нее. «Я тоже буду крепко его любить, — подумала она, — я заставлю его забыть Гюльбахар. Я подарю ему сыновей». Их глаза все еще смотрели друг на друга. На лице Русланы по-прежнему сияла улыбка, лишившая Сулеймана рассудка: «Какая разница, как зовут вашу покорную рабу? Как повелитель пожелает, какое имя выберет, пусть то и будет». Падишах заметил: девушка хочет сказать что-то еще. — Ты желаешь спросить меня о чем-то? Смелее! — Я удивлена, что вы говорите на моем языке, — призналась Руслана. — Мы были санджак-беем в Крыму, в Кафе. Три года. А многие в Крыму говорят по-русски. Наша матушка тоже говорит. Девушка с трудом сдержалась, чтобы не засмеяться. Она быстро сказала: — Моя покойная матушка Гюльдане тоже разговаривала со мной по-русски. — У нас никого, с кем бы мог говорить на твоем языке, — вновь перешел на русский Султан. — Только немножко Сюмбюль-ага. Немножко. Когда долго не разговаривать, все забудешь. Руслана невольно хихикнула. — Что случилось? Сказать что-то не так? — Некоторые слова вы вымолвили с ошибками. — Ах вот как? А как правильно? — Правильно так: «Здесь нет никого, с кем бы я мог говорить на твоем языке». Когда редко говоришь, язык забываешь. Падишах медленно повторил за девушкой. Ему очень нравилось общаться с ней, и он этого не скрывал: «Говорить… С тобой… На русском… Неплохо было бы…» Руслана немедленно поправила: «Было бы неплохо разговаривать с тобой по-русски». Падишах повторил. — Получается у меня, а? — Ну как сказать. Неплохо. Лицо Сулеймана внезапно стало серьезным: — Последний раз мы несколько говорили на твоем языке во время похода на Белград. Язык сербов похож на русский. Но с того времени мы не говорить ни разу. Сейчас первый. Падишах глубоко вздохнул. Лицо его погрустнело: «Но ведь твой турецкий, наверное, хуже моего русского?» В тот момент Руслана заметила, что султан Сулейман в чем-то похож на ребенка. Так, значит, внутри правителя огромной бескрайней страны жил мальчишка, который любил узнавать новое, любил играть, а иногда мог быть опасным. Она сразу заметила, что пора завершать разговор. — Вы правы. Мне кажется, вы добились больших успехов. Вы можете говорить на моем языке. А я ваш язык все еще не выучила. Не отводя взгляд от Сулеймана, Руслана поняла еще одну вещь — падишаху нравилось, когда ему льстили. «Никогда не забывай об этом, Руслана, — сказала она самой себе, — никогда не забывай его часто хвалить». — Тогда поступим так. Ты научишь нас русскому, а мы научим тебя турецкому, — решил султан. Наложница нежно посмотрела на молодого человека. В ее взгляде было все: согласие, покорность, любовь, страх, строптивость, гордость… и страсть. Падишаху тут же захотелось поцеловать девушку в полные влажные губы. Внезапно султан Сулейман почувствовал, что сейчас говорить больше не о чем. Ему хотелось сесть куда-нибудь и записать несколько бейтов. По гарему волнами должны были побежать сплетни. Эти сплетни, вне всякого сомнения, достигнут Дивана. А от Гюльбахар непременно придет еще одно, полное укоров, послание. Она, должно быть, очень обиделась, что он не ответил на вчерашнее. «Что поделаешь, — сказал он себе, — разве, когда готовишься к походу, остаются силы на женщин? Ну что ты оправдываешься. Что же это за пламя загорелось в твоем сердце? Почему же не хочется отводить глаз от этой девушки?» Мгновение он медлил, спрашивая себя: «Что со мной? Чем я так околдован? Неужели великий повелитель огромного мира стал пленником?» — Сейчас мне пора идти, — произнес он с трудом. И, оставив Руслану, у которой бешено колотилось сердце, зашагал прочь. Он сделал несколько шагов и обернулся: — Не лишай нас удовольствия слышать по ночам твой прекрасный голос. Вчера ты пела очень красивую песню. Руслана низко поклонилась вслед Сулейману. Впервые она не жаловалась, что нужно поклониться. После того как с Русланой вслед за Хафзой Султан поговорил султан Сулейман и оба похвалили ее, вокруг девушки образовалась стена уважения и страха. Руслане это безумно нравилось. Далеко позади остались те дни, когда наложницы, проходившие мимо в общем зале, задирали нос, не замечая ее. Сейчас все, наоборот, соревновались в том, чтобы проявить к ней внимание. Всякий раз, когда она выходила в общий зал, тут же собиралась небольшая толпа. Служанки бегали вокруг нее, заглядывая ей в глаза, не желает ли она чего. Помощник Сюмбюля-аги Джафер теперь спал на тюфяке перед ее дверью. Руслана не могла дождаться вечера с того дня, когда они разговаривали с султаном. После того как отзвучал вечерний азан и в гареме все улеглось, она пела песни. Пела ли она громче, чтобы голос ее достиг Сулеймана, пройдя сквозь все решетки, коридоры, двери и стены, или Джаферу только так казалось? Она пела еще прекраснее, еще чувственнее. В этом голосе соловья было все — тоска, любовь, ненависть, гнев, мольба и гордость. Джафер никак не мог понять, в чем его очарование. В гареме по вечерам пели многие девушки, но после того, как петь начала Руслана, все замолчали. А ведь он слышал много прекрасных голосов до того, как она появилась. Но ни один из них так не увлекал за собой, как голос Русланы. Слушая ее, Джафер уносился мыслями далеко — туда, куда манили его чарующие далекие тени. Потом тени исчезали, и перед его глазами вставали бескрайние просторы Судана. Он видел мальчика, который носился в тени финиковых пальм посреди песчаного моря. Кем был этот мальчик? Он сам? Джафер вытерал слезы и засыпал. А мальчик снился ему. Мальчик бегал в тени деревьев до самого утра. Голос Русланы долетал до покоев падишаха. Как только султан Сулейман, который весь день провел с визирями в подготовке к походу на Родос, услышал его, он совершенно забыл о черной каменной крепости родосских рыцарей. Он пытался забыть о своем горе — смерти в Манисе первого сына, шехзаде Махмуда. Шехзаде было только девять лет. Он родился, когда Сулейман был санджак-беем в Кафе. Когда шехзаде родился, Сулейман и сам был почти ребенком, в сердце его не было теплых чувств к Махмуду, но смерть сына всегда является сильным ударом. Хвала Аллаху, шехзаде Мустафа оказался настоящим львенком. Падишах поднял рюмку перед ярко горевшим в очаге пламенем. Слушая голос девушки, то повышавшийся, то понижавшийся, иногда стонавший и моливший, иногда бившийся, словно птица, иногда ласкавший, словно мать, а иногда шаливший, словно ребенок, он медленно задумчиво смотрел на алые языки пламени, плясавшие в вине. «О Аллах, как прекрасен голос этой девушки из Московии, — подумал он. — Как ее зовут? Александра…» Продолжения ее имени он не запомнил… Но ведь она просила называть ее Русланой, разве не так? В его мыслях место родосской крепости постепенно заняло лицо Русланы. Какая у нее красивая улыбка! От ее улыбки, казалось, комнату наполнял особый свет. А ямочки на щеках? Какая она хорошенькая с этими ямочками. Он вспомнил глаза Русланы и так и не смог понять, синие ли они или зеленые. И в самом деле, какого цвета были ее глаза? Какие они бездонные, сколько в них скрытого смысла. Песни Русланы часто были полны тоски и грусти. «Почему бы ей не грустить, — подумал султан Сулейман. — Кто-то украл девушку, увез ее из родного дома. Кто знает, что ей довелось пережить! Какие страдания она перенесла!» Он беспокойно пошевелился на ложе и подумал, что впервые размышляет о жизни девушки до того, как она попала в гарем. Он очень этому удивился. Да, у наложниц когда-то были семьи. Их преподносили в качестве подарка, но что было до этого в их жизни? Девушек не спрашивали, просто увозили и все. Пиратские суда, работорговцы… Некоторые благородные семейства отправляли своих дочерей в гарем в качестве подарка по их собственной воле, так им хотелось получить покровительство падишаха. Так в гарем, например, попала его мать. Такой же была и Гюльбахар Хасеки. Они стали жить во дворце по воле своих семей. Ну, а остальные? Эта мысль усилила его беспокойство. Он поднялся, подошел к камину. Жар камина обнял его тело. Глотнув вина, он вновь прислушался к голосу Русланы. Интересно, была ли она довольна, что находится здесь? Почему бы ей и не быть довольной, ведь кто не захочет попасть в гарем к правителю огромной империи, повелителю мира, султану Сулейману? Она непременно была довольна. Но если так, то почему у нее такие грустные песни? Какое чувство гнетет ее, какое чувство заставляет эти рыдающие мелодии срываться с ее губ? «Это все тоска», — пробормотал молодой падишах, ложась на привезенную из Индии тигриную шкуру перед очагом. Девушка, должно быть, тосковала по тому, что осталось у нее в прошлом. «Так устроен мир, — попытался обмануть он себя. — Если бы Руслана сегодня не оказалась здесь, кто знает, куда и к кому она бы попала. Я сам спрошу у нее. Если она хочет уехать, то я отпущу ее. Пусть возвращается в свою страну к своей семье, если это принесет ей счастье». Сулейман решил так и сделать. Пока падишах предавался размышлениям, слушая голос Русланы, Гюльбахар Хасеки металась у себя в покоях, мучаясь от ярости и тоски. От злости она наказала всех своих служанок. Заметив, что девушки приоткрыли дверь, чтобы лучше слышать голос Русланы, она пришла в ярость. «Ах вы безбожницы! — кричала она. — Где это видано, чтобы дверь в покои Хасеки Султан была открыта? Что здесь, постоялый двор?» Крики Гюльбахар были слышны по всем коридорам. Рядом с прекрасным голосом Русланы визги надрывавшейся Хасеки казались еще более отвратительными. Но Гюльбахар не замечала, что гнев и ревность уродуют ее, роняют ее достоинство и дарят новые возможности ее врагам. А ведь повелитель еще даже не позвал соперницу к себе в покои! Все знали, почему так гневается Гюльбахар. Она отправила три письма падишаху, но ни на одно не получила ответа. Повелитель уже три дня ни разу не спускался к ней. Хафза Султан тоже перестала ее звать. Гюльбахар бесило, что султан Сулейман вслед за Валиде ходил в покои для наложниц. Как такое может быть? Эта мысль не давала ей покоя. Сам великий падишах, отец моего сына шехзаде Мустафы Хана, идет, чтобы посмотреть на какую-то наложницу, и разговаривает с ней, не стесняясь, при всех! Да что там разговаривает — еще и хвалит! Пусть голос у нее красивый, но не до такой же степени, чтобы потерял голову весь гарем. Что такого красивого в этом голосе? У нас голос вовсе не хуже. Она сама не верила собственным словам. Она умела красиво играть на уде, но голос у нее был не самый приятный. Она ни разу в жизни толком не спела ни одной песни. Сейчас Гюльбахар с трудом себя узнавала. Она никогда не была такой. Она всегда была радостной, скромной, никто никогда не слышал, чтобы она хоть раз повысила голос на служанок. Появление этой русской девицы все перевернуло с ног на голову. Сулеймана она теперь тоже не узнавала. Конечно, голова его занята государственными делами, но разве за десять дней нельзя затосковать по своей розе? А что Валиде Султан? Всякий раз, когда они случайно сталкивались в коридорах, пожилая женщина прятала глаза, словно была в чем-то виновата. А ведь действительно была! Она была виновата в том, что старалась отвести русскую девицу в покои к своему сыну. Она была виновата в том, что желала, чтобы султан Сулейман вкусил аромат другой розы после своей розы Гюльбахар. Она была виновата в том, что позволила Сулейману увлечься страстью и забыть о матери своего внука. Хасеки не могла выносить этот голос. Ей не хотелось слышать голос этой девушки. Голос дьявола. Конечно же, именно так и звучит голос дьявола. Голос дьявола, который пришел украсть у нее счастье и будущее. Гюльбахар упала на кровать и заплакала навзрыд. Плакала она очень долго, понимая, что выхода нет. На третий день гнев Русланы уже не знал границ. Каждой ночью она пела песни и заставляла Сулеймана слушать свой голос, надеясь, что под утро он позовет ее, но никто не приходил. Может быть, она не понравилась падишаху? Может быть, он уже упрекает Хафзу Султан: «Как ты себе представляешь, матушка, неужели я пущу к себе эту деревенскую девчонку?» Хорошо, пусть я ему не понравилась, тогда почему же он меня хвалил? Руслана глубоко страдала. «Может быть, он меня просто жалел?» — этот вопрос не давал ей покоя. С этим она смириться не могла. «Найдите мне Сюмбюль-агу!» — кричала она на Сетарет-калфу и Мария попыталась было ее успокоить, но получила совершенно неожиданный ответ: — Держи свой ум при себе. Не забывай, что ты здесь благодаря мне, и делай то, что я тебе говорю. Немедленно найди мне Сюмбюля и приведи. Немедленно! Эти слова Русланы ранили Марию в самое сердце. Но виду она не подала, лишь тихонько заплакала. Чтобы не показывать слезы, она повернулась к подруге спиной и отправилась на поиски Сюмбюля-аги. Обычно главный евнух, если какая-то из наложниц скандалила и требовала его к себе, не забывал прихватить палку, но пережитое с московиткой приключение под лестницей, в совокупности с вниманием, оказываемым ей Валиде Султан и самим повелителем, связывали его по рукам и ногам. Когда он вошел к ней, обстановка была мрачной. Руслана стояла посреди комнаты вне себя от гнева: «Что происходит, Сюмбюль-ага?» Он давно понял, зачем она звала его, но предпочел сделать вид, что ничего не понимает: — Что значит — что происходит? — Кто-то пытается перейти мне дорогу! — Какую дорогу? — Я не могу встретиться ни с матушкой Хафзой, ни с моим повелителем! — Твои встречи с ними зависят от их желаний. — Вот я об этом и говорю. Кто-то пытается испортить наши отношения. Сюмбюль понял, что девушка подозревает, что подобное мог сделать он сам. — Ты считаешь, что я сплетничаю о тебе? — А кто еще, кроме тебя, может это сделать? — от ярости голос Русланы звенел. — Я таких вещей не делаю. — Да ладно! Откуда мне знать! — Ты знаешь, что я не смогу этого сделать. Руслана посмотрела ему в глаза. Сюмбюль-ага боялся даже вспоминать о приключении под лестницей. В полумраке комнаты наложница приблизилась к главному евнуху: «Ты же знаешь, что я тоже собираюсь молчать. Наше общее будущее зависит от того, будут ли наши рты на замке». — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Голос Сюмбюля-аги неожиданно прозвучал очень тихо, хотя девушка стояла так близко, что могла его коснуться. Весь многолетний опыт евнуха подсказывал ему, что в гареме ничего невозможно скрыть. Все на виду, каждый все слышит. — То, что ты должен сделать. Устрой так, чтобы повелитель позвал меня. Евнух беспомощно пролепетал: «Но как же я могу это устроить? Как же евнух из гарема скажет самому великому падишаху, что ему нужно делать?» Девушка подступила еще ближе. Сюмбюль прижался спиной к стене, теперь Руслана стояла вплотную к нему, и, чувствуя ее дыхание, он понимал, что вырваться невозможно. Руслана пристально смотрела в глаза, белки которых казались невероятно белыми в темноте: «Ты знаешь, как все устроить, и знаешь прекрасно!» Внезапно она повернулась к Сюмбюлю спиной, каблуком ударила его по ноге и закричала: «Немедленно!» От боли у Сюмбюля из глаз хлынули слезы. Чтобы сдержать крик, он закрыл своими огромными руками рот. Руслана же вылетела в общий зал, опьяненная сознанием того, что сумела отомстить за свои побои. «Как же я хорошо сделала, — пробормотала она. — Даже не помню, сколько ночей я строила планы, воображая, как отомщу ему за все, и вот наконец-то этот миг наступил. Такой огромный, он страдает сейчас от боли». Евнух и в самом деле хромал, лицо его морщилось. Проходя мимо Русланы, он прошипел: «Дрожи, московитка. Если он не пустит тебя в свои покои, то я выпью твою кровь». Руслана сознавала, что стоит на краю пропасти. Малейшая проявленная слабость могла бы погубить ее. Ничто не дрогнуло в ее лице. Напротив, она улыбнулась: «Но если пустит…» И не договорив, с вызовом посмотрела в глаза черному евнуху. В этом взгляде читались боль и гнев. «Но если пустит, — подумала она, — тогда Сюмбюль-ага заплатит мне сполна». Сюмбюль смазал мазью и перевязал ногу, которую поранила каблуком девушка. Всю ночь он провел в размышлениях, как ему избавиться от Русланы. Сейчас любая попытка сделать это могла быть очень опасной. В гареме еще не улеглись сплетни о внезапном исчезновении гречанки Деспины. Второй такой случай вызовет подозрения. Кроме того, если бы что-то случилось с девушкой, которая находится под покровительством повелителя и Валиде Султан, то скандал был бы неминуем. Лучше всего сделать то, что она требует, но как? Он был не в состоянии пойти к Хафзе Султан и сказать: «Скажи своему сыну, пусть, наконец, пригласит ее к себе». Не мог он и побежать к падишаху и, поцеловав ему руку и подол, попросить его пригласить, наконец, девушку. Что она воображает о себе, эта русская? Сюмбюль принял решение только под утро. Он придумал план, который помог бы ему и напомнить повелителю о существовании девушки, и отомстить за пораненную ногу. Собственная жизнь была дорога Сюмбюлю, за долгие годы он давно привык к любому подхалимству, любым низостям, лишь бы спасти себя. Он давно потерял счет всем, кто сложил из-за него голову. Деспина досталась рыбам, но Руслана явно не вынесла из этого никакого урока. Внимание падишаха и Валиде Султан ослепило ее, она совсем забылась. Теперь ее нельзя было заставить замолчать палкой, запереть в комнате, оставить голодной. Исчезновение ее из гарема навлекло бы опасность на самого Сюмбюля. Если она внезапно умрет, то заподозрят отравление и будут искать яд. «Забери ее шайтан», – бормотал он, пока веки его под утро наливались свинцом. А может быть, дело разрешит обычный шнурок? Тоже нет. Если бы не дурацкий случай под лестницей! Можно подумать, это помогло ему стать мужчиной! Если бы не минутная прихоть, то сейчас он бы с легкостью лишил головы московитку, но сделанного уже не воротишь. Сейчас оставалось только упрочить ее положение в качестве фаворитки падишаха, а еще сделать так, чтобы она осознала: его гибель – это ее гибель. Едва проснувшись, Сюмбюль-ага направился прямиком к покоям Валиде Хафза Султан. Хафза Султан удивилась, увидев хромавшего евнуха. – Что с тобой, Сюмбюль? – Просто поранил ногу, госпожа. – Как это – поранил ногу? – Случайно, моя госпожа. Не обращайте на это внимание. – Говори, Сюмбюль. Что случилось? Признавайся. – М-м-м… госпожа… Руслана… наша девушка… Женщина забеспокоилась. Когда прозвучало имя Русланы, голос ее стал строже. – Что случилось с Русланой? С ней что-то произошло? – Упаси Аллах, госпожа. Сюмбюлю не сносить головы, если с девушкой, которая угодна и моей Валиде, и моему повелителю, что-то стрясется. Девушка здорова и благополучна. – Тогда что произошло? – В последние дни… как бы это сказать… Любопытство пожилой женщины достигло крайности. – Что в последние дни? Говори же наконец! Сюмбюль-ага выдохнул: – Она очень нервничает, моя госпожа. – Как это – нервничает? – Как вам сказать… нервничает, и все… чуть что, сразу взрывается. А ярость ее острая, словно меч, как видите. Сюмбюль пристально смотрел на госпожу, пытаясь увидеть хоть капельку гнева в ее глазах. Но гнева не заметил. «Аллах свидетель, – продолжал он, не отрывая глаз от ее лица, – стоит ей рассердиться, как милая сладкоголосая девушка исчезает, а вместо нее появляется сумасшедшая дикарка… Я хочу сказать, моя госпожа, что она совершенно не сдерживается». И тут он наконец увидел блеск в глазах Валиде Султан. Старая ведьма именно этого и хотела услышать! Действительно, в тот момент Хафза Султан подумала, что именно поэтому хочет видеть рядом с Сулейманом Руслану вместо Гюльбахар. Гюльбахар была слишком благовоспитанной, слишком мягкой. Она была очень покорной, но в Руслане Хафза Султан сразу заметила несгибаемый характер. Девушка была прекрасной, словно роза, но острой и твердой, словно меч. Она умела сопротивляться, она крепко держала то, за что бралась. Она не стала бы скрывать страсти, бушевавшие в ней. Она была настоящей женщиной. Она была красивой, но, кажется, умела дополнять свою красоту умом. «Моему сыну нужна именно такая женщина, – подумала Хафза, – чтобы держала его крепко, чтобы ее воля была ему поддержкой. Пусть разделит с Сулейманом его одиночество. Пусть наполнит свежим воздухом весь его мир, пусть принесет весну в его сердце». – А скажи-ка, Сюмбюль, гнев Русланы как-то связан с тобой? – Да, она ни с того ни с сего взорвалась… кричала на меня. И ударила каблуком мне по ноге. – Почему она злилась? Ты знаешь причину? – Пытался ее узнать. Я видел, что наша девушка печальна и чем-то расстроена… – Расстроена? И давно ли она расстроена? – Когда наша госпожа милостиво приняла ее, она летала от счастья. Ее улыбка распускалась, как цветы… но… – Но что? Говори, Сюмбюль! – Но после того, как она встретилась с нашим повелителем, она внезапно переменилась. Замолчала, стала задумчивой. Даже служанка ее сказала, что она перестала есть и пить. Сюмбюль-ага так внимательно подбирал слова, такой смысл вкладывал в них, что любой человек сразу понял бы: девушка влюбилась в падишаха. Хафза Султан именно так и подумала. Так, значит, все может сложиться не по обычаю, а по велению сердец. Девушка влюбилась в ее сына, это ясно. Уже несколько дней она скучает по нему. Ее гнев и непослушание были связаны именно с этим. Именно поэтому она поранила ногу Сюмбюлю. Неужели девушка сумеет растопить лед в сердце падишаха? «Я хорошо знаю своего сына, – думала Валиде Султан, – достаточно будет одной искры. Лишь бы только нашлась та, кто высечет эту искру». – Ну-ка, Сюмбюль-ага, позови девушку. Хочу сама понять, что это ее так рассердило, – сказала она. Главный евнух пытался было отговорить мать султана, убеждал, что все это неважно, просил не гневаться, но все было тщетно, и ему пришлось, позабыв о хромоте, побежать за Русланой. Все получилось. Нахалку отругают, но и еще одна встреча, как она хотела, с Хафзой Султан получится. Войдя в покои Хафзы Султан, Руслана низко поклонилась. Пожилая женщина в очередной раз залюбовалась ее статью и красотой. Но сейчас необходимо было проявить строгость. – Ты в последние дни слишком часто сердишься. Разве ты не знаешь, что нам не по нраву, чтобы кто-то шумел в доме нашего повелителя? Руслана не ответила. Продолжая упрямо молчать, она, без всякого приказа, подняла голову и нежно, с улыбкой, посмотрела на женщину. Хафза Султан продолжала: «К тому же ты поранила ногу Сюмбюлю-аге, который много лет верно нам служит. Как не стыдно?» И вновь вопрос Валиде Султан остался без ответа. Теперь женщина была совершенно уверена: эти глаза очаруют Сулеймана. Невозможно остаться равнодушным к ним. – Почему ты так рассердилась? Тебя кто-то обидел? Ты что-то плохое услышала? Руслана молча кивнула. Хафза Султан пыталась выглядеть строгой, но ей не хотелось перестараться и обидеть девушку: «Говори же, Руслана, что с тобой происходит». В голосе ее зазвучала нежность. Руслана, не отводя глаз, пробормотала лишь одно: «Мне нечего сказать, госпожа». – Знай, что твой поступок меня очень удивил. Я расстроена. Сюмбюль – опора нашего гарема. Мы ожидаем, что девушки будут проявлять к нему уважение и покорность. Девушка, глубоко вздохнув, кивнула совершенно соглашаясь с тем, что говорила ей Валиде. – Я расстроена, матушка, – тихо проговорила она. Хафза Султан улыбнулась и спросила, сменив строгий тон: – Ты расстроена? – Да, я расстроена, и мне грустно. – Ты скучаешь по своей родине, по своей семье? Тонкая ткань соскользнула с волос Русланы на плечи. Волосы девушки свободно разлетелись. «Моя семья теперь вы, – сказала она и впервые отвела глаза от Хафзы Султан. – Моя родина и мой дом здесь…» Прошло еще два очень долгих дня с тех пор, как Руслана поговорила с Хафзой Султан. Повелителя по-прежнему не было видно, но Руслана на этот раз была полна надежд. Когда она выходила от Валиде Султан, та сказала ей: «Требуются любовь и терпение, девушка. Женщине всегда остается терпеть», – и эти слова уже два дня не выходили у Русланы из головы. А что могла еще сказать мать великого падишаха? Не могла же она пообещать, что заставит сына встретиться с ней! Когда в гареме все забегали и раздались крики «Повелитель идет! Повелитель идет!», Руслана была у себя в комнате. «О господи», – только и успела пробормотать она. Шурша своей юбкой из тафты, она выскочила в общий зал и там чуть было не столкнулась с падишахом. Она мгновенно склонилась в поклоне. Сулейман, заметив ее, тут же остановился. – Мы вас не побеспокоили? – осведомился он. – Счастье наше только в том, чтобы видеть нашего повелителя, – не поднимая глаз, отвечала Руслана. Она так торопливо выскочила из комнаты, что не успела заколоть волосы. Сулейман на этот раз залюбовался завитками ее рыжих с золотистым отливом волос. Они струились по ее плечам до пояса, словно красно-золотистые лучи заходящего солнца. – Повелитель должен видеть глаза человека, с которым он говорит. Особенно если они такие красивые. Разве не так? – произнес султан. Ее будто огнем обожгло. – Повелитель изволит проявлять к нам благосклонность, – Руслана улыбнулась своей прекрасной светлой улыбкой. Султан Сулейман внезапно сказал: – Ты знаешь, а мы придумали тебе имя. – Мой повелитель думал обо мне? – Да. И мы придумали имя, которое будет очень подходить солнцу твоих волос. Когда ты улыбаешься, ты похожа на солнце. И мы решили: пусть у нашего солнца будет такое имя, которое его достойно. – Покорной рабыне подойдет все, что посчитает подходящим падишах. – Теперь ты больше не Александра и не Руслана. Пусть твое имя теперь будет Хюррем. – Хюррем, повелитель? – Да, Хюррем. Султан Сулейман вытащил из-за пояса пурпурный платок и торопливо положил его на плечо девушке. Нареченная новым именем чуть было не закричала от счастья. Падишах быстро взглянул на нее горящими глазами, тут же повернулся и быстро зашагал прочь. А Хюррем с колотившимся сердцем осталась стоять под полными зависти взглядами. Она твердила: «Хюррем, Хюррем… Пусть твое имя теперь будет Хюррем». «Господи, какая же я глупая, – подумала она. – Я даже не догадалась спросить падишаха, что означает “Хюррем”». Сетарет-калфа очень радовалась. Ее госпожа теперь становилась фавориткой повелителя. Рот служанки не закрывался. «Будь счастлива, красавица моя, – всплескивала она руками. – Наш господин дал тебе платок». Руслана была просто пьяна от внимания, оказанного ей султаном, но в то же время растеряна оттого, что повелитель почти убежал, как только положил ей на плечо платок. Она сделала вид, что не понимает причину радости Сетарет, лишь бы еще раз услышать из уст служанки то, что и так уже произошло. – Калфа, чему ты радуешься? Сетарет перебила девушку, выхватив у нее платок из рук: «Клянусь Аллахом, ты ему нравишься. К тому же очень нравишься. Ты ему так нравишься, что вечером наш господин зовет тебя к себе». – Что? – Этой ночью он ждет тебя. Таков обычай. Падишах отправляет платок той, которую он хочет видеть у себя. А тебе повелитель платок принес сам. – Ты уверена, калфа? Сетарет хитро смотрела на нее своими черными глазами. – Давай, давай, – хихикнула она. – Не делай вид, что ничего не понимаешь, красавица. Платок у тебя. Сегодня ночью ты удостоишься свидания с падишахом. Размахивая платком, Сетарет выбежала в общий зал, гудевший от сплетен наложниц и служанок: «Слушайте и не говорите, что не слышали! Смотрите и не говорите, что не видели! Если хотите, лопайтесь от зависти. Наш повелитель дал свой платок моей госпоже! Наш повелитель сам придумал ей новое имя! Знайте об этом! Теперь ее зовут не Руслана, а Хюррем! И не вздумайте строить козни! Русланы больше нет, теперь есть Хюррем! Слава Хюррем!» Сетарет бегала с платком по залу, и голос ее разносился эхом по всему гарему: – Сегодня ночью у Хюррем Ханым будет свидание с падишахом! Новость мгновенно достигла ушей Гюльбахар. Гневу ее не было предела. Черкесская красавица, взрощенная на грозных ветрах Кавказских гор, метала молнии. Служанки от страха разбежались. Некоторым все же требовалось находиться у Хасеки, и им досталось сполна. В ярости ринулась Гюльбахар в покои Хафзы Султан, но там ее ждал ответ, что Валиде Султан неважно себя чувствует и никого не принимает. – Немедленно сообщите, что пришла мать ее внука, возлюбленная ее сына! – кричала она на слуг, но ответ оставался неизменным. Слуги твердили одно: «Ждем вас завтра». Проклиная все на свете, Гюльбахар несолоно хлебавши вернулась к себе в покои. Она знала, что завтра будет поздно. Хасеки велела немедленно позвать шейх-уль-ислама. Али Джемали-ходжа ответил ей сухо: – Наш повелитель полностью волен выбирать, к кому проявлять благосклонность и внимание в своем гареме. Рабам падишаха не позволяется это даже обсуждать. Со времен нашего великого предка Османа-бея, сына Эртогрула-гази[39], делают именно так. Это полностью соответствует шариату. Он помолчал, продолжая смотреть в пылавшие яростью глаза женщины, и прошептал: – Если произойдет нечто противоречащее воле повелителя, госпожа, то, не приведи Аллах, положение уважаемой Хасеки в гареме окажется под угрозой, и никто не посмотрит на то, что она мать шехзаде Мустафы Хана. Гюльбахар было нечего сказать. Шейх-уль-ислам прямо напомнил ей о ее положении. Конечно, она подарила султану Сулейману прекрасного, как лев, сына и благодаря этому стала второй женщиной в гареме после Хафзы Султан, но только и всего. У нее не было права требовать, чтобы в жизни падишаха не было других женщин. Султан не совершал с ней никаха. Силу здесь имел обычай: так было, и так должно продолжаться. Она просто фаворитка, а теперь повелителю понравилась новая. Все снова повторится, когда новая фаворитка подарит падишаху сына. «Не теряй голову», – сказала Гюльбахар себе. Может быть, она напрасно переживает. Может быть, падишах позовет к себе русскую рабыню, насладится, а затем забудет ее. Точно будет именно так! Не может Сулейману понравиться никто, пока у него есть его Гюльбахар. Ей бы очень хотелось, чтобы все случилось именно так, но что-то подсказывало – все произойдет ровно наоборот. Что-то султан Сулейман нашел в русской девице! Это было нечто иное, чем страсть. Если бы это было простое желание, великий падишах не пошел бы сам относить девушке платок. Виданное ли дело! А для чего Сюмбюль-ага? Обычно падишах отдавал платок Сюмбюлю, девушку звали в его покои и этим все заканчивалось. Но на сей раз все произошло иначе. Султан показал всему гарему, как ему понравилась московитка. Он не побоялся того, что аги, паши, визири начнут сплетничать. Как будто не доставало девушке его внимания, так он еще и новое имя ей придумал! Весь дворец только и говорит о Хюррем. Гюльбахар смотрела на служанок, вволю испытавших на себе ее гнев, а теперь сидевших за вышивкой у ее ног. – Что сказал повелитель? – сердитым голосом спросила она. – Как мы теперь должны называть эту дрянную неверную? – Хюррем, – напомнила одна из служанок. Ответ звучал, как месть. Гюльбахар задумалась. Ей хотелось заплакать навзрыд, но она не стала этого делать, потому что не пристало матери шехзаде Мустафы Хана и Хасеки султана Сулеймана плакать. Она не плакала. Ведь она не хотела, чтобы кто-то говорил, что Гюльбахар Хасеки плачет из-за русской девицы. «Хюррем? Что же делать мне», – мучительно думала она. Разбитое сердце ее обливалось слезами, которых никто не видел. Когда звучал вечерний азан, Хюррем все еще не была готова. Почему так быстро наступил вечер? Весь день прошел в суете. Женщины евнуха, отвечавшего за баню, часами терли ее жесткими кесе, нигде на теле у нее не осталось ни волоска. Вся кожа ее стала, словно кожа младенца. Глядя на себя, она себя не узнавала. Тело у нее горело. В некоторых особо чувствительных местах даже виднелась кровь. Из глаз текли слезы, но она была полна решимости молчать, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать и не взмолиться прекратить пытку. Она безропотно принимала все, что с ней делали. Служанки бесцеремонно вертели ее и так и эдак. Она вела себя так покорно, что Сюмбюль-ага, который в страхе стоял за дверьми хамама, прислушиваясь и ожидая скандала и криков, не выдержал и заглянул в хамам, потому что его насторожила такая тишина. Когда он увидел прекрасное, чистое и светлое, словно хрусталь, тело русской девушки, сидящей в окружении служанок у курне, у него перехватило дух. Дикая русская кошка исчезла, ее место заняла милая приветливая девочка. Она шутила со служанками, звонко хохотала, и смех ее отдавался эхом в куполе хамама. Хюррем даже не заметила показавшееся на мгновение в проеме огромной деревянной двери лицо Сюмбюля-аги. Все ее мысли были только о том, чтобы стать красивой. Сегодня ночью она должна быть очень красивой, самой красивой. Даже если потребуется для этого содрать с нее кожу, то пусть сдирают. Сегодня ночью ее ждет султан Сулейман. Сегодня ночью она станет женщиной и подарит османскому падишаху свою девственность. «Я должна вскружить ему голову, – думала она, – я должна очаровать его. Я не должна стать любовью на одну ночь. Я должна ответить ему всем сердцем, всем, что есть у меня. Правда, я неопытна в любви, но я верю, что небеса помогут мне выглядеть в глазах падишаха невинной, как ангел, и соблазнительной, как гурия». Пока ее обтирали ароматной водой, она твердила про себя сотни, нет, тысячи раз одно и то же: «Меня зовут Хюррем, я Хюррем». Но что значило это имя? У кого она ни спрашивала, ни у кого не могла получить ответа. Когда Сюмбюль-ага вошел в комнату, на нее одевали белую сорочку из китайского шелка. Затвердевшая от холода грудь была прекрасно видна сквозь тонкую ткань. Спереди на сорочке был сделан глубокий вырез до живота, в который была видна прекрасная нежная кожа. Малейшее движение Хюррем было способно свести с ума любого мужчину. Ее длинные рыжие волосы, волнами ниспадавшие с плеч, были расчесаны и уложены гребнями из слоновой кости. На сорочку ей одели кафтан-харбал. На бархатной ткани пурпурного цвета были вышиты серебряными нитями вьющиеся на длинных стеблях цветы. Серебряный пояс от трабзонских ювелиров перехватил тонкую талию. «Я не смогу дышать с этим поясом», – ворчала она. Никто из сбившихся с ног служанок ей даже не ответил. – Если я задохнусь и упаду в обморок перед повелителем, то я вам устрою! – но даже и эта угроза никого не испугала. Под конец Марию и Сетарет-калфа, оттолкнув портних, работниц по ткани и служанок, придирчиво осмотрели девушку. Сетарет не преминула сказать свое всегдашнее: «Машаллах!» Мария долго молчала, а потом только и смогла прошептать: «Ты очень красивая, Александра». И тут же исправилась: «Прости, я хотела сказать Хюррем…» Девушка повернулась и внимательно взглянула на татарку: «Не забывай о Хюррем, – сказала она. – И Османы никогда не забудут Хюррем, и весь мир. Вот увидишь». Она величественно вышла в общий зал, где ее ждал взволнованный Сюмбюль-ага, который причитал: «Ну что вы там возитесь, давайте быстрее! Если мы еще немного задержимся, повелитель нам всем снесет головы с плеч!» Не глядя ни на служанок, благословлявших ее, ни на наложниц, высунувшихся из своих комнат и смотревших ей вслед, она направилась за Сюмбюлем-агой. Она не ответила даже тем наложницам, которые попытались посмеяться: «Куда это в таком виде наша московитка?» Чтобы успокоиться, она всю дорогу твердила про себя: «Куда-куда. Хюррем идет на свидание к султану». Долгий коридор никак не кончался. В конце концов главный евнух остановился перед дверью, рядом с которой несли стражу закованные в доспехи грозные на вид воины с обнаженными мечами. Густые усы, доходившие стражникам до подбородка, на мгновение напомнили Хюррем Тачама Нойона. Правда, у них усы не были такими черными. Один из стражников, сверкнув глазами, медленно приоткрыл тяжелую дверь, а в это время Хюррем подумала: «Интересно, где сейчас мой Тачам?» Она вспомнила, как он перевернул всю ее жизнь, как с ним пережила она самые черные дни и как с ним же начала свое возрождение. Ей стало тоскливо. Почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, она испугалась и тут же взяла себя в руки. «Смотри, не вздумай плакать, – сказала ей одна из собиравших ее женщин. – Если ты заплачешь, то сурьма у тебя на бровях и ресницах потечет. Лицо станет черным, как уголь, а повелитель тебя отошлет». Пока дверь открывалась, Хюррем широко раскрыла глаза, чтобы не плакать. Она увидела еще один коридор, по обеим сторонам которого висели огромные светильники. Хюррем, неслышно ступая, глядя перед собой, как ее и учили, краем глаза заметила, что в стенах коридора сделаны ниши, в тени которых стоят стражники. Хюррем взмолилась, чтобы следующая дверь была последним препятствием на пути к султану. Вдруг неизвестно откуда появилась пожилая женщина. Судя по тому, как Сюмбюль-ага уважительно поклонился и приветствовал ее, она была важной персоной. Женщина вела себя так, словно Хюррем не стояла рядом, однако девушка почувствовала, как краем глаза женщина подробно рассмотрела ее с головы до пят. Сюмбюль-ага тихо прошептал: «Это Дайе Хатун. Кормилица нашего падишаха. Именно она вырастила и воспитала повелителя и до сих пор ему служит. Повелителю она как мать». Хюррем сразу поняла намек. Не дожидаясь, пока Сюмбюль договорит, она почтительно склонилась перед пожилой женщиной. На лице была ее невыразимо прекрасная, полная нежности улыбка. Дайе Хатун ответила на приветствие девушки легким кивком. Не отрывая глаз от глаз Хюррем, она сказала что-то главному евнуху. – Как только ты войдешь в комнату, немедленно упади в ноги повелителю, – прошептал в свою очередь евнух девушке. – Если он скажет тебе встать, ты поднимешься и направишься прямо к его ложу, поцелуешь и приложишь ко лбу одеяло в изножье. – Что? – Поцелуешь и приложишь ко лбу одеяло в изножье. – Зачем? – Делай, как тебе говорят, – сказал Сюмбюль-ага тихо. Дайе Хатун обратилась к Хюррем: – Когда повелитель позволит тебе уйти и сам удалится, сразу не выходи. Сначала придут и разберут постель, заберут простынь и уведут тебя. – Простынь? – Да, простынь. Не задавай вопросов и делай, что говорят. Хюррем снова склонилась перед Дайе Хатун и, улыбнувшись самой любезной своей улыбкой, сказала: «Ни о чем не беспокойтесь. Хюррем не заставит вас краснеть». По знаку женщины стражник открыл дверь. Дайе Хатун удалилась. Сюмбюль-ага многозначительно посмотрел на Хюррем: «Здесь мы расстаемся. Дальше ты идешь одна». От волнения она сделала прямо противоположное тому, чему ее учили. Вместо того чтобы пасть ниц и ожидать, пока Сулейман разрешит ей подняться, она замерла посреди комнаты. Казалось, что стены комнаты окрашены в желтое из-за дрожащего света пламени, горевшего в камине с остроконечным верхом. Горели и светильники перед огромной зеркальной консолью. Свет от очага и светильников отражался в желтых, красных, синих, зеленых и белых изразцах, покрывавших стены, и в стеклах. От янтарного пламени синие и зеленые изразцы иногда приобретали коричневатый оттенок. Поодаль стояла огромная кровать, а перед окном были расположены большой широкий диван и стол, на котором были разбросаны бумаги и карты. На маленьком столике перед диваном стояли кувшин, переливавшийся разными цветами, несколько бутылок и большая чаша с фруктами. Неужели это были покои самого султана Сулеймана, заставлявшего дрожать весь мир? Где же золото, рубины, изумруды, бриллианты? Разве могло быть у правителя, о силе которого слагали легенды, столь простое жилище? Внезапно Хюррем заметила, что в тени рядом с кроватью, не двигаясь, стоит большая темная фигура в огромном тюрбане. «Пресвятая Матерь Божья! – взволнованно подумала Хюррем. – Вот же он!» И она немедленно склонилась в поклоне. «Интересно, раздумывала она, – не рассердился ли он, что я не поклонилась сразу, как вошла. Раз до сих пор ничего не сказал, наверняка рассердился. Сейчас он меня выгонит. Почему он молчит? А если броситься к его ногам и молить о прощении? Ну же, давай, говори. Скажи хоть что-нибудь! Рассердись, закричи на меня, но не молчи. Говори же, черт тебя побери!» Раз уж все было кончено, не было никакого смысла и дальше стоять, согнувшись в три погибели. Хюррем выпрямилась, бормоча: «Может быть, мой повелитель все-таки меня помилует?» Темная величественная фигура в огромном тюрбане даже не шелохнулась. Хюррем продолжила, придав своему голосу самое нежное выражение: «Я простая деревенская девушка. Я впервые оказалась в покоях правителя. Пусть мое невежество извинит моя растерянность. Простите меня». Именно тогда произошло нечто совершенно неожиданное. Огромная темная фигура продолжала хранить молчание, а в это время из-за инкрустированной перламутром ширмы рядом с зеркальной консолью раздалось: «Ну что, похожа моя комната на комнату повелителя? Такой ты ее себе представляла?» – и вышел султан Сулейман. Хюррем совершенно растерялась и только хлопала глазами, глядя на величественную темную тень, продолжавшую грозно стоять у кровати. Сулейман засмеялся и отложил салфетку, которой вытирал руки: «Неужели ты приняла мой кафтан с тюрбаном за меня самого?» Хюррем только и смогла выговорить дрожащим голосом: «Да… то есть нет» – и в это время вспомнила, что не поклонилась падишаху. Бормоча что-то уж совсем сбивчивое, она попыталась исправиться, а Сулейман захохотал еще громче. – Ну ты же видишь, бояться нечего. То, что ты называешь повелителем, это кафтан с тюрбаном. Так что весь почет – им. Хюррем продолжала стоять, согнувшись. Сулейман смотрел на волосы склонившейся перед ним Хюррем, отливавшие алым в свете очага. Линии ее тела угадывались под одеждой. – Подними голову, посмотри мне в глаза, – попросил султан. Он не рассердился! Сулейман на меня не рассердился! Она немедленно подняла голову и посмотрела на молодого человека, стоявшего перед ней. Без тюрбана и кафтана он был совершенно не похож на того падишаха, которого она привыкла видеть. Теперь он не выглядел так пугающе. Он казался даже немножко худым. Без тюрбана он гораздо красивее. У него густые черные брови и большие сверкающие глаза. Молодой падишах продолжал внимательно разглядывать Хюррем. Грудь ее, которую хорошо было видно в глубоком вырезе сорочки, вздымалась. С трудом оторвав взгляд от ее груди, Сулейман залюбовался ее глазами. Он был уже готов потерять голову в глубине этих глаз, как вдруг Хюррем побежала к кровати. – Хюррем, что случилось? Что ты делаешь? Вместо ответа она встала на колени и сделала так, как учила Дайе Хатун: три раза поцеловала и приложила ко лбу атласное одеяло. Падишах подошел к ней и, протянув руку, поднял ее: «Как я погляжу, матушка Дайе и тебя этому обучила? Так повелось во времена наших отцов, и так и должно продолжаться. Если женщина не поцелует одеяло мужчины, то изобилия этому ложу не будет». Не выпуская руки, Сулейман повел ее к седиру перед окном. Как это он сказал? Изобилие ложа? Или ей только так показалось? Падишах намекал на то, что на этом ложе будут зачаты их дети? – А повелитель в это не верит? – На все воля Аллаха. Как он решит, так и произойдет. Он проявил к нам милость и даровал шехзаде Махмуда, а потом забрал его у нас. Никто не смог его спасти – ни моя сила, ни искусство лекарей. Поэтому если будет Аллаху угодно благословить своих рабов потомством, то он благословит, а если нет, то нет. Так что судьба никак не связана с обычаем целовать одеяло. – Я очень расстроилась, узнав о смерти шехзаде. Да дарует Аллах повелителю долгих лет жизни. И все-таки у вас есть еще один сын. – Благодарение Аллаху, мой шехзаде Мустафа с каждым днем растет и становится все сильнее. Храни его Аллах, да продлятся дни его долго. – Я молюсь, чтобы все было так, как желает повелитель. Хюррем пыталась не очень много говорить, но ей это очень плохо удавалось. Ей давно хотелось задать один вопрос, и она даже знала на него ответ, но сдержаться она не могла. Падишах довольно скоро заметил ее нетерпение. – Наша хохотушка хочет что-то нам сказать? – Да простит мой султан мне мое невежество. Пусть он помнит, что перед ним простая деревенская девушка. Да простит мне Аллах мою дерзость, но после вас… как сказать… шехзаде? Сулейман все понял. – Ты хочешь спросить о том, кто возглавит Османскую империю после меня? Но ответ на этот вопрос заранее известен. Наш наследник – шехзаде Мустафа Хан. Правда, ему еще только шесть лет. Он помолчал и засмеялся: – Неужели мы так быстро надоели Хюррем Ханым, что она уже ищет нам наследника престола? Говоря это, Сулейман вдруг понял, что он впервые шутит после смерти шехзаде Махмуда. У Хюррем отлегло от сердца – она не разгневала султана Сулеймана неподобающим вопросом. Но падишах все равно заметил испуганное выражение в ее глазах. – Успокойся. Падишах остался там, – и он указал на тюрбан с кафтаном, перед которыми недавно почтительно склонилась Хюррем. – У тебя еще есть вопросы? – Да. – Тогда спрашивай. – Почему вы изменили мне имя? – Как тебя звали, Руслана, и еще… Как-то на А… – Александра, – перебила его Хюррем. – Александра-Анастасия Лисовская. В ее голосе слышалась легкая обида. – Да, именно так. Оба имени тебе не подходили. – А что значит – Хюррем? Я ведь не знаю. – А почему ты тогда не спросила? Девушка, смутившись, опустила голову: – Ну мне было неловко. Увидев вас, я так заволновалась, что обо всем забыла. – Ты такая красивая… У тебя такие красивые глаза… У тебя такая красивая улыбка, что, когда ты улыбаешься, кажется, что восходит солнце. Мне захотелось, чтобы у тебя было именно такое имя. Чтобы оно рассказывало обо всей твоей красоте. Чтобы завидовало даже солнце. Неужели она не ослышалась? Неужели все это говорит ей сам султан Сулейман? – Наш повелитель оказывает большую милость своей покорной рабыне, но он так и не сказал, что все-таки значит Хюррем. – Вот эта улыбка, – продолжал Сулейман. – Вот улыбка, от которой я теряю голову. Хюррем означает именно это. Хюррем означает – красивая, улыбчивая, с прекрасными глазами. Это имя означает и все вместе, и каждое по отдельности. Падишах склонился над столиком. Из бутылки с узким горлышком он налил какую-то красную жидкость в хрустальный стаканчик, сверкавший, как тысячи звезд, когда на него падал свет. Затем поднял стаканчик и посмотрел через него на огонь. А Хюррем наблюдала за тем, как в свете пламени соединяется блеск хрусталя с красным цветом жидкости. «Родос, – произнес Сулейман, протягивая стаканчик Хюррем. – Вино, которое производят на Родосе, считается лучшим в мире». Хюррем взволнованно вскочила. Сам великий падишах прислуживает ей, а она сидит себе на диване и мечтательно смотрит на него! Разве такое возможно?! Сулейман, увидев, как заволновалась девушка, спросил: «Ты что, боишься вина, моя красавица?» – Я ничего не боюсь! – В самом деле? И меня тоже? – А зачем мне вас бояться? Вы даже не рассердились на мой вопрос. – А тогда чего ты так разволновалась? Хюррем смущенно и виновато посмотрела на Сулеймана. – Пока я здесь сижу, мой повелитель наливает мне. Если мой повелитель позволит, то пусть его покорная раба прислуживает. Султан Сулейман был очень доволен ответом. Он сел на седир, поджав одну ногу. Хюррем, наливая вино во второй стаканчик, чувствовала на себе взгляд падишаха. Она изо всех сил старалась не разлить от волнения вино, но руки все равно дрожали. Затем она подошла к седиру и с поклоном протянула стаканчик Сулейману. Вновь Сулейман, не удержавшись, посмотрел на ее прекрасную грудь, видневшуюся в разрезе сорочки, Хюррем поймала его взгляд, и лицо ее вспыхнуло, ему стало неловко. Улыбнувшись, он взял стаканчик. – А ты что не пьешь? – Я никогда раньше не пила. – А попробовать не хочешь? – Неужели мой господин желает видеть свою рабу Хюррем опьяненной? Падишах предпочел сделать вид, что не понял ее намека. – Я только хотел, чтобы ты попробовала родосское вино. Очень редкое, очень хорошее. Лучшее вино в мире. – Даже если мой падишах своими собственными руками нальет в этот стаканчик яд, то Хюррем все равно выпьет. Она с трудом сделала маленький глоток и тут же ощутила, как жидкость теплой волной согрела ее горло, оставляя во рту терпкий вкус. Не отрывая взгляд от Хюррем, Сулейман тоже сделал глоток. – И как, тебе понравилось? – Мне показалось, что меня обожгло огнем, – ответила Хюррем, пытаясь сдержать кашель. Но потом все-таки закашлялась. Сулейман довольно засмеялся: «Вся тайна вина в этом тепле. Оно и согревает, и дразнит». Хюррем не могла понять, почему у нее внезапно закружилась голова. Конечно, она пила вино впервые в жизни, но невозможно же потерять голову от маленького стаканчика? А может быть, голова у нее закружилась от волнения, от радости, от страсти? Почему у нее так пересохли губы? Сулейман взял из чаши огромное красное яблоко и протянул его Хюррем. Когда девушка потянулась было за яблоком, падишах убрал ее руку и поднес плод к алым полным губам Хюррем. Когда яблоко коснулось ее губ, Хюррем охватила сладкая дрожь. Тело ее пылало. Она смущенно откусила маленький кусочек. Их глаза встретились. Они долго смотрели друг на друга. Сулейман, глядя на эти прекрасные глаза, пытался про себя сложить слова в рифму и составить стихотворный бейт. А Хюррем искала в глазах человека, которому предстояло стать ее первым мужчиной, свет любви. И в самом деле, когда же все произойдет? Кто сделает первый шаг? Может быть, падишах ждет, что она? Может быть, таков обычай? Екатерина об этом ничего не говорила. Вовсе не трудно быть недавно знакомыми, но вот неопытность в любовных делах очень мешала. Хюррем не любила это ощущение беспомощности, а неопытность не оставляла ей выхода. Она сделала еще глоток вина. На этот раз довольно большой. А за ним, не отрывая взгляда от глаз Сулеймана, еще глоток… – Постой, постой. Не надо так торопиться. – Почему? Разве господин не хочет видеть меня опьяненной? Падишах расхохотался. – Нет, не хочет. Потому что он хочет услышать тот прекрасный голос, которому завидуют все соловьи мира. – Но мне не на чем играть, – улыбнулась Хюррем. Сулейман встал, ненадолго исчез за перламутровой ширмой и через несколько мгновений вернулся с маленьким сазом. Хюррем обрадовалась, как ребенок, совсем забыв о том, что находится перед падишахом. – Я очень рад, что тебе понравилось. Теперь это твое. Хюррем осторожно взяла саз, который протягивал ей падишах, словно боясь сломать его тонкий гриф, и тихонько сказала: «Благодарю вас, повелитель». – Ну теперь Хюррем есть на чем играть, так что мы ждем песню. Она была так благодарна за подарок, что хотела поклониться ему в ноги, но Сулейман удержал ее и прижал хрупкое тело девушки к своей груди. – Как ты думаешь, Хюррем Ханым, почему ты нам понравилась? Только тем, что ты веселая? Только своей красотой? Девушка, не ответив, лишь сильнее прижалась к Сулейману и положила голову ему на грудь, а молодой падишах наслаждался ароматом ее волос. – Есть еще одна такая же важная причина, из-за которой ты нам понравилась. У тебя гордый и непокорный нрав, ты всегда высоко держишь голову. – С того дня, как я здесь, я давно забыла, что такое высоко держать голову. Когда мы встретились в первый раз, я видела только ваши туфли, а не ваше лицо, из-за того что стояла в поклоне, – прошептала Хюррем. – Ты, как далекие неприступные вершины заснеженных гор. Ведь неприступные вершины никогда не склоняют голов, – тихо сказал он, взял девушку указательным пальцем за подбородок, поднял ее голову и посмотрел ей в глаза: – Ну что, Хюррем Ханым, сыграй и спой мне, пусть весь дворец тебя слушает. – Какую мой повелитель хотел бы песню? – Ну… пусть будет какая-нибудь про любовь. Голос Хюррем полился по дворцу. Все раскрыли окна, приоткрыли двери, чтобы слышать ее. Наглухо закрыты были окна у одной лишь Гюльбахар. Будь в ее силах, черкешенка возвела бы высокие стены, лишь бы никогда не слышать этого голоса и не видеть ту, кому он принадлежал. Этот голос обжигал ее. Она пыталась заткнуть уши руками, но ничего не помогало. Голос проклятой московитки, которая украла ее мужчину, отца ее сына, не замолкал ни на мгновение. Хюррем пела очень долго, Сулейман слушал ее очень внимательно, изредка глотая вино. Через некоторое время он встал, погасил светильники во всей комнате. Сейчас комнату освещало только пламя островерхого камина, от которого вместе с треском дров разносился вокруг приятный аромат. Он медленно подошел к Хюррем, нежно взял из ее рук саз, отложил в сторону и притянул девушку к себе. – Благодарю тебя, моя красавица… Я знаю, что заставил тебя вспомнить прошлое и страдать, но, когда ты поешь, я обретаю покой. Он не дал ей ничего сказать. Взял девушку на руки… у обоих участилось дыхание. Губы их встретились. Долгие жаркие поцелуи заставляли обоих задыхаться. А потом снова и снова… Когда волна страсти захватила их, падишах, заключив свою наложницу в объятия, увлек ее на постель. «О мой господин! О мой господин!» – лепетала девушка, пока он покрывал ее губы поцелуями.