Великолепный век. По другому.

Хюррем порхала, как на крыльях. Ей казалось, что перед ней раскрылась какая-то дверь и она вошла в новый сияющий мир. Ее тело все еще пылало от страсти при воспоминаниях о его ласках и поцелуях. «Пресвятая Дева Мария! – думала она. – Прости мне мой грех. Сулейман не верит в Иисуса Христа, но я сознаюсь в своем грехе. Я всего-навсего простая девушка, но в его руках я познала, что такое наслаждение. В его руках я таю, как воск, и горю, как свеча». Когда губы Сулеймана целовали ее шею, Хюррем казалось, что кожу ее обжигает огнем. Колючая борода и усы падишаха кололи ей лицо. Его дыхание пылало жарче огня. Иногда он нежно прикусывал мочки ее ушей. Внезапно она вспомнила советы Екатерины: «Не сдерживайся, говори все, что хочется. Говори, стони, бормочи, умоляй, но не вздумай молчать. Мужчины любят женщин, которые днем молчат, а ночью говорят». Но Хюррем, даже если бы и захотела, не смогла бы молчать. Вначале она бормотала: «О наш повелитель, о наш повелитель!» Но ее женская интуиция говорила ей, что удовольствие, которое она получала от животной страсти, наружу должно вырываться только в самой изящной форме. Из губ ее полились легкие стоны. Хюррем отдалась потоку собственных чувств. Она тоже стала отвечать на поцелуи и объятия Сулеймана. На ее губах от легких его укусов появились капельки крови. Это распалило ее еще больше. Тело ее натянулось, словно лук. Она крепко обняла его. Он начал целовать ей грудь, и тут она не выдержала. Теперь она, не останавливаясь, стонала: «О мой господин, господин, господин…» Водоворот наслаждения захватил ее. В тот момент Хюррем решила обо всем забыть. Теперь будь что будет. Теперь не было больше ни султана, ни его наложницы. Были мужчина Сулейман и Хюррем – женщина. Только и всего. И между ними происходило все, что должно происходить между мужчиной и женщиной. В постели не было места ни правилам, ни обычаям. Теперь нужно было следовать не им, а внутреннему голосу. Теперь нужно было идти только за своей страстью, куда бы она ни привела. В тот миг она отбросила все запреты… Внезапно буря стихла. Оба лежали рядом, глубоко и медленно дыша. Сулейман поднялся и глотнул вина. Дал выпить глоток Хюррем. «Так вот что такое страсть», – думала Хюррем. Ей казалось, что она совершила прогулку по звездам. Вот что такое страсть. До сих пор она не знала, что ее тело способно на такой ураган чувств. Каждой клеточкой его она по капле впитывала наслаждение, охватившее все ее существо, все ее сознание. Она нашла своими губами губы Сулеймана… Что происходило потом, она не помнила. Всю ночь Хюррем была в объятиях Сулеймана. Нет, нет, не в объятиях, а на облаках. Среди звезд. Она не помнила, сколько раз за ночь поднималась буря удовольствий. Она и не считала. Когда светало, они все еще любили друг друга. Молодой мужчина все никак не мог насытиться этим юным жарким телом, и Хюррем сводила его с ума своей смелостью и страстью, скрывавшимися за ее неопытностью. С последней волной любви падишах устало рухнул рядом с ней. Хюррем тоже была без сил. Они были так утомлены, что она с трудом натянула на их влажные от страсти тела шелковую простыню. Прежде чем провалиться в сон, она потрогала себя. Кровь. Маленькая деревенская девочка, появившаяся на свет Александрой-Анастасией Лисовской, стала женщиной по имени Хюррем, и женщиной стала в объятиях султана Сулеймана. Наконец Хюррем позволила себе дать волю своим чувствам. Гладя по волосам мужчину, спавшего рядом с ней лицом вниз, она беззвучно плакала, не зная почему. Может быть, от радости или, может быть, от страха. Единственное, что она точно знала, – теперь она женщина падишаха. А если ее судьба будет такой же, как судьба Екатерины? Если Сулейман после страстного свидания позабудет о ней и оставит стареть в гареме? – Нет, я не позволю этому произойти, – пробормотала Хюррем. – Я не позволю ему забыть меня. Хюррем пребывала между сном и явью. Султан Сулейман тоже временами проваливался в сон, а временами пробуждался и счастливо улыбался, замечая, что пальцы Хюррем гладят его по волосам. Молодой падишах не помнил, чтобы кто-то из наложниц прежде дарил ему такое удовольствие. Хотя у девушки все было в первый раз, ее смелость поразила Сулеймана. Как она так могла? Она показывала все, что чувствовала, говорила все, что хочет. Ее голос, ее шепот, ее стоны, ее крики свели его с ума. Сулейман внезапно заметил, что он постоянно сравнивает Хюррем с Гюльбахар. Его напугало это незнакомое чувство. Он еще ни разу ни одну наложницу не сравнивал с матерью своего сына. Что же сейчас такое происходило? Еще одна деталь изумляла султана Сулеймана. Прежде он всегда испытывал чувство вины за то, что провел ночь с другой женщиной, а не с матерью своего сына. Но сейчас он никакой вины не испытывал. Это было странно. «Ну-ка вставай, вставай немедленно! Вставай и отправляйся к себе с Сюмбюлем-агой». Хюррем, открыв глаза, увидела перед собой Дайе Хатун. Сулеймана не было. Служанки уже убирали комнату. Дайе Хатун потянула атласное одеяло, в это время Хюррем торопливо пыталась отыскать свою сорочку. Ей стало стыдно. Ей не хотелось, чтобы женщина видела ее обнаженной. Между тем волнение ее было напрасным. Одна из служанок подала ей сорочку, прежде чем одеяло открыло ее наготу. Хюррем умирала от голода. Она взяла из чаши яблоко и подошла к островерхому камину, а в это время Дайе Хатун продолжала давать указания служанкам: «Быстрее, поднимайте одеяло! Снимайте простынь и заверните ее в красную ткань, отправьте Валиде Султан, чтобы она поняла, что это от Хюррем Кадын». Женщина многозначительно рассматривала Хюррем. Сказанное ею означало следующее: я видела простыню, девушка оказалась чистой, девушка из Московии стала женщиной в покоях повелителя. «А ты, моя дорогая, поторапливайся, – сказала она Хюррем. – Сегодня у тебя много дел. Сначала ты пойдешь в хамам. А потом тебя переселят». Внимательно наблюдая за тем, как кладут в сверток окровавленную простыню, Дайе Хатун пробормотала: «А, хочу тебе сказать, девушка, но только ты от меня ничего не слышала. По милости нашего повелителя тебе теперь будут платить жалованье». – Жалованье? – Да, таков обычай. – Падишах платит жалованье каждой девушке, которая побывала у него в покоях? – спросила Хюррем. Краска бросилась в лицо пожилой женщине. «О Аллах всемогущий! – прорычала она. – Ты, Хюррем Кадын, только из-за своего невежества можешь задавать такие неприличные вопросы. Наш падишах проявляет свою милость к тому, к кому захочет». На лице ее появилось насмешливое выражение: «Хочешь, я тебе еще что-то скажу? Если даже повелитель решит проявить милость к каждой, кто побывала в этой комнате, казна все равно останется наполнена до краев». Дайе Хатун закашлялась со смехом, но Хюррем не понравились ее слова. Значит, через эту постель прошло много женщин, а она всего лишь одна из них. Стиснув зубы, она пробормотала: «Но я буду последней!» – Что, кадын, ты сказала? Я не расслышала. Хюррем уже направилась к двери. Сюмбюль-ага ждал ее. Лицо его расплылось в улыбке. Его помощник Джафер скромно стоял рядом. «Твои вещи уже перенесли, – сказал Сюмбюль. А потом многозначительно добавил: – Посмотрим, понравятся ли тебе твои новые покои. В одном конце коридора будешь жить ты, а в другом конце – покои Гюльбахар Хатун». Хюррем все очень понравилось. Ее новые покои представляли собой четыре соединенных комнаты, одна из которых была больше остальных. Одно из окон в эркере выходило в розовый сад, а второе смотрело на море. На острове виднелась белая башенка, похожая на невесту в фате. На пороге Хюррем встретили Мария и Сетарет-калфа со слезами радости на глазах. Перед дверью стояли еще две девушки. Одна была чернокожей, вторая белой. Чернокожую звали Камер, белую Эмине. А еще был Джафер. Мальчишку теперь отдали в распоряжение Хюррем Ханым. Его белоснежные, как жемчуг, зубы ярко сверкали на черном, как смоль, лице. Мытье в бане прошло весело. Этот обычай называли «мытье невесты». Так почему-то называли обряд мытья наложницы, после того как она проводит ночь в покоях повелителя. Обычно в этот день утром в бане мылась Гюльбахар Хасеки, но в то утро Хасеки Султан в баню не пожаловала. Гюльбахар сидела у себя в покоях и думала о том, что если пойдет в баню, то тем самым покажет, что одобряет появление соперницы. Она никогда бы не согласилась на такое даже под угрозой смерти. У нее не было сил слушать смех этой русской неверной. Хюррем порхала от счастья. Она была очень рада, что Хасеки не появилась. Ей вовсе не хотелось видеть высокомерные взгляды этой женщины после такой сказочной ночи. То, что Гюльбахар не пришла, было хорошим знаком. Значит, та ее ревновала. Ясно было, что теперь она считает Хюррем своей соперницей. «Самое странное, – думала Хюррем, – что я после вчерашней ночи ее не считаю своей соперницей». В дверях хамама маленькую семью Хюррем, состоявшую теперь из Марии, Сетарет-калфы, Камер и Эмине, встретил Джафер. Сетарет-калфа вновь помчалась сообщить гарему новости. Голос ее звенел эхом в куполе бани Голова Хюррем кружилась. Она старалась собрать все свои силы, чтобы томление прошедшей ночи не помешало ей отдаться новому урагану страсти. И в то же время молила Деву Марию, чтобы Божия Матерь защитила ее от ревнивых взглядов и мыслей других обитательниц гарема. В бане Хюррем видела Екатерину, та смотрела на нее, но в глазах ее уже не было прежнего тепла – в них были лишь зависть и злость. Увидев ее глаза, Хюррем растерялась. Она помахала было рукой, но та даже не ответила. Екатерина сама провела ночь с падишахом, но была позабыта, а сейчас ей оставалось лишь ждать того дня, когда ее выдадут замуж за какого-нибудь противного богатого старика и отошлют из дворца. Кто знал, вдруг Хюррем ожидало то же самое? Но падишах даровал ей собственные покои, да и к тому же прямо под носом у Гюльбахар Хасеки. «Значит, эта деревенщина, научившись у меня некоторым вещам, так запросто смогла покорить самого султана Сулеймана? – думала Екатерина. – Видимо, смогла, это очевидно». Очевидное стало явным, когда Сюмбюль-ага официально объявил: «Сегодня вечером наш повелитель ждет Хюррем Ханым!» Хюррем нарядилась, как царица. На ней были одежды красного цвета. Девушка напоминала цветущий сад. Ее волосы были заплетены и собраны с двух сторон. Весь день она кусала и без того искусанные прошлой ночью губы, чтобы сделать их ярко-красными. Сулейман предпочел встретить ее за роскошно накрытым столом. Переступив порог и войдя в покои, она собралась поклониться, но в последний момент передумала. Ей вспомнились слова падишаха: «У тебя гордый и непокорный нрав, ты всегда высоко держишь голову. Ты, как далекие неприступные вершины заснеженных гор. Ведь неприступные вершины никогда не склоняют голову». Хюррем именно так и поступила: увидев султана, не поклонилась ему. Султан, встав, встретил Хюррем и взял ее за руку. Они страстно обнялись, словно бы знали друг друга тысячу лет и еще тысячу лет были в разлуке. Хюррем покорно позволила падишаху себя увлечь. Их губы встретились, и она сказала только: «О мой султан!» После долго длившегося, пока у них не кончилось дыхание, поцелуя Сулейман сказал: «Если мы с тобой продолжим, то, думаю, сегодня вечером останемся голодными». – Мне достаточно любви моего господина. – А что, Хюррем не знает, как меня зовут? Хюррем внимательно посмотрела в глаза падишаха: «Знаю». – Здесь нет ни падишаха, ни господина. Есть только ты и я. Есть только мы вдвоем. Тебя зовут Хюррем, а меня? – Солеман. – Что ты сказала? Что? Повтори. – Солеман. Хюррем знала, что наложницам нельзя произносить имя падишаха. Смутившись, она смотрела перед собой, а в это время падишах, хохоча, передразнивал ее: «Солеман, Солеман». – Вчера ночью я слышал что-то подобное, но я был в таком состоянии, что решил, что мне послышалось, – за словами падишаха последовал новый приступ смеха. – Но я же не смеюсь над тем, как вы говорите, – внезапно обиделась Хюррем. – А вы ведь делаете много ошибок. – В самом деле? У меня много ошибок? Хюррем надула губки: «Да, много». – Например? – Например, вы говорите: «Я любить ты». – Да, я так говорю. И где здесь ошибка? – Надо говорить не «я любить ты», а «я люблю тебя». Падишах на мгновение нахмурился, но Хюррем постаралась тут же перевести все в шутку: «Султан Солеман моя господин», – прощебетала она. Лицо повелителя вновь засветилось весельем. – Сулейман любить Хюррем. Губы их вновь встретились. Той ночью допоздна из покоев падишаха доносился веселый смех. Сулейман пил вино из рук Хюррем, которая пробовала самые редкие яства из рук султана, и хохотала, глотая родосское вино. Хафза Султан уже две ночи подряд отправляла к покоям повелителя служанок, с тем, чтобы они узнали, как идут дела, и служанки докладывали Валиде Султан, что падишах впервые веселится после смерти шехзаде Махмуда. Пожилая женщина была очень рада. Наконец свершилось. Этого нового счастья она давно желала и искала для своего сына. Новое счастье всегда добавляет человеку жизненных сил, и уж особенно оно нужно повелителю мира, который командует большой армией. Прошло немного времени, и песни Хюррем полились по коридорам и переходам гарема. На этот раз все слышали, как падишах неуверенно пытается ей подпевать. Постепенно погасли все лампы, были унесены все фонари, разошлись все слуги. Тишина дошла и до покоев повелителя великих Османов. Внутри был слышен лишь шепот влюбленных. – Я Сулеймана люблю. – Моя Хюррем заставляет Сулеймана взлетать до небес. – Сулейман мой, только мой. Верно? Счастливый и веселый падишах кивнул, словно бы говоря: «Верно». И той ночью, и следующей Хюррем отдыхала после любви в объятиях султана. Всякий раз, просыпаясь, она проверяла: «Рядом ли Сулейман? Да, рядом! Он мой, только мой». Но на пятую ночь она поняла, что это не так. На пятую ночь султан Сулейман ее не позвал. На шестую тоже. И на седьмую… Хюррем рыдала у себя в покоях, думая, что все кончено: «Он забыл меня, как Екатерину». От любви у нее так закружилась голова, что Хюррем даже не заметила – в коридорах гарема происходит какая-то суматоха. Султан Сулейман постоянно собирался в Диване с главным визирем Пири-пашой и другими визирями. А большую часть времени он проводил со своим закадычным другом со времен Манисы, главным сокольничим Ибрагимом, в разговорах над картами. Ибрагим занимал в государстве второе место после султана Сулеймана. Он был настолько влиятелен и силен, что на заседаниях Дивана и в прочее время всегда находился рядом с султаном к ярости визирей, ожидавших назначения на очередную важную должность в очереди, а также прочих сплетников, которые говорили: «Хвала Аллаху, стали мы свидетелями, как Османская империя управляется двумя султанами». В гареме поговаривали, что падишах ездил к Золотому Рогу. По ночам он поднимался на галеры, разговаривал с матросами. Но Хюррем, погруженная в свои страдания, не слышала разговоры о том, что повелитель инспектирует свой флот. А между тем Стамбул кипел. Посол Венецианской республики Марко Кетто писал донесение своему правительству: «Здесь что-то готовится. Кажется, молодой султан Сулейман готовится к новому военному походу. Боюсь, что после несчастья, постигшего весь христианский мир в лице Белграда, его ожидает новый тюркский вихрь». Но куда должно было отправиться это войско? Золотой Рог кишел судами всех видов и размеров, причалы были забиты галерами, ботами и галеонами. Марко Кетто отправил в город соглядатаев, но разузнать ничего не сумел. В Стамбуле что-то зрело, но все держали рот на замке. Он выехал из посольского дворца в Галате, из окна кареты внимательно рассмотрел все от мала до велика суда османского флота, выстроившиеся лесом мачт в Золотом Роге. Смешавшись с толпой, он попробовал прислушаться к разговорам. Именно в тот раз Марко Кетто услышал в толпе сплетню о том, что сердце падишаха похитила какая-то русская девушка. Но любовные приключения Сулеймана были ему совершенно неинтересны. Как посол морской державы, он хотел знать, куда отправятся эти суда. Ему непременно нужно было узнать об этом. Хюррем не было никакого дела до всей этой суматохи, сводившей с ума венецианского посла. Ее глаза опухли от слез. Мерзука и другие служанки пытались ее успокоить, рассказывая в утешение о том, что готовится сейчас в Золотом Роге, но Хюррем, шмыгая носом, лишь пожимала плечами. «Какое мне дело, – говорила она, – мне нужен повелитель». Что ей делать, как напомнить о себе? Этот вопрос, как назойливая муха, не давал ей покоя. Однажды вечером, после азана, Хюррем нашла ответ. Проходя мимо мангала, стоявшего посреди большой комнаты, она сделала вид, что ей плохо, и упала. Падая, она успела перевернуть мангал. От раскаленных углей затлели и дорожки, и ковер, а она лежала и молилась: «Матерь Божья, помоги мне». Ковер быстро занялся пламенем. Огонь, извиваясь, как змея, перескочил на шелковую тахту, затем на занавески. Разгоравшееся пламя постепенно приближалось к тому месту, где она лежала. Раздался крик Джафера: «Пожар!» Вслед закричала Сетарет-калфа: «Горим! На помощь! Хюррем Ханым в огне!» Пламя уже подбиралось к платью Хюррем. Джафер подбежал к ней, Хюррем сделала вид, что пришла в себя, и с ужасом закричала, словно бы только сейчас увидела огонь вокруг. Джафер вытащил ее из огня на руках. Пока гаремные слуги носились, пытаясь погасить пламя, Хюррем Ханым брызгали в лицо водой, стараясь привести ее в чувство. Едва очнувшись, она сказала: «Лучше бы вы меня оставили. Лучше бы вы оставили душу, которая и так сгорает от любовных страданий, пусть бы она сгорела в огне и покинула этот мир». В гареме не смолкали сплетни. Событие обсуждали все. Кто-то клялся: «Девушка сама себя подожгла», и отчасти это было правдой, а другие не соглашались: «Ну что вы, у нее подол платья попал в огонь!» Некоторые поговаривали, что пожар устроила сама Гюльбахар Хасеки Султан, и за этими разговорами произошедшее постепенно стиралось из памяти обитателей гарема. Османский дворец, много раз переживавший пожары, на этот раз не пострадал. Огонь быстро погасили. Правда, в гареме сильно пахло гарью. Несмотря на то что стояла зима и дул холодный ветер, пришлось отворить настежь все окна и двери, чтобы проветрить покои. Но пожар в душе Хюррем продолжался. Несмотря на то что с момента происшествия, поднявшего на ноги весь гарем, прошло уже десять дней, от падишаха вестей не было. Иногда появлялся Сюмбюль-ага и сообщал, что повелитель проводит время в особняке у главного сокольничего Ибрагима-аги. Кто этот Ибрагим-ага? Что в нем такого, что Сулейман тратит все время на этого несчастного, хотя она его так любит и ждет? – Значит, если бы Хюррем погибла в огне, даже это не напомнило бы повелителю о ее существовании? – терзала она себя. Тем временем наложницы уже начали над ней посмеиваться. Стараясь разозлить ее, они громко перекрикивались: – Сколько уже дней прошло, девочки? С другой стороны общего зала летел ответ: – Кажется, пять или десять. – Да уже целый год! – Ой да ладно, это тебе каждая ночь годом кажется. – Кто тебя согревает по ночам, девушка? Кто подбрасывает тебе дров? Ответ не заставлял себя ждать: «Мне хватает огня моей любви. Видишь, от моей страсти уже пожары начинаются». За такими разговорами следовал хохот, а за ним – гневные окрики Сетарет-калфы: «Ну-ка замолчите, немедленно займитесь работой!» Иногда следом вмешивался и Джафер. Голос у него был высокий, как у женщины, однако в противоположность голосу он был рослым и широким в плечах, а грозный взгляд огромных глаз мог испугать кого угодно. Завидев Джафера, наложницы, до того смеявшиеся над его госпожой, мгновенно разбегались. Даже Екатерина, которая с завистью косилась на Хюррем в «бане невесты», начала теперь смотреть на нее по-другому. Всякий раз, завидев Хюррем, она улыбалась, словно хотела сказать: «Ну вот, и про тебя забыли, как и про меня. Не расстраивайся, моя дорогая, подожди, он еще тебя найдет. Нужно подождать». То, что Сулейман уже много дней не спрашивал о Хюррем, вызвало большую радость в покоях Гюльбахар Хасеки. Вместе с ней радовались и ее служанки, избежавшие на сей раз гнева и розг. Их госпожа стала прежней. Теперь Гюльбахар, как и раньше, просыпалась рано, одевалась с помощью нескольких служанок, а затем отправлялась гулять в розовый сад. Теперь она снова часто смеялась и даже иногда делала служанкам подарки. К ней вернулся ее прежний аппетит. Все произошло именно так, как она ожидала, и так, как ей хотелось. Сулейман сорвал московитскую розу, насладился ее ароматом и выбросил. Правда, он все еще не спрашивал и о самой Гюльбахар, но теперь ее это не тревожило. Было ясно, что падишах очень занят, как всегда, когда готовился к походу. Где это видано, чтобы перед самой войной падишахи забывали о своих воинах и пашах и бегали к женской юбке? На одиннадцатый день Гюльбахар посетила покои Хафзы Султан: «Мы решили узнать, как поживает наша матушка». Пожилая женщина знала, какие чувства заставили Гюльбахар прийти к ней, но ничего не сказала. Она встретила мать своего единственного внука приветливо. Она даже сделала вид, что не видит в глазах Гюльбахар злорадства: «Ну, что? Твой сын взял московитскую неверную, а затем бросил». Она любезно встретила Хасеки и сделала вид, что не слышит никаких намеков в ее вопросе: «Ну как вы, матушка, теперь вы счастливы?» Обе женщины сели бок о бок и за вышивкой обсудили, что, наверное, грядет новый военный поход. Валиде Султан сказала: «Давно мы не видели нашего сына, уже тоскуем по нему», а Гюльбахар не упустила возможности добавить: «Так кто же по нему не тоскует, матушка». Пожилая женщина говорила себе: «Не обращай внимания», но затем решила поставить на место Гюльбахар, которая совсем забылась от ревности. Она внимательно посмотрела в глаза матери своего внука и сказала: «Тоска очень тяжела, Гюльбахар. Ты знаешь это лучше всех. Смотри, вот уже несколько месяцев, как ты не видела падишаха». Хасеки Султан показалось, будто в ее грудь вонзили острый нож. «Ах ты, старая ведьма, – подумала она. – Но когда-нибудь ты сдохнешь, а я останусь. Мой Мустафа взойдет на престол, и Гюльбахар, которая месяцами сидела за закрытой дверью, станет Валиде Султан». Гюльбахар вихрем вылетела из покоев Валиде Султан. Этот вихрь ударил по служанкам, ожидавшим ее у дверей и коротающим время за болтовней. Хасеки пронеслась перед ними, яростно топая каблуками, и крикнула: «Чего стоите, дуры?» В ярости она влетела к себе в покои и, увидев, что одна из служанок заснула на диване, бросилась на нее с розгой. Долго кричала она на своих служанок, которые совершенно не понимали, почему их прекрасная госпожа вновь в гневе. Гюльбахар с трудом успокоилась. Старая ведьма в лицо сказала ей, что Сулейман больше не хочет ее видеть. Правда была ясна как день. Теперь простых утешений недостаточно. Теперь нужно избавиться от московитской неверной, только это ее бы успокоило. Как бы то ни было, падишах должен вернуться к матери своего единственного сына. Но события развивались не так, как ожидала Гюльбахар. Спустя четырнадцать длинных ночей после последнего свидания султан Сулейман вновь пригласил Хюррем. А Хюррем, услышав об этом, совершенно не обрадовалась, к изумлению окружающих. Она тихо ждала, пока служанки соберут ее к вечеру. Она даже не обратила внимание на то, как Камер, причесывая, больно дернула ее за волосы. Хюррем была погружена в раздумья. «Я никому не позволю меня использовать и бросить, – говорила она самой себе. – Я не Екатерина, никто не смеет меня бросать, никто, даже падишах!» Она все время твердила это про себя все прошедшие четырнадцать бессонных ночей. Она не замечала того, что происходит вокруг, не слышала, о чем говорят. Ей не хотелось ни есть, ни пить, не хотелось вставать с постели. Когда Мария протягивала ей подаренный падишахом саз и просила поиграть, она бессмысленно смотрела на подругу. Что теперь играть, о чем теперь петь? Кому теперь играть, кто будет слушать ее песни? И Мария, и Сетарет, и даже сам Сюмбюль-ага настойчиво просили ее отправить хотя бы раз падишаху записку: «Позови меня, я скучаю по тебе», но она не стала ничего отправлять. С какой стати она будет упрашивать? Ведь она, как далекие неприступные вершины заснеженных гор. Разве Сулейман не сказал, что она нравится ему этим? А что произошло сейчас? Она никак не могла понять. Что она такого сделала, что повелитель внезапно отдалился от нее? К тому же без всякого объяснения, ничего не сказав. Может быть, он рассердился, что она смеялась над тем, как он говорит по-русски? Но совершенно непохоже, чтобы это его сердило. К тому же он смеялся. И разве не он сказал: «Моя Хюррем заставляет Сулеймана взлетать до небес»? Тогда почему же сейчас он покинул Хюррем, которая заставляла его летать до небес? Как мог он опозорить ее на весь гарем? Что поделаешь, – говорила она себе. – Он – султан Сулейман, а она – Хюррем, дочь лугов и степей, рек и гор». Хюррем была обижена, очень обижена. Внезапно пришло понимание, что в этом огромном дворце она на самом деле никто. Зачем Сулейман звал ее именно сейчас, когда все ее мечты развеялись? Снова для того, чтобы получить удовольствие и покинуть? Что, она должна стать любовной игрушкой османского повелителя, о которой то вспоминают, то забывают? Если бы ее батюшка слышал об этом, что бы он сказал? Как бы она теперь посмотрела ему в глаза? Да, любовь прекрасна. Ей нравилось предаваться любви. Она потеряла голову всего лишь оттого, что стала женщиной падишаха. Но теперь ей хотелось не только любить, но и быть любимой. Она никому, даже Сулейману не позволит так с собой обращаться. Она скажет ему об этом. Направляясь в покои падишаха, Хюррем заметила, что впервые у нее не колотится сердце. Надменно прошла она мимо Дайе Хатун. Когда большая тяжелая дверь отворилась, она все так же надменно вошла в покои султана Сулеймана. Повелитель сидел за столом. Он еще не снял тюрбан с кафтаном. Значит, он только что пришел. Услышав, что дверь открылась, он оторвал взгляд от карт и посмотрел на Хюррем. При виде девушки его задумчивые глаза засияли, и он встал навстречу ей. – Мы уже много дней тоскуем по свету, а ты, Хюррем Ханым, озарила наше сердце и душу! Милости просим! Хюррем медленно подняла руку, останавливая его: «Я знаю, что у рабов нет права просить о чем-либо своего господина. Но рабыня хочет кое-что сказать повелителю». Падишах растерялся. В его глазах появилось любопытство. Еще никто никогда не разговаривал с ним в подобном тоне, особенно женщина. Даже Садразам Пири-паша, великий визирь, если собирался ему возразить, то делал это в крайне почтительной форме: «Да удостоят меня позволением сказать кое-что нашему великому падишаху и повелителю, которому Аллахом поручено государство и его подданные…» А сейчас эта прекрасная маленькая девушка разговаривает с ним совершенно неслыханным тоном. Разве это не безрассудство? Но эта не знающая границ гордость, смелость и откровенность нравились султану. Она не целует ни рук, ни подола, не кланяется, говорит все, что думает. Так вел себя в его жизни только один человек – Ибрагим, а сейчас еще эта русская красавица. Падишах помолчал и сказал: – Ну говори, что хотела, Хюррем Ханым. Надеюсь, все, что ты скажешь, откроет нам причину, почему в этих прекрасных глазах такая тоска. И откроет, и даст нам возможность вновь сделать это лицо таким же веселым, как прежде. – Пусть повелитель сначала снимет тюрбан с кафтаном. Падишах удивился еще больше. – Тюрбан с кафтаном? Ты хочешь, чтобы я их снял? – Да, – сказала Хюррем. – Солеман сказал, что падишах – это тюрбан с кафтаном, разве не так? А то, что я собираюсь сказать, я хочу сказать не падишаху, а моему мужчине Солеману. Повелитель чуть было не расхохотался оттого, что Хюррем от волнения и гнева, несмотря на все усилия, вновь не смогла верно произнести его имя, но с трудом сдержался. Девушка казалась серьезной, а еще ему очень нравилось, как она произносит имя Солеман. Он сделал то, что она пожелала: снял тюрбан и кафтан и повесил у кровати. Затем повернулся к Хюррем: – Сулейман готов слушать. Девушка сделала вид, что не замечает, как падишах пытается обратить все в шутку. На кону была вся ее жизнь. Она или выиграет, или проиграет, третьего не дано. – Вот что я хотела сказать… Сегодня прошло ровно четырнадцать дней. – Каких четырнадцать дней? – С тех пор как вы покинули меня. – Ты скучала по мне? Сулейман спрашивал весело и нежно, но Хюррем словно бы ничего не замечала. – Разве нашему господину важно, что я по нему скучаю? Меня никто не искал, и обо мне никто не спрашивал. Надо мной смеялся весь гарем. Значит, повелитель совсем не тосковал по своей рабыне. – Но ты тоже не спрашивала обо мне. – А разве наложница имеет право спрашивать? Султан Сулейман подошел к Хюррем. – А разве ты не Хюррем, которая принадлежит Сулейману? Конечно же, ты можешь искать меня и спрашивать обо мне, ты можешь послать мне весточку. Может быть, прийти Сулейман не сможет, но обрадуется, что его веселая красавица о нем думает. Хюррем вовсе не собиралась немедленно складывать оружие. – Но что я все время слышу? Вместо того чтобы быть с Хюррем, повелитель все время проводит с каким-то не то сокольничим, не то голубятником Ибрагимом! Падишах больше не мог сдерживаться и расхохотался: «Ты еще кое-кого забыла, моя красавица, еще есть старый Пири-паша». Он крепко обнял девушку. «Ах, моя веселая красавица! У каждого падишаха главная наложница – это государство. Государство намного ревнивее тебя. Ничего не прощает. Сразу хватает за рукав, немедленно предъявляет счет. А счет, который предъявляет государство, вовсе непохож на твой. Цена его высока». Хюррем, прижавшись к груди падишаха, хранила молчание. Она сказала все, что хотела, и он не рассердился. Наоборот, обнял ее. – Не думай, что за эти четырнадцать дней я хоть на минуту о тебе забыл. Но государственные дела важнее. Помни об этом, и не вздумай требовать от нас другого. Помни только об одном – Сулейман любит Хюррем. И ему вовсе не хочется, чтобы твое веселое личико было грустным, а в глазах стояла печаль. Вот и все, что мы собирались сказать. Хюррем давно казалось очень смешным, что во дворце постоянно говорили о себе во множественном числе. Смешно было слышать, как о себе говорили – «мы». Но таков был обычай. Раньше она удивлялась и смеялась, и даже получила за это несколько палок от Сюмбюля-аги, но в конце концов сумела привыкнуть. Поэтому теперь ее больше не смешило, что Сулейман все время говорил о себе «мы». Подняв голову, она посмотрела падишаху в глаза, и в них не было никакого обмана. Сулейман говорил то, что думал. Падишах погладил ее по волосам, и печаль окончательно улетела из глаз Хюррем. – А я уже решила, что вы забыли Хюррем. Сулейман, взяв ее за плечи, немного отодвинул от себя и внимательно посмотрел своими строгими глазами в бездонные глаза девушки: – Вот тебе слово повелителя. Сулейман никогда не забудет Хюррем. Когда служанка сообщила Гюльбахар о том, что султан вновь позвал Хюррем, та не поверила. Но, когда ночью из покоев султана донеслись смех и песни московитской наложницы, Хасеки чуть с ума не сошла. Она ни сама не спала той ночью, ни служанкам спать не дала. Вновь проявился ее суровый кавказский норов. «Я этого не потерплю, – кричала она. – Не потерплю, чтобы какая-то русская соплячка отняла у меня отца моего сына!» А между тем тот день так прекрасно начинался. Утром Хасеки направилась прямо в комнату маленького шехзаде, и веселый смех будущего падишаха заставил Гюльбахар забыть обо всех тревогах и печалях. «Наверное, я все преувеличиваю», – подумала было она. Теперь ей казалось, что она придает слишком большое значение русской наложнице. В конце концов, таков обычай. Падишах приглашал к себе в покои любую девушку из гарема, которая ему понравится. До сих пор только так и было. А что же сейчас такое происходит, что ей не дает покоя эта русская девица? Гюльбахар совершенно не сомневалась – Сулейман ее любит. Сулейман, который сейчас придумал русской девушке имя Хюррем, в свое время придумал имя и ей, назвав ее Гюльбахар. «Пусть тебя называют Гюльбахар, – как-то сказал он, – ты прекрасна, как роза, и свежа, как весна». Если бы не было Мустафы, то после смерти шехзаде Махмуда Сулейман остался бы без сыновей. Гюльбахар помогла ему не остаться падишахом без наследников. Еще не заняв престол, Сулейман уже держал на руках маленького шехзаде. «Мне нечего бояться, – бормотала себе под нос Гюльбахар. – Но почему я тогда так дрожу? Чего боюсь грязной русской девчонки?» В тот день Гюльбахар Хасеки впервые поняла, чем вызван ее страх: «А если проклятая московитка тоже подарит Сулейману сына? Что тогда?» Именно эта страшная мысль с тех пор не давала ей покоя. Она сознавала, что русская во многом отличается от других наложниц. Она не знала, в чем отличие, но явственно его видела: «Русская девица влияла на повелителя. Ведь надо же, Сулейман мне ее даже под нос поселил. А если она еще и родит сына, кто знает, что сделает султан?» По ночам она просыпалась от ужаса, никому не рассказывая о том, что ее тревожит. Каждую ночь она видела во сне черную грязную промасленную веревку. Для чьей шеи она предназначалась? Гюльбахар больше не могла сдерживать свой гнев. Когда одна из служанок передала ей сплетню, что как-то одна из наложниц спросила Хюррем, не боится ли она Гюльбахар Хасеки, а та ей ответила: «Чего мне бояться, я молодая, а она старуха. Родись я чуть позже, я была бы ровесницей ее сына», Гюльбахар совершенно вышла из себя. Служанка умолчала о последних словах Хюррем: «Я ее уважаю, все-таки она меня старше. Молодые должны учиться у старших». – Что она себе позволяет? Что она себе позволяет? – вертелась ночью в постели Гюльбахар. – Моему сыну только-только исполнилось шесть лет. Сама старая баба, а строит из себя молодую. Впервые за много лет она принялась ругаться на родном языке. К рассвету решение созрело. Она не сдастся. Она будет сражаться за свое будущее и за будущее своего сына. В ее жилах текла кровь скифской царицы Томирис, отправившей в преисподнюю самого Кира Великого. Стоит ли ей сдаваться какой-то московитской безбожнице? взяла самых верных своих служанок и вышла из покоев. Одна из служанок, заметившая по глазам Гюльбахар, что госпожа что-то задумала, попыталась было уговорить ее пойти в сад, но безуспешно. Хасеки Султан яростно шагала по коридору прямо к двери соперницы. Джафер, спросонья не разобравший, что происходит, с поклоном открыл ей дверь. Он даже обрадовался было ее приходу, решив, что Гюльбахар наконец примирилась с положением его госпожи. Как только Гюльбахар влетела в покои Хюррем, она закричала: «Где эта московитская гадина?!» Промчавшись сразу через три комнаты, она ворвалась к Хюррем и набросилась на нее с палкой: «Ах ты, русская тварь! Получай!» Хюррем не сопротивлялась. Даже не кричала. Ярость Гюльбахар не унималась. Она продолжала колотить соперницу и кричать. Никто не мог ее удержать. Сильная рослая черкесская красавица вырывалась из рук слуг, пытавшихся их развести, и вновь кидалась на Хюррем. Потом палку у нее смогли отобрать, но она накинулась на Хюррем с кулаками. Затем схватила ее за волосы, повалила на пол и начала пинать. Несколько прядей рыжих волос осталось у нее в руках. У Хюррем было расцарапано все лицо. Хюррем никак не сопротивлялась. Она молча лежала, ожидая, пока ярость Гюльбахар стихнет. А про себя говорила: «Ты, Гюльбахар, еще проклянешь тот день, когда обо мне услышала». Когда Гюльбахар Хасеки наконец удалилась, оставив за собой разгромленную комнату и истерзанную Хюррем, лишь тогда Хюррем позволила себе заплакать.