Великолепный век. По другому.

XXXVIII Старый Рим повидал немало черных дней, но тот рождественский день был не похож на прежние. Он был не похож даже на тот день, когда в Сенате убили кинжалом Юлия Цезаря. Джованни ди Лоренцо де Медичи думал, что такое полное страха ожидание висело в воздухе только тогда, когда в ворота Рима стучался Аттила. Когда он с трудом поднимался с колен от алтаря, перед которым молился несколько часов, начал звонить главный колокол. Пришло время. Несмотря на смертную тоску, не отпускавшую его, он должен был приступить к своим обязанностям. Ведь он был папой Львом X, Leo Decimus, главой всего христианского мира. Послушным рабом Иисуса Христа и святого Петра. И именно его ждала толпа, заполнившая площадь перед собором Святого Петра, не обращавшая внимания ни на холод, ни на затяжной ливень, в ожидании благословения. Язык большого бронзового колокола словно бы ударил его в голову. В тот момент он всем существом ощутил все до единого колебания колокола. Медленными и неуверенными шагами он вышел из молельни – комнаты без единого окна, в которой находились только огромный крест и две свечи рядом с ним, – в пышный зал с высоким потолком. Два помещения были такими же разными, как рай и ад. Молельня была темной и пугающей, а зал – светлым и вселявшим надежду. «А между тем все было наоборот», – подумал Медичи. Его собственным раем была молельня. А этот светлый зал – его адом. Когда он молился, он удалялся от кошмара, перед которым теперь оказался христианский мир, и от самого мира. Если бы он не верил в Бога, то сказал бы, как и многие другие, что спасение христианского мира невозможно, но он был истинным христианином. Он целиком и полностью полагался на то, что Господь не оставит священных стражей Иерусалима. Когда тяжелая позолоченная дверь медленно открылась, он увидел двоих стражников, стоявших по обеим ее сторонам, которые резким движением приложили к плечам длинные остроконечные алебарды. Шесть кардиналов, среди которых находился и монсеньор Адриан Флоренсзоон Буйенс, тотчас встали. Все они были одеты в красные мантии и бледны, как стены. Лев X, проходя мимо них, спросил, не обращаясь ни к кому конкретно: «Есть ли вести с Родоса?» Он знал, каков будет ответ, но все равно спросил. Не считая звона колокола, ответом ему было молчание. Перед позолоченной дверью, которая находилась как раз напротив входа в молельню, стояли капитан папской гвардии и какой-то молодой монах. Лев Х остановился перед монахом. Монах повязал папе белый шелковый пояс поверх длинной лилового цвета мантии. Затем надел на него белый до пола плащ, белый шелковый воротник, на котором золотом и цветным шелком были вышиты символы папской власти. Отступив на шаг назад, монах внимательно проверил, все ли в порядке. Убедившись, что облачение одето как следует, он взял со столика, стоявшего рядом, высокую остроконечную папскую тиару и водрузил ее Льву Х на голову. Капитан папской гвардии вручил папе длинный папский скипетр. Джованни ди Лоренцо де Медичи, расправив плечи, направился к двери, которую распахнули гвардейцы. Когда он появился на помосте, сооруженном на лестнице собора Святого Петра, толпа, заполнившая площадь, зашумела. Подняв правую руку, папа перекрестил толпу. Его молитву не слышали даже те, кто стоял в первом ряду, но всем было достаточно того, что они видят святого отца. Это была половина пути, ведущего в рай. Когда де Медичи молился, глаза его были закрыты. Он сам с трудом слышал собственный голос. Холодный резкий ветер, дувший между семи холмов Рима, долетел и до него. Ему стало холодно. Затем сверкнул какой-то свет. То был огонь, разорвавший ночь. Хотя глаза его были закрыты, папа увидел этот огонь. Огонь разгорался все сильнее. Он почувствовал, как у него кружится голова. Тело его затряслось. Чтобы не упасть, он попытался за что-то ухватиться. Кардинал Буйенс, который не сводил с папы глаз, заметил происходящее и немедленно подхватил его под руку. Джованни ди Лоренцо де Медичи пустыми глазами посмотрел на кардинала. «Родос пал, – пробормотал он. – Родос пал, я видел». Как раз в ту минуту на Родосе к звону колоколов присоединились звуки азана. Так как кровавая борьба христиан острова закончилась неудачей именно в рождественский день, то, для того чтобы поблагодарить Бога, христианское население стекалось в церкви. В тот рождественский день турки без боя вошли в капитулировавший город через пробоины в стене. Не было ни налетов, ни грабежей горожан. Все произошло так, как обещал султан Сулейман. Пока звонили рождественские колокола, сладкоголосые муэдзины самозабвенно читали вечерний азан на башнях Родоса, который потерял за шесть месяцев осады две тысячи убитых. Папа Лев Х был сражен видением о падении Родоса. Кардиналы твердили: «Мы еще не получили никаких известий. Возможно, огненное видение, которое явилось святому отцу, было знаком того, что это рыцари уничтожили воинов Сулеймана», но, как бы они ни старались его утешить, престарелый папа прекрасно знал истину. «Нет, – твердил он. – Я все видел. Господь мне все показал. Родос пал». Той же ночью, когда папа был на пороге смерти, рядом с ним находился Адриан Флоренсзоон Буйенс, с нетерпением ждавший этого момента. Папа на мгновение открыл глаза и тихонько позвал Буйенса: «Ты все знал?» Кардинал растерялся, испугался: «Что я знал, ваше святейшество?» Его голос дрожал. Папа, который говорил уже с большим трудом, только и сумел выдохнуть: «Знал, что Сулейман готовится к войне? Буйенс в страхе осмотрелся, боясь, что другие кардиналы услышат этот разговор. «Я не знал, ваше святейшество». – Собиралось такое большое войско, готовился такой большой флот, и ты ничего не видел? Кардинал собирался было что-то сказать, однако в этот миг бессильная рука папы, стоявшего на пороге смерти, высунулась из-под одеяла и с невообразимой силой схватила Буйенса за руку. «Сегодня, – с трудом выговорил папа, – сегодня пало христианское государство, существовавшее двести тринадцать лет, со времен крестовых походов». Внезапно папа вспомнил немецкого монаха, которого он отлучал от церкви: «Даже Мартин Лютер не изменил священным реликвиям так, как это сделал ты». Он попытался было сесть, но у него не хватило сил. Сейчас его глаза пылали огнем. Кардинал в страхе попытался отступить, однако вцепившаяся в него рука словно пригвоздила его к месту. – Если бы ты привез мне из Стамбула какие-то другие вести, нежели известие о том, что русская наложница султана Сулеймана Роксолана вертит падишахом, как хочет, и ждет от него ребенка, то сейчас бы османы бежали от победоносного войска крестоносцев, и я был бы вторым папой, спасшим Рим спустя тысячу лет после Льва I, спасшего Рим от бича божьего Аттилы. Это были последние слова папы Льва Х. Голова его упала набок, глаза закрылись, дыхание остановилось. Но он по-прежнему не выпускал руку кардинала Адриана Флоренсзоон Буйенса, словно бы говоря: «Вот, я поймал виновника». Однако эту картину истолковали совершенно неверно. Все решили, что папа, ставший последней жертвой османов на Родосе, желает видеть в качестве своего преемника Буйенса. Адриан Флоренсзоон Буйенс спустя пятнадцать дней принял имя папы Адриана VI. История о русской наложнице султана Сулеймана Роксолане, о которой он взахлеб рассказывал, вернувшись из Стамбула, изменила ход истории. Новость о победе дошла до Стамбула за десять дней. Тотчас во все стороны отправили глашатаев, для того чтобы сообщить о победе жителям. Самые громкие муэдзины весь день рассказывали с высоких минаретов о новой победе Сулеймана. Народ высыпал на улицы. Старики, участвовавшие в битвах прошлого, вытирали слезы радости, а молодые парни обнимались. Только один человек во всем большом Стамбуле не радовался, а страдал. Это был Марко Кетто. Те, кто считал, что Сулейман в объятиях Роксоланы забудет о войнах и завоеваниях, жестоко ошибались. Вместо того чтобы его успокаивать, Хюррем заставляла его кровь пылать. И кто знает, какие испытания ожидали всех впереди. Марко Кетто сидел у себя, переживая известия последних дней, а по улицам Стамбула проходили победоносные войска. Во дворце то и дело слышалось: «Долгих лет жизни падишаху!» В мечетях возносились благодарственные молитвы за победу, за павших на поле брани читали мавлюд]. По повелению Хафзы Султан на дворцовой кухне непрестанно шла работа. Огромные казаны с пловом и супом кипели на огне, блюда ломились от пирожков, раскатывалась пахлава, рекой лились айран и шербет. Дворец в мгновение ока превратился в гигантскую общественную столовую. Все вокруг ели и пили, распевая победные песни. На каждом углу только и говорили, что о героизме султана Сулеймана и его воинов. Кто-то поговаривал, что честь победы принадлежит и Хюррем Хасеки, вдохновившей повелителя. Юный шехзаде Мехмед Хан тоже слышал эти разговоры. Хюррем много рассказывала ему об отце: «Однажды шейх-уль-ислам Али Джемали-эфенди говорит: “Давайте помолимся, чтобы победить”. А в ответ на это наш падишах очень рассердился и ударил кулаком по столу. “Разве, – говорит, – внуки Мехмеда Фатих Хана молиться должны? Разве от этого Явуз Селим в гробу не перевернется? Если нам завтра предстоит отправиться в лучший мир, с каким лицом мы предстанем перед ним? Вот как вы нам верно служите! Помолиться?!” Так гневался султан. И в этот момент Пири Мехмед-паша возьми да и скажи: “А что нам еще остается?” И тогда разразилась настоящая буря. Сулейман Хан в ярости вскочил с места и, прокричав: “Я вам покажу, что еще остается!”, схватив меч, выбежал из шатра. Вскочил на коня и помчался во главе войска прямо на крепость. Так упрямый Родос сдался повелителю мира Сулейман Хану». Каждый раз, когда она это рассказывала Мехмеду, она словно бы слышала голос Сулеймана: «Родос – это мой тебе подарок, Хюррем Ханым». «Конечно, подарок, – говорила она про себя. – Подарок Хюррем от султана Сулеймана. Теперь Родос – это ожерелье у меня на шее. Подарок на рождение моему шехзаде Мехмеду». Возвращение падишаха в Стамбул было полно великолепия. По дозволению Хафзы Султан Хюррем велела Джаферу приготовить карету. Взяв на руки шехзаде Мехмеда, она отправилась встречать султана Сулеймана. Султан, узнав, что Хюррем, лица которой он не видел полгода, встречает его с маленьким шехзаде, был вне себя от счастья. Увидев их, он слез с коня и сел к ним в карету. Теперь на лице Сулеймана была темная бородка. Рубины, которыми было усыпано украшавшее его чалму перо, мерцали в полумраке кареты, счастье светилось в его глазах. В этих глазах читалась любовь, читалась гордость. «О господи, – думала Хюррем. – Это отец моего сына! Какой он сильный, какой красивый! Я благодарю тебя, Господь, за то, что ты даровал мне его». Думая об этом, она склонилась перед Сулейманом, поцеловала ему руку и произнесла, как ее учила Хафза Султан: «Да будет твое завоевание благословенным!» Тут ей на глаза навернулись слезы и она добавила: «Я держала свою клятву, повелитель. Пока вас не было, я не плакала». Она протянула ему ребенка: «Ваша покорная раба родила вам сына». Слезы стекали по ее щекам. «Наконец мой повелитель, отец моего сына, встретился с моим шехзаде. И теперь я могу плакать», – сказала она. Сулейман обтер слезы с ее щек. «Долгих лет жизни тебе и твоему шехзаде, Хюррем», – прошептал он, аккуратно взяв сына на руки. Подняв кисею с лица ребенка, султан увидел, что тот растерянно смотрит на своего отца, которого видит впервые в жизни, глазами Хюррем. Лицо падишаха расплылось в полной любви улыбке. Он аккуратно коснулся указательным пальцем розовых губок ребенка. Младенец поймал толстый палец и ответил отцу первой улыбкой. Сулейман вдохнул волшебный аромат малыша: «Мой дорогой Мехмед Хан! Ты получил имя от нашего великого предка, Фатих Мехмед Хана. Я желаю тебе таких же долгих лет жизни и такой же удачи, как ему». Выйдя из кареты с Мехмедом на руках, он направился к своим воинам, которые ожидали его, чтобы разделить радость победы и встречи. Все замолчали и смотрели на младенца. Подняв малыша, падишах показал ребенка воинам. И вот тогда небо взорвалось криками: «Долгих лет жизни падишаху! Долгих лет жизни шехзаде Мехмед Хану!» Эти крики, отразившись от холмов, достигли дворца. Падишах с горделивым видом проследовал к коню. Хотя на руках у него был сын, он без чужой помощи вскочил в седло. Подобрав поводья, он тронул лошадь. Чистокровный арабский скакун, который принес его к стенам Родоса, словно бы понимал важность и торжественность момента, шагал медленно и величаво. Фатих Родоса султан Сулейман тем холодным январским днем въехал в Стамбул с маленьким шехзаде Мехмедом на руках. А Хюррем не спускала глаз с всадника, ехавшего слева от султана. «Подожди у меня, Ибрагим, – говорила она себе. – Сколько ты еще сможешь пробыть рядом с моим Сулейманом?» Она еще не знала, как все сделает, но решение приняла давно. Она уберет этого человека подальше от падишаха. XXXIX Хюррем вот уже много дней не находила себе места. Все ее планы рушились один за другим. Сулейман вернулся с Родоса совершенно другим. Нет, его любовь к Хюррем не изменилась. Как и прежде, произнося ее имя, он чувствовал, как его сердце бьется быстрее. Он по-прежнему говорил ей: «Только в твоих объятиях я обретаю покой». Он напевал ее песенки, она в ответ добавляла по бейту к газели, которую он посвящал ей, и читала ему вслух. Он не забывал и о маленьком Мехмеде: часто брал его на руки, целовал и гладил своего маленького шехзаде. С первого взгляда все было великолепно. Но кое-что все же изменилось. Иногда по ночам Сулейман часами лежал, поместив голову на плечо Хюррем, и молчал. Иногда он рассказывал, что они пережили во время осады Родоса. Когда он рассказывал о том, как вскочил на коня, чтобы воодушевить янычар, как закричал им: «Ну что, воины мои, докажите мне, кто из вас настоящий храбрец», то Хюррем видела, что в глазах его вновь загорается тот прежний огонь, который она так любила и к которому так привыкла. Но затем свет снова гас. Он рассказывал о своих шахидах, о том, как молодые воины истекали кровью, лишившись рук и ног, как их безжизненные тела лежали под стенами неприступной крепости… Как Родос объял запах смерти. Как вокруг чувствовался невыносимый запах разложения. Сколько безголовых тел они подбирали после битв, чтобы их погрести. Хюррем слушала все это с изумлением. Султан Сулейман смотрел на девушку, но Хюррем не была уверена, что он видит ее: «Мы верим, Хюррем, что если воина похоронить без головы, то в рай он попасть не сможет. А между тем мы верим, что, если падем на поле боя и станем шахидами, тут же должны попасть в рай. Поэтому мы идем на войну, как на брачный пир. Мы даже не знаем, сколько воинов лишилось голов во время осады Родоса. А сейчас эти шахиды не могут войти в двери рая». Однажды вечером он сказал: «Ты знаешь, Хюррем, на самом деле всем людям и даже правителям требуется одна-единственная вещь – мир и покой. И хотя все об этом знают, то почему все народы, все религии пытаются друг друга уничтожить? Разве мы все не дети одного Аллаха?» Хюррем поразилась, что слышит такие слова от правителя, который за два года, едва успев занять престол, совершил уже два успешных больших военных похода. И она ответила: «Конечно же, только моему повелителю ведома истина. Но если он меня спросит, то, мне кажется, все дело в человеческой природе». В ответ на это Сулейман встал и подошел к сидевшей за вышивкой Хюррем. Взяв ее за руку, поднял и крепко обнял. «Вот за это я люблю Хюррем, – подумал он еще раз. – В ее словах никогда не бывает никакого расчета, никакой задней мысли. Она всегда говорит то, что думает, и после этого сразу улыбается». Ее улыбка по-прежнему заставляла Сулеймана забыть обо всех своих бедах. – Все дело и в человеческой природе, и в человеческой судьбе. Вот, например, возьми меня. Я не думаю ни о чем, кроме мира, но постоянно воюю. Потому что меч завоевания никогда не должен останавливаться. Что поделаешь, это предначертано мне судьбой. Так что мы станем правителем, который войну ненавидел, но воевал больше всех. Хюррем не придала особенного значения его мудрым словам. С чем была связана большая перемена в падишахе? К добру она или нет? Чтобы найти ответ на этот вопрос, уже не нужно было долго ждать. Совсем скоро султан Сулейман тремя своими решениями одним махом перевернул и жизнь Хюррем, и все ее планы на будущее. Однажды вечером падишах взял ребенка Хюррем на руки, поцеловал и сказал: «Мой маленький шехзаде Мехмед Хан, сегодня мы говорили с Ибрагимом-пашой. Завтра мы объявим наследником престола твоего старшего брата, шехзаде Мустафу. А ты – в качестве второго шехзаде…» «Что?!» – последних слов Хюррем не услышала. Да и какая теперь в них была нужда. Сулейман на руках держал ее сына, а наследником объявлял ребенка сосланной Гюльбахар. В ней закипал гнев. Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она понимала, что падишах наблюдает за ней и ждет ее реакции, хотя делает вид, что занят ребенком. «Господи, – взмолилась она, – помоги мне!» Она не имела права обсуждать с ним это решение, которое перечеркнуло все ее надежды. Она не должна показывать, что сражена. Наоборот, ей нужно показать, что она рада тому, что наследником престола объявили не ее сына, а сына Гюльбахар. И, что самое важное, она должна убедить в этом Сулеймана. – О мой повелитель, какая прекрасная новость, – сказала она и подошла к султану. Затем обняла его с великолепной улыбкой, скрывавшей ее сердце, обливавшееся слезами. На самом деле в эту минуту ей хотелось обнять своего ребенка и зарыдать. – Мы поговорили с Ибрагимом-пашой. Когда трон один, а шехзаде двое, нужно принять решение. С будущим не должно быть никаких неясностей. Мустафа старше своего брата. А право наследования определяется старшинством. Я так думаю. И Ибрагим-паша тоже. «Опять эта свинья Ибрагим», – закричала про себя Хюррем. Она знала, что Ибрагим приложил руку к этому решению. Открыто объявил ей войну. Значит, пока Хюррем думала, как удалить этого человека от Сулеймана, он давно перешел к действию. Паскудный грек сумел уничтожить Хюррем и ее сына. Нужно было немедленно отсюда бежать. Нужно немедленно уехать от Сулеймана, потому что она не сможет долго сдерживать гнев и слезы. – Я немедленно сообщу эту прекрасную новость Валиде Султан, – вскочила она. Когда она уже собиралась выйти из покоев, Сулейман окликнул ее: – Постой, красавица. У меня еще одна новость, точнее сказать, две новости. «Наверное, он сейчас скажет, – подумала Хюррем, – что позовет обратно Гюльбахар Хасеки, что она возвращается из ссылки. Это было бы уже слишком! Слишком много для одного вечера». Она вопросительно, с нежной улыбкой внимала речи султана. – Первая новость вот какая… Пири Мехмед-паша уже очень стар. Ему пора удалиться от дел и заниматься своим садом. Мы решили назначить ему жалованье двести тысяч акче. А чтобы место визиря не оставалось пустым, мы решили вручить печать великого визиря Ибрагиму-паше. Хюррем вновь показалось, что слух ей изменяет. Голос Сулеймана звенел колоколом, но она ничего не могла разобрать. Все кончено. Греческая свинья украла у нее силу и власть, к которой она так стремилась. – Постой, это еще не все, – сказал падишах. – Мы решили отдать нашу сестру Хатидже Султан в жены Ибрагиму-паше. Во дворце свадьба, Хюррем, свадьба. Посмотришь, похожи ли наши здешние свадьбы на ваши. Той ночью горькие мысли, словно уколы ядовитых игл, не давали Хюррем заснуть. Они жалили ее, отравляя ядом. Внутренний голос нашептывал: «Готовься, скоро Ибрагим выгонит и тебя из дворца». Хюррем пыталась воскликнуть: «Нет, он не сможет прогнать меня, у меня есть шехзаде!» – но в ответ раздавался только ядовитый смех: «Ты – мать шехзаде, а Сулейман – отец. Сила на его стороне, а ты пустое место. У тебя заберут твоего шехзаде, и тебя выбросят. Ты просто исчезнешь». Голос не сдавался: «Наверняка Ибрагим убедит падишаха вернуть в Стамбул эту змею Гюльбахар и Мустафу». Хюррем попыталась возразить: «Но я-то Хюррем!» Голос смеялся над ней: «Тот, кто дает имя, тот его и лишает. Ну-ка, скажи, а кем ты вообще можешь быть? Александрой или Русланой? Кто ты на самом деле?» Хюррем теперь очень хорошо знала ответ на этот вопрос. Она была возлюбленной падишаха. Но можно влюбиться, а можно и разлюбить. Только и всего. Она решила, что рождение сына является залогом успешного будущего и пути к власти. Как она могла допустить такую ошибку? Как она могла не посчитать ссылку Гюльбахар уроком? Пока ее глупая голова гордилась, а ее глупый язык шептал султану нежные слова любви, враги не теряли времени даром. Все нежные слова падишаха тоже, как оказалось, ничего не значили. «Теперь я вижу настоящую правду, – думала она. – Вместо того чтобы радоваться тому, что приключилось с Гюльбахар и ее сыном, мне следовало дрожать от страха. Вчера это приключилось с ней, а завтра со мной». Теперь в объятиях султана Хюррем не находила покоя. Ядовитые иглы мешали ей быть счастливой, как прежде. Они не давали ей покоя, внося смятение в ее душу. «Может быть, греческой свинье даже не потребуется выгонять меня из дворца, – думала она. – Может быть, меня ждет только острый нож, который подкараулит меня в каком-нибудь укромном уголке гарема, чтобы вонзиться мне в горло, или несколько капель яда». «О господи, о господи!» – непрестанно молилась она. Новая безумная мысль мешала ей дышать: «Может быть, дело обойдется и без Ибрагима. Наверняка Гюльбахар завела во дворце своих шпионок. А может быть, кто-то из нянек моего шехзаде уже готовится к отравлению сынка! Пресвятая Матерь Божья, услышь меня! Спаси и сохрани моего маленького шехзаде!» А Сулейман ничего не замечал. Ему казалось, что слезы и стоны Хюррем по-прежнему вызваны страстью. Прежде Хюррем никогда не была такой страстной, никогда не отдавалась так сполна. Хюррем терзали ее страхи. Однажды султан предложил ей выбрать кормилицу для сына. Зачем кормилицу?! Зачем нужна кормилица? Она сама кормила своего сына, напевая ему песни родных краев. Что, разве мать Мехмед Хана умерла, что ему нужно звать кормилицу? «Они хотят отобрать у меня ребенка», – озарила ее страшная мысль. – Если великий султан позволит, то мне хотелось бы самой выкармливать шехзаде Мехмед Хана. Хюррем сама поражалась тому, как спокойно ей удается говорить. Она прижалась к султану и поцеловала его: – Пусть наш шехзаде, сын великого повелителя мира, будет вскормлен так, чтобы он мог сравниться со своим отцом. Падишаху нравилась такая лесть, и он довольно сказал: – Как пожелаешь. Посмотрим, как тебе удастся выкормить нашего шехзаде. Посмотрим, будет ли он таким же красивым, как мать, и будет ли у него такое же чудесное, как у матери, сердце. Он обнял Хюррем и добавил: – А какой, оказывается, благородный человек Ибрагим! Хюррем сказала про себя: «Дьявол чертов, будь он неладен, этот Ибрагим!» – Все только и думают о том, как бы заполучить печать великого визиря. А Ибрагим, надо же, умолял нас не вручать ее ему. Умолял и упрашивал. – Ибрагим-паша очень умный человек. Он непременно знает, что делает, повелитель. – Я сказал ему, что отдаю в жены Хатидже Султан, пусть будет нам зятем. Но и это не помогло. Не заставлять же мне его силой. Хюррем изо всех сил сдерживалась, чтобы не выдать ненависть, и лишь спросила: «Ну что еще может требовать обычный паша? Что вы еще могли ему предложить?» – Он нам больше чем друг, скорее брат. Мы тоже считаем себя его братом. Но мы боимся, что как только между нами окажется печать великого визиря, то отношения наши испортятся. Этого боится он сам. И это справедливо. Если нам придется снять Ибрагима с должности, то печать, конечно, не будет иметь никакого значения, но дружба наша подойдет к концу. И от этого он будет страдать. Так что мы его спросили, что нам следует делать в таком случае. Хюррем погладила султана по голове. «Попадись он мне сейчас, – думала она. – Я бы вот этими самыми руками вырвала бы ему глаза и расцарапала сердце». – Ибрагим взял с меня слово, что я не опозорю его честь и никогда не прогоню с этой должности, и только в этом случае он примет печать великого визиря. Вот прямо так и сказал упрямец. Хюррем подумала о том, что этот Ибрагим хитер и коварен, как шакал. Ей было страшно, что Сулейман вот так запросто согласился на все его условия. – Я даже знаю, что вы ему сказали, повелитель. Сулейман улыбнулся: – И что? – Мир до сих пор не видел такого благородного повелителя, как наш султан. Сулейман Хан, который засыпал народ покоренного Родоса дарами, никогда не станет понапрасну отворачиваться от своего брата. Неудивительно, что великий падишах согласился со всеми просьбами Ибрагима-паши. – Мы приняли все его просьбы, Хюррем. Я сказал: «Ибрагим, прояви себя. Даю тебе слово, я никогда не прогоню тебя с должности. Я даю тебе слово письменно. Клянусь Аллахом, даю слово Сулеймана». Через некоторое время султан уже спокойно спал. А Хюррем осталась один на один со своими страхами. До утра она не сомкнула глаз. Думала, примеривала и так и эдак. Но, когда начало рассветать, появилось решение. Она поняла, как ей действовать: «Раз тебя, греческая свинья, нельзя лишить печати, нужно лишить тебя головы. И ты ее лишишься, даю слово Хюррем».