Великолепный век. По другому.

Когда наступил день разлуки, Сулейман прежде пришел проститься с Хафзой Султан. Он поцеловал ей руку, а она помолилась за него. «Матушка, — сказал он, — береги Хюррем и своего внука». Хюррем никогда его таким не видела. Он был в военной одежде, поверх тканой нательной рубашки был надет толстый кожаный жилет, а поверх него — простой и легкий кафтан из алого шелка. На поясе висел простой военный кинжал вместо всегдашнего парадного, усыпанного бриллиантами. На ногах были черные солдатские сапоги. Те, кто впервые видели его, никогда бы не поверили, что этот молодой человек является предводителем самого многочисленного и сильного войска в Европе. — Вот и пришло время прощаться, — сказал он, обнимая Хюррем. Она в ответ лишь обняла Сулеймана. Они поцеловались, но в этом поцелуе теперь была не страсть, а, скорее, нежная дружеская любовь и поддержка. Сулейман молча смотрел в сине-зеленые глаза Хюррем. — Береги себя, Хюррем Ханым, — прошептал он ей на ухо. — Смотри, не вздумай плакать. — Хорошо, — сказала Хюррем. — Я не буду плакать, повелитель. Даже когда рожать буду, не издам ни крика, ни стона, клянусь, ни слезинки не пророню. — Береги себя, мою мать… — Сулейман погладил ее по животу — …и его. Я желаю тебе благополучно разрешиться от бремени и родить красивого ребенка. Скажи ему, что твой отец, Гази, скоро возвратится. Если мне суждено пасть шахидом на поле битвы, как моему великому предку Мурад Хану, то так и скажи нашему ребенку, что отец его пал за веру. Хюррем стоило огромных усилий, чтобы в ту же минуту не нарушить данную клятву, но она лишь закусила до боли губы. Сулейман сделал несколько шагов к двери, а потом внезапно обернулся и посмотрел на девушку. — Если поход будет успешным, Хюррем Ханым, то знай, что прекрасный Родос будет моим подарком тебе. Потому что такая красота достойна не меньшей красоты. Хюррем сдержала слово и не расплакалась. По крайней мере, пока за Сулейманом не затворилась огромная деревянная дверь. А после этого она закрылась у себя в комнате и зарылась в подушки. Снаружи загремели барабаны, так что задрожали небо и земля. Сулейман торжественно выехал из дворца верхом на белоснежном коне с развевающейся гривой. По обеим сторонам от султана шествовали янычары, а приветствовавшая его толпа кричала: «Да благословит Аллах ваш поход, Сулейман Гази!» Хюррем подняла голову с подушек. " Никто не должен видеть, как я плачу». Она вышла и направилась прямо в покои Хафзы Султан. Там Хюррем поцеловала руку пожилой женщины. Обе они молча обнялись. Осада началась в конце июня. Двадцать восьмого числа султан Сулейман приблизился к Родосу на галеоне под названием «Зеленый ангел», которым управлял Махмуд Раис. Каменные стены крепости встретили их оглушительным залпом. Взять остров с ходу не удалось, Родос отчаянно отбивался, осада затягивалась. А в это время Хюррем продолжала страдать. Однажды ночью ей показалось, что она умирает. Если бы не клятва, данная султану, она бы кричала сейчас, как безумная, и стонала бы так, что слышно было бы на небесах. Но она только закусила одеяло от боли. Повитухи бегали в суматохе. Хюррем услышала только, как главная повитуха сказала: «Скоро наступит срок». Ей казалось, что она ничего не видит и не слышит от боли. Все вокруг словно было скрыто какой-то завесой. Она различала только движущиеся тени. Слегка повернув голову, она увидела у себя в изголовье какой-то черный силуэт. Тень потянулась к ней, и Хюррем почувствовала у себя на лбу влажную ткань. Значит, у нее был жар. «Потерпите, госпожа», — послышался голос. «Я больше не могу», — еле слышно прошептала она. Тем временем боль, казалось, чуть отступила. Очертания предметов стали четче, голоса — разборчивыми, появились краски. Открыв глаза, Хюррем увидела лицо склонившейся над ней Хафса Султан. Рядом с ней стояла главная повитуха. Хотя за окном стоял теплый день, в островерхом камине пылал огонь, а на огне в огромном казане кипела вода. По комнате сновали служанки во главе с Марией Хюррем казалось, что она лежит в луже. Она взмокла от боли и жара. К тому же в комнате было очень жарко. От пота насквозь промокли простыни. На мгновение ей показалось, что с нее стекает не пот, а кровь. — Я что, умираю? — едва слышным голосом прошептала она. Тревога стала исчезать с лица Хафзы. — Что ты такое говоришь, Хюррем, у тебя начались роды. Воды отошли. Хюррем не поверила. Нет, нет, не может быть, мне кажется, я сейчас умру, так и не увидев Сулеймана. Хафза Султан заулыбалась: «Роды, словно смерть, девушка. Когда они наступят, ведомо лишь Аллаху. Но увидишь, тебя ожидают еще долгие дни». Хюррем лишилась чувств. В беспамятстве ей казалось, что она видит девочку. Девочка гоняла по полю бабочек. Что это была за девочка, уж не она ли сама? Девочка подбежала к ней. Но нет, оказалось, это не девочка. Это был мальчик, маленький мальчик. Он был очень похож на нее и тянул к ней ручки… Хюррем тоже хотелось протянуть к нему руку, но у нее никак не получалось. Она так и не смогла взять его за руку. Мальчик заплакал. Боль поразила ее, словно острый нож. Мальчик внезапно исчез. Что же это был за мальчик? Это все было наяву? Хотя ей было трудно пошевелиться от боли, она осмотрелась. Нет никакого мальчика. Он исчез. «А где же этот мальчик?» — прошептала она. Хафза Султан наклонилась над ней: «Какой мальчик, девушка?» — Только что здесь был мальчик, он тянул ко мне руки. Женщины переглянулись: «Тужьтесь, Хюррем Ханым. Выходит». Хюррем только билась головой о подушку, лишь по этому было видно, как ей больно. Главная повитуха сказала: «Кричите, госпожа, не стесняйтесь, кричите, плачьте, только тужьтесь». Хюррем отрицательно мотнула головой и до крови закусила губы. Хафза Султан улыбнулась: «Кричи и тужься, девушка, другого способа нет. Крик сил прибавляет, кричи». Боль была такой сильной, что Хюррем больше не могла лежать. Ей хотелось, позабыв обо всем, вскочить на ноги. Ей казалось, что если она будет стоять, то боль ослабнет. Когда она попыталась встать, то все женщины в комнате схватили ее и начали держать, но это было непросто. Тело Хюррем в их руках напряглось, словно натянутый лук, и рухнуло на кровать. Сколько раз все повторялось? Один или, может, тысячу? Она больше не понимала, что происходит, и в конце концов не выдержала, закричав изо всех сил: «О господи, спаси меня, господи!» Ее крик перешел в рыдания: «Святая Матерь Божия, помоги мне!» Эти слова поняла только Хафза Султан. Ведь Хюррем кричала по-русски. «Терпи, девушка, — только и смогла сказать она. — Терпи». Хюррем вновь увидела того же мальчика. Он снова был здесь. Теперь он был так близко, что, казалось, до него можно дотронуться. Если повитухи выпустят ее руки, то она сможет дотронуться до него. От бессилия у нее из глаз хлынули слезы. «Нет, мой повелитель, — сказала она себе, — это от боли. Это выше моих сил. Слезы сами собой текут. И не дают мне дотронуться до этого мальчика». Теперь боль словно бы отступала. Пусть поскорее все закончится, я хочу дотронуться до ребенка. Послышался голос главной повитухи: «Показалась головка, показалась головка». Все женщины в комнате принялись молиться: «Аллах, помоги своей рабе Хюррем». Хюррем тоже начала молиться вместе со всеми: «Аллах, помоги своей рабе Хюррем». Внезапно с удивлением она заметила, что впервые вместо «О господи!» произносит «Аллах!». Главная повитуха сказала: «Ну вот, госпожа. Потерпите еще немного. Тужьтесь еще сильнее». И этот голос отвлек ее от мыслей. Она старалась следовать указаниям голоса. А потом нить сознания оборвалась. Она больше не чувствовала боли, но знала, что по-прежнему лежит в комнате и мальчик снова там. Он вновь бежал к ней, с каждым шагом все ближе, теперь он тянул к ней обе руки. Ей показалось, что она провалилась в какую-то темноту, в которой царило абсолютное безмолвие. Потом темнота начала постепенно редеть, словно бы ночь на пути к рассвету. И постепенно все вокруг озарилось. Теперь Хюррем казалось, что она видит восход солнца. Казалось, у нее не осталось никаких чувств. Но нет, это было не так. Исчезла только боль. Теперь она ощущала покой, легкость и счастье. Словно бы только что родилась. Словно бы жизнь начиналась сначала, будто распускался розовый бутон. Ей послышался издали какой-то голос. Он произнес: «Мальчик!» И тут Хюррем с трудом открыла глаза. У нее на животе лежал сын. Султану Сулейману тотчас сообщили, что Хюррем родила сына. Эта весть воодушевила всех — визирей, пашей, военачальников, янычар, жертвовавших своими жизнями ради того, чтобы установить на Родосе флаг Османов. Небо потрясли их радостные возгласы: «Долгих лет жизни тебе, наш повелитель! Долгих лет жизни вашему шехзаде и нашему государству!» Рыцари, защищавшие крепость, услышав этот крик, решили, что начинается новый штурм, и бросились на стены. Однако картина, которая явилась их взорам, поразила их. Во вражеском стане были подняты все флаги. Турецкие солдаты радостно обнимались и приветствовали друг друга. Над огромными кострами жарились бараны, а в огромных казанах варился плов. Войскам раздавали халву. А тем временем по другую сторону стен царила настоящая паника. Запасы продовольствия заканчивались. И жителей, и защитников крепости мучил голод. Гонец, доставивший из Стамбула на поле боя радостную весть, вручил падишаху письмо от Хюррем Хасеки. Садразам Пири Мехмед-паша и Ибрагим видели, как падишах, взяв письмо, мечтательно вдохнул его аромат. И это Сулейман, которого вот уже несколько месяцев воодушевлял только запах пороха! Он приложил письмо ко лбу, и впервые за много месяцев ему захотелось, чтобы военный поход как можно скорее закончился. Когда все разошлись и Сулейман остался один, он открыл и прочел письмо Хюррем. «О мой повелитель! — начиналось оно. Сулейману на миг показалось, что он слышит голос любимой женщины. — Упав ниц, целую ваши ноги, которые для меня являются бесконечным источником счастья. О мой султан! Солнце нашего государства и опора моего счастья. Если вы спросите о вашей рабе, которая страдает в огне разлуки, сердце которой вдали от возлюбленного разбито, а глаза полны слез, для которой ночь не сменяет день, которая забыла себя в море тоски, страдая хуже, чем Ферхат с Меджнуном, то она от разлуки с вами пребывает в такой тоске, которой не пожелала бы и своим недругам». Было ясно, что Хюррем писала письмо не сама, а диктовала его кому-то. «Я бы не смог разобрать ее каракули», — усмехнулся он. Султан вспомнил те ночи, когда пытался научить ее писать. От нахлынувших воспоминаний защипало глаза. Письмо было написано чужой рукой, но во всем его тоне чувствовалась сама Хюррем. Слова соединялись неправильно, предложения не заканчивались. Она использовала все турецкие слова, которые знала. Читая, падишах то грустил, то смеялся. Хюррем удавалось сделать его счастливым даже на большом расстоянии. Как назвать маленького шехзаде? Сулейман размышлял всю ночь. На следующий день он призвал к себе после вечернего намаза Садразама Пири Мехмед-пашу и шейх-уль-ислама Али Джемали-эфенди. Оба, не сговариваясь, предложили: «Мехмед». Али Джемали-эфенди сказал: «Рано или поздно мы завоюем Родос. Это предначертано вашей судьбой. Вы войдете в историю как Фатих Родоса. А так как шехзаде родился во время военного похода, то ему подойдет только имя Фатиха». Султан Сулейман тем вечером заснул с горделивой мыслью, от которой у него теплело на сердце: «Теперь у меня снова два сына». Спустя две недели на ухо маленькому сыну Хюррем был прочитан азан. Имам три раза прошептал его имя: «Нарекаю тебя Мехмед Ханом. Пусть дни твои будут долгими, а путь открытым. Ты станешь Фатихом, как твой великий прадед Мехмед Хан, как дед Явуз Селим и твой отец, повелитель мира. Ты принесешь в мир порядок, а османскому государству — славу». Маленький Мехмед Хан занимал теперь все мысли Хюррем, а пока он спал целые дни напролет. Теперь Хюррем стала настоящей матерью, как и говорила Валиде Султан. Ей самой не верилось в то, что она стала матерью шехзаде самого султана Сулеймана. В первый вечер жизни шехзаде, когда дворец погрузился в сон, она достала из потайного места свою старую сумку с приданым. Вытащив разбитую иконку, она поставила ее в изголовье. Дрожащее пламя очага осветило грустное лицо Девы Марии. Долго шевелились губы Хюррем. Она благодарила Бога за то, что он услышал ее молитвы и подарил ей сына от Сулеймана. Положив икону обратно, она засмотрелась на жалкие вещицы, оставшиеся от ее родного дома. Как же так все повернулось? В детстве она не знала, что жизнь — это постоянная борьба. Но теперь ей предстояло бороться не только ради себя, но и ради сына. Я обязана сделать так, чтобы наследником Сулеймана стал именно мой сын. Она теперь хорошо знала об ужасном законе Османов. Шехзаде, которому удастся занять трон, будет жить, остальным предстоит умереть. Пряча свою сумку с приданым, она прошептала: «Ты должен выжить, сынок». И уснула, обняв малыша. В то же самое время о будущем думали еще четверо людей. Хафза Султан у себя в покоях, султан Сулейман и его закадычный друг Ибрагим из Парги на поле брани, и Гюльбахар Хасеки в далеком дворце Манисы. Валиде Султан думала: «Все произошло так, как я боялась». Она любила и Хюррем, и новорожденного внука, девушке удалось сделать счастливым ее сына — она видела это собственными глазами, но что теперь будет? Трон один, а шехзаде двое. Согласно законам и обычаям трон по праву должен был достаться ее старшему внуку Мустафе Хану. Но уже сейчас ясно, что Хюррем не из тех, кого останавливают такие вещи. Ведь повелитель счастлив с ней, а Гюльбахар выслана из дворца. Так что Хюррем вполне может решить, что трон должен достаться ее сыну. «Допустим, — разговаривала сама с собой пожилая женщина во тьме ночной, — повелитель выбрал наследником Мустафу. Неужели Мустафа оставит в живых сына Хюррем, когда взойдет на престол?» Сердце Хафзы Султан сжималось. Мысль о том, что будущее принесет новые несчастья, не давала ей уснуть всю ночь. Государство рано или поздно потребует новую жертву. «Аллах! — взмолилась она. — Окажи милость, сделай так, чтобы я не увидела этих страданий. Забери мою душу, чтобы я не видела гибели внуков. Пусть новая кровь не обагрит стены этого дворца». А в Манисе при вести о том, что Хюррем родила сына, поднялась настоящая паника. Гюльбахар, которая старалась даже не вспоминать имя Хюррем, которая называла новую возлюбленную отца своего сына не иначе, как московитская потаскуха, не старалась скрывать своей ярости. А что ей еще оставалось? «Неужели смерть, — спрашивала она саму себя. — Пусть тогда приходит побыстрее, я не вздрогну. Лишь бы только не трогали моего сына». Тем, кто доставил известие, она даже не постеснялась заявить: «Послушайте, с тех пор, как наш шехзаде приехал сюда, наш глупый падишах совсем сдался московитской потаскухе, а теперь вот у нее и ублюдок есть». Она знала, что об этих словах непременно доложат Сулейману, но все равно добавила: «Ну ничего, османский трон стоит крепко, выстоит он и перед московитскими ублюдками. Все же отец Мустафы Хана Сулейман, а мать — Махидевран Гюльбахар Хасеки. Однажды справедливость восторжествует, и, когда придет время, Мустафа Хан займет престол». Гюльбахар казалась уверенной в себе и в своем будущем, но по ночам, когда все стихало, страшные мысли мешали ей заснуть. А вдруг московитская потаскуха решит навредить ее шехзаде и окончательно лишит разума султана Сулеймана? А если ей вообще удастся все проделать у него за спиной? С того самого дня Гюльбахар не спускала глаз с шехзаде Мустафы. Она сама проверяла, что он ел, пил, все, до чего дотрагивался. Она установила наблюдение за всеми преподавателями Мустафы — за теми, кто учил его читать и писать, ездить на лошади, стрелять из лука. Она все еще верила Сулейману, но уже очень боялась будущего. Главный сокольничий Ибрагим сообщил султану, что хочет обсудить с ним один важный вопрос. Явившись к нему в шатер, он повел разговор издалека: «Я боюсь, повелитель, что если переступлю границы дозволенного, то не сносить мне головы». Сулейман догадывался, о каком важном вопросе хочет поговорить Ибрагим из Парги, но сделал вид, что не понимает, и притворно нахмурился: — Говори, что собирался, Ибрагим. Конечно, если прогневаешь нас, поплатишься головой. — Я хочу лишь сказать, повелитель, что теперь вы счастливы, ведь у вас теперь два шехзаде. Падишах удовлетворенно кивнул и сказал: — Да дарует им Аллах долгих дней! — И молитвы нас, рабов ваших, только лишь о здоровье и благополучии ваших шехзаде, повелитель! Сулейман всегда начинал раздражаться и гневаться, когда разговор затягивался. Он любил, чтобы ему говорили прямо то, что собирались сказать, и считал, что обо всем нужно говорить открыто. А если кому-то страшно о чем-либо заикнуться, то тогда надо сидеть молча. — Ибрагим, — решительно сказал он. — Ты знаешь, мы тебя любим. По сравнению с другими ты пользуешься совершенно особенным положением. Мы считаем тебя нашим другом. Когда считаем нужным, советуемся с тобой, выслушиваем твое мнение. У нас по поводу тебя много разных мыслей. Но ты знаешь, как мы не любим, когда кто-то говорит не прямо, а ходит вокруг да около. Если когда-нибудь тебе придется ответить головой, то знай, что поплатишься именно за это. Последнюю фразу падишах произнес с улыбкой, но внимательно посмотрел, какое впечатление произвели на Ибрагима его слова. Ибрагим слушал, покорно склонив голову. — Не затягивай, говори, что хотел сказать. Ибрагим добивался именно этого. — Сейчас у вас два шехзаде, повелитель, и вам нужно безотлагательно решить вопрос о престолонаследии. — Разве мы уже умираем, что ты обеспокоился, кто станет наследником? Ибрагим не смог понять, шутит падишах или сердится, и от страха еще ниже поклонился. — Я только лишь делаю предположения, мой султан, — тихо сказал он, — а решение, конечно же, за вами. Сулейман улыбнулся: — Не бойся, не бойся. Разве мы напрасно называем тебя своим другом? Неужели ты думаешь, что Сулейман может так легко забыть о своем друге? Я знаю, что ты прав. Один трон, два шехзаде. Это всегда непростая ситуация. Но оба шехзаде еще дети. — Да, мой султан, именно так. Но… — Что? — Ваши воины, повелитель, уже сейчас начали обсуждать, кто же будет наследником. — Как смеют воины, вместо того чтобы думать о войне, рассуждать о моем престоле? — Их забота — османское государство. — И кого же хотят воины видеть на престоле? Говорят ли они об этом? — Говорят, падишах. Они на стороне того, кто первым увидел свет. Ибрагим не сумел произнести имя Мустафы, но, впрочем, и так все сказал. — В самом деле? А ты что думаешь? Кто достоин занять престол? Говори. Но только не затягивай.  — Пусть повелитель помилует меня, но мне кажется, что Гюльбахар Хасеки ни в чем не виновата. Разве любить вас грех? Ведь она раньше подарила сына нашему повелителю. Так что право принадлежит вашему старшему шехзаде. А законы и обычаи на его стороне. Падишах спокойно выслушал своего друга и советника. Как он умеет дерзко говорить, этот раб из Парги. Султану требовались именно такие люди: молодые, энергичные и откровенные. — Ты все сказал, Ибрагим? Тот сложил руки на животе и поклонился. — Раз так, сейчас послушай внимательно, что я скажу, Ибрагим-ага. Ни ты, ни воины не должны тревожиться. Государство наше, народ наш. Когда наступит время выбрать наследника, мы ни на кого не посмотрим. Сделаем все, как нужно. Однако сейчас еще рано. Нашему старшему сыну не исполнилось и семи. А Мехмеду нет еще и месяца. Судьба маленького ребенка, ты знаешь, в руках всемилостивого Аллаха. Когда наступит время, мы тоже покоримся воле Аллаха и примем верное решение. Сейчас давай забудем об этом, и пусть оба шехзаде спокойно растут. Сулейман махнул рукой, показывая, что аудиенция закончена. Главный сокольничий, пятясь, уже удалялся, как вдруг падишах что-то вспомнил и позвал: «Ибрагим-ага!» Ибрагим поднял голову. Падишах, тщательно подбирая слова, произнес: «Братец мой, скажи мне, признайся, какой недостаток ты заметил в Хюррем?» Ибрагим похолодел. А Сулейман снова махнул рукой, показывая, что не ждет ответа. Ибрагим быстро вышел из шатра. Кажется, он почувствовал даже страх перед султаном, потому что впервые услышал такой резкий и прямой укор. Его рука машинально потянулась к шее. «Все усложняется