Исповедь неполноценного человека

       Здесь, в этом самом ничто, я видел три его фотографии. На одной ему лет семь. Мальчик в полосатом хакама из грубого холста снят в саду на фоне пруда в компании вероятно своих родителей, он похож на этих мужчину и женщину точно так же, как похож на любого другого японца с карими глазами и каштановыми волосами; голову сильно склонил влево и состроил уродливую гримасу улыбки. Я употребляю слово «уродливую», хотя неразборчивые люди, то есть те, кому безразлично, что красиво, а что безобразно, взглянув на фотографию, сказали бы, может быть: «Какой милый мальчик!» И это не было бы просто любезностью, потому что все же в улыбке было то, что обычно определяют словом «милый». Но люди, хоть в какой-то мере знающие толк в красоте, скорее всего пробурчали бы: «Неприятный ребенок» и, пожалуй, отшвырнули бы фотографию, словно не ее, а гусеницу держали в руках.       И в самом деле, чем дальше смотришь на этого мальчика, тем уродливее он кажется, хотя если отвести взгляд и снова на него посмотреть, взгляд зацепиться лишь за небольшие ямочки на по-детски припухлом лице и теплые карие глаза. Однако его «милая» улыбка — лишь ложь, обман зрения, когда как под шелухой этого напускной «милости» скрывается гримаса обезьяны. Иллюзию улыбки просто создают безобразные морщины. «Морщинистый малыш».        Снимок производит странное впечатление, что-то есть в мальчике омерзительное, если не сказать — вызывающее тошноту. Никогда не доводилось мне видеть ребенка с таким странным лицом.       Второй снимок тоже поражает: возможно ли так измениться? Здесь он уже студент, может быть, гимназист — трудно сказать наверняка, но сразу бросается в глаза, что он стал значительно симпатичнее. Однако опять-таки, как это ни странно, и на этой фотографии он какой-то неживой. На нем черный стильный костюм, в котором выделяется белоснежный, словно накрахмаленный воротник, опоясанный черным галстуком — все это оставляет впечатление элегантности и строгости, если бы не забинтованный левый глаз; положив ногу на ногу, он сидит в плетеном кресле и, опять же, улыбается. Только теперь это уже отнюдь не обезьянья гримаса — его улыбка, я бы даже сказал, изысканна. И все же что-то отличает ее от обычной человеческой улыбки. Вглядевшись в это лицо внимательно, можно разглядеть что-то неприятное, что-то от оборотня или привидения. Никогда я не видел юношей с таким странным, хотя и красивым лицом.       И наконец третий снимок. Настолько удивительный, что даже диву даешься, а тот ли это человек? Однако в нем все так же присутствует нечто отвратительное и мерзкое, в то же время оно настолько притягательно, что невозможно отвести взгляд. Одежда его меняется, становится светлее и ярче; он словно яркий огонек, что привлекает глупых бабочек. Улыбка его красива и настолько притягательна, что хочется улыбнуться в ответ, но в то же время чувствуешь фальшь и ложь, однако она настолько прекрасная и маняща, что хочется застыть, с благоговением, всматриваясь в настолько омерзительное и красивое создание, как он. Однако когда закрываешь глаза, лицо забывается. Вспоминается лишь длинное, кофейного цвета пальто с черным жилетом и галстук-боло, с коричневой лентой и бирюзовой брошью. Словно бы на снимке лишь одежда, а не человек. Вот только что я взглянул на фотографию, зажмуриваю глаза — и ничего не могу вспомнить. Открываю глаза, смотрю снова — нет, ничего не отложилось в голове, лицо никак не вспоминается. От этого становится ужасно неприятно, появляется раздражение, хочется отвести взгляд.       Я выбрасываю эти фотографии в камин и смотрю, как они горят в ярком, чуть желтоватом потрескивающем огне. На губах играет улыбка, а из горла вырывается смех. Смех громкий, на высокой ноте. Смех дьявольский, а может быть потешный.       …Когда ангел впервые услыхал смех дьявола, он оцепенел. Это случилось на каком-то пиру, в зале было полно народу, и постепенно все, друг за другом, присоединились к дьявольскому смеху, чрезвычайно заразительному. Ангел прекрасно сознавал, что этот смех направлен против Бога и против достоинства его творения. Он понимал, что должен как— то быстро откликнуться, но чувствовал себя беззащитным и слабым. Не сумев ничего придумать сам, он скопировал своего противника. Открыл рот и издал отрывистый, неровный звук на самых высоких нотах своего вокального регистра, но придал ему противоположный смысл: в то время как смех дьявола указывал на бессмысленность вещей, ангел, напротив, хотел выразить им радость по поводу того, как все на свете четко упорядочено, разумно придумано, прекрасно, хорошо и осмысленно.       И так они стояли, дьявол и ангел, друг против друга, открывали рот и издавали приблизительно один и тот же звук, но каждый выражал им нечто совершенно противоположное. И дьявол, глядя на смеющегося ангела, смеялся все больше и больше, сильнее и искреннее, потому что смеющийся ангел был бесконечно смешон.       Смех потешный — это катастрофа! Но все-таки ангелам кое-что удалось. Они надули всех, прибегнув к семантическому обману. Их имитированный смех и смех исконный (дьявольский) называется одним и тем же словом. Люди нынче уже не осознают, что одно и то же внешнее проявление скрывает в себе две совершенно противоположные внутренние позиции. Существуют два вида смеха, и у меня нет слова, которым можно было бы их различить.       Я смеюсь над собой. Смеюсь над этим жалким и прекрасным созданием, что уничтожило себя в собственном огне, потому что человек, который был на этих фотографиях — это я.       Поэтому я смеюсь над бессмысленностью своих действий. Смех этот несомненно дьявольский, но настолько жалкий, отчего я смеюсь еще сильнее.       Эти горловые звуки, исходящие из моего рта обретают эхо в пустой комнате, они раздражают меня и в то же время веселят.       Мое имя — Осаму Дазай, и это, несомненно, моя исповедь.

Исповедь неполноценного человека.