Эпоха

Светлана всегда считала, что ей повезло. Дом, в котором они жили, уцелел. Идти за водой по четыре километра не приходилось. В столовой всегда давали горячую кашу, а около парадной росла «суповая» лебеда. Рви — не хочу. Все равно ее объедал только соседский козел, норовивший цапнуть всех заходящих. «С голоду не помрем, — бабуля критично осматривала перловку, так и не пересыпанную из старой шапки, трепала внучку по разметавшимся кудряшкам и заключала даже с излишним оптимизмом: — Не боись, поносишь ещё своих штыбзиков», — Светлана и не боялась. Разучилась в постоянных перебежках от подвала до палат. С жильем ей тоже повезло. На дворе весна сорок шестого, все в руинах, а ей дали комнату. Целую комнату. Вот какому молодому специалисту сразу давали комнату? Ладно бы еще дети или муж. Тут все понятно: не прятаться же за шторкой в общежитии? Хотя, многим и шторку задергивать в голову не приходит. Но все же. Коммунизм, вроде как, строим, все для людей. Только ни мужа, ни детей в радиусе видимости не наблюдалось, и потому Светлана скромно недоумевала. И соглашалась. Когда еще так удача повернётся не задом? Исключительной любимицей Фортуны она себя назвать уже не могла. Коммунальное детство, со сдвиганием кроватей — иначе в комнате было просто не пройти — умение прошмыгнуть мимо пьющих соседей из пролетариата, пришедших на смену «благопристойным профессорам». «Все загадили! Абсолютно! Ценз бы какой ввели. Ни совести. Ни спасения! Опять галоши не чистят», — ворчала бабуля, в который раз собираясь подтирать воду с песком. Юность, погребенная под обстрелами и бесконечными сменами до онемевших ног. Хотя, тут все же повезло. Без, собственно, жизни никакой двадцать один квадрат комнаты, почти в форме правильного квадрата, с изразцовой печью в углу вместо коптившей буржуйки — не был бы в радость. *** — Светка, тут это, к тебе, похоже! — дверь распахивают бесцеремонно. Ну, да, кто бы заботился? На пороге их бессменный, пока, предводитель квартиры — Георгий Юзефович. Старичок в картузе, вечно рассказывающий, как он еще в первую немцев бил. Старшим по квартире его назначили методом исключения. Сначала он сопротивлялся, говорил, что в комсомольскую братию нужно молодым, а потом смирился и теперь, кажется, искренне наслаждался своим положением: «Я тут не абы кто! Не иждивенец на шее государства!» — Встречай свою девушку! Красивая, прям моя в молодости, — Светлана мысленно фыркнула. По тону казалось, что приехал к ней минимум возлюбленный. И это подмигивание вместе с упоминанием супруги. «Поразительная наглость. Подумаешь, девушка, не муж же!» Оторваться от выцепленной на вечер статьи, за которую ей ещё коридоры драить. Накинуть кофту и идти встречать. «Оставить гостя без внимания — верх неприличия», — так твердила мамуля. А тут ещё и такой гость, с которым жить и жить, принудительно. «Желательно не в состоянии вечной войны». Да, ей кажется говорили, что будет подселение, но тогда товарищ Сурганова, образец для подражания всего коллектива совершенно неприлежно слушала в пол-уха: не могла нарадоваться — а тут вот, здравствуйте. В полутемном коридоре и правда стоит девушка. Чуть выше самой Светланы, в каком-то слишком уж легком для Ленинграда платье и с неаккуратным тюком наперевес. — Вот, знакомься, Светка, твой сосед, жилец и подселенец, тоже молодой специалист. Учитель, этой ее, истории. Из Минска прислали, — Георгий Юзефович крутится вокруг уставшей девушки и, кажется, совершенно не стесняется своей настойчивости. — Добрый день, Диана, — Светлана вздрагивает, вдыхает слишком резко, отчего кружится голова: голос с внешностью совершенно не совпадают. Тонкая фигурка, маленький растрепанный хвостик и такой грубый тембр: поставленный, грудной, с выраженным «р». Но в этом есть какой-то шарм. Кивнуть, аккуратно пожать протянутую руку — «Ледяная, кипяток нужно греть», — и развернуться. Уже вечер, а ее, теперь соседка, еще стоит в дорожном. — Идем-те, Диана, не стойте на пороге, вам же не на коврике жить. Георгий Юзефович продолжает что-то восклицать, только его уже никто не слушает, как и всех ретивых домоуправленцев. Даже охотная до сплетен Анна Димитриевна, заинтересованно поглазевшая на нового жильца, вернулась на кухню. — Вы проходите, располагайтесь, — начинать все вот так быстро — странно. Предупреждали бы хоть! В комнате неубранно, кровать завалена библиотечной собственностью и ещё черт знает чем. И сюда предлагаете человека не просто приглашать, а селить? — Мамочка, мы тут жить будем, да? С тетей? — из-за подола выглядывает маленькая девочка, совсем тростинка, и Светлана замирает, согнувшись: «То есть сюда поселили ещё и ребёнка? Час от часу не легче». Сразу же вспоминаются нормы по температуре, еде, водным процедурам. Маленький шелестящий старичок за кафедрой знания вбивал хорошо, а ещё лучше верил, что в новом государстве места невежеству не будет: «Девушки, запоминайте! Шестьдесят процентов младенческой смертности — от безалаберности матерей. На вас ещё патронаж, будете просвещать наших недотёп!» Только вспомнить — одно, а выполнить… Хотя бы ежедневный душ. Попробуй тут договорись с соседями, ещё и для новеньких! А готовка для каждого приема пищи? Раз в день по графику — вот и все прелести… «Меньше знаешь — крепче спишь. А иметь повышенную ответственность вообще опасно для здоровья», — иронию, вбитую одновременно со знаниями, выключать не хочется. «Так и превращаются милые комсомолки с верой в доброе-вечное в профессиональных постовых язв. От несоответствия». — Будем, Мартиш, будем, — Диана садится на корточки, прижимает к себе испуганную дочь, и с представленным образом это никак не вяжется. Должна же быть строгость, минимум настойчивость, но никак не мягкий шёпот с воркованием и объятиями: — Тут тепло, из окон не льет и вода наверняка есть, — Светлана не может не удивиться контрасту. Жесткая девушка в коридоре и эта заботливая мама сейчас — два совершенно разных человека. Такое различие вводит в ступор и… заинтересовывает. Хочется смотреть, вслушиваться, пытаться понять. «Хотя бы потому, что она здесь надолго». Только интерес не вытравливает неловкость. Сцена — явно не для зрителей. — У нас титан есть. И ванна в кухне, — слова вылетают сами. Внезапно. С сипом и почти неслышно. Заполнить тишину, заглушить правильную девочку, говорящую не мешать и уйти. «Обкрадут — будешь маяться», — звучит в голове предостережение мамули-практика. Ответный кивок. Услышали, но не оторвались. Дочь важнее. Девочка обхватывает мамину шею, утыкается и, кажется, забывает обо всем, прикрыв глаза… — Вас как зовут-то? Надо же знать с кем живешь, — кривоватая ухмылка. От заботливой мамы не осталось и следа. Диана смотрит оценивающе, пронизывает, будто подозревает. И под таким взглядом хочется или сесть, или испариться, но никак не отвечать. — Светлана, можно Света, — совсем тихо, — вы располагайтесь, я сейчас все уберу, — приходится спешно доперекладывать сваленное, убрать на подоконник книги. — И пару полок в шкафу освобожу, как-нибудь вмещу все. Вот никогда не думала, что такая вещевочница, — Диана усмехается странному слову, но не перебивает, только придерживает осмелевшую дочь, уже желающую исследовать все вокруг. — И чайник поставлю. Вы, наверное, с дороги? Да, конечно, с дороги, вот я раззява. Сейчас, подождите, пойду поговорю, чтобы вас в очередь на ванну уже сегодня поставили, не ложиться же так. Или вместо меня, — торопливая, сбивчивая речь, рваные, неуверенные движения, мельтешение. Вещи то и дело оказываются на полу. И каждый раз Светлана вздыхает. Придется заново перестирывать. И гладить. «Как бы привыкнуть к таким сюрпризам, чтобы все не валилось из рук?» …Диана выдыхает. Кажется, им повезло: работа есть, в соседях не полоумная старуха, запрещающая громко ходить — о большем и мечтать стыдно. И соседка — быстрый взгляд на хлопочущую девушку — ее можно признать интересной. Казалось бы, почти серая мышь: непонятного цвета платье, худющая, непослушные кудряшки, которые она все заправляет за ворот кофты, а они выскальзывают стоит только наклониться. Эта непонятная, чуждая Диане словоохотливость — женщина должна молчать и работать. Но что-то есть. Как минимум у нее красивые запястья и пальцы. Наверняка в детстве училась на фортепиано. А еще улыбка: не хрестоматийная с плакатов, а просто живая. — Тетя Света, а у вас фотография выпала, — Марта все же соскальзывает с коленей задумавшейся матери, деловито топает к новой знакомой, почти не страшной и не огромной, как все прошлые тетеньки в эвакуации. Поднимает выпавший снимок, — а еще у вас пыль! Вы разве не моете пол? Вот мама всегда моет, даже два раза в неделю, — девочка гордо запрокидывает голову, а Диане хочется провалиться сквозь землю. Ее дочь, все мысли на языке. И ведь сейчас начнётся: недовольство, ругань. По первым фразам знакомства эта Светлана — далеко не ромашка. «На коврике спать, надо же!» Но Света, на удивление, не закатывает глаза и не отмахивается от ребенка, наоборот, забирает протянутую фотографию и тихо смеется: — Я завтра собиралась, устала на дежурстве, очень, и вы приехали, — мягко улыбается, несмело протягивает руку, желая отряхнуть пылевые клубки с платья, и быстро отдергивает обратно, видя насупленность: — Не надо, я сама, — недоверчивый взгляд, — но пол могу помочь! Я умею. И суп еще умею варить. Из щавеля. Меня мама научила. Вы же устали, — Марта смотрит так непосредственно, самостоятельно, бегает рядом и все лапочет. Чудесная девочка. Света становится даже рада такому соседству. Подруг все равно нет. С войной разбежались последние, а новые… всем нужно время с вниманием, когда после работы хочется только спать. И Диана не такая уж злюка. Может что-то выйдет. Объединиться по Ленину… Не все же ей одной слушать скандалы их персональной Аннушки — добрейшей женщины, всегда готовой одолжить муки и сахара, но слишком уж склонной к разборкам. — А вы где устали? Вы в милиции дежурите? — детское любопытство, как оно есть. Марта залазит к новой знакомой на кровать, болтает ногами и заглядывает в глаза: интересно же! — Не в милиции, в больнице. — Ааа, вы людей лечите, — важно кивает, задирает рукав, показывая след от прививки. — А я уколов не боюсь. А что это у вас за фотография, это ваш муж? — Марта! — Диане хочется провалиться под землю. Не железное же терпение у этой Светланы?! — Мама, у всех должен быть муж. А тетя Света молодая и красивая. У тебя же был, — девочка, как ни в чем ни бывало все-таки перелезает через ноги, хватает с подоконника анатомический атлас, ползёт обратно и начинает рассматривать схемы. Диане остается только краснеть и надеяться, что их все же не пошлют: слишком заметно морщилась Светлана от такого наглого вторжения. *** Остаток вечера проходит в распаковке вещей и решении бытовых неурядиц. Под грудой одежды не выдерживает одна из полок, и Светлана удивленно вертит в руках уже бесполезную дощечку. Аккуратная стопка литературы оказывается на полу по мановению ветра. А там же половина под личную ответственность взято, хоть царапинка на корешке будет или надрыв… и все! А дефицитный тюль? Вот на кой черт она открыла эту форточку? Его ведь даже не зашьешь. Диана смотрит на все получившееся безобразие и после каждой неудачи думает, что их все же выставят: были прецеденты в эвакуации. Но нет. «После такого можно даже поверить в человечность. Главное не разочароваться». А когда их не просто не выгоняют, а ведут на кухню, просят подождать и… Диане приходится закрыть дочери уши: слишком уж экспрессивные обороты доносятся из-за фанерной стенки. — Все, идите! — Света выходит спустя полчаса ругани, выдыхает, отмахивается от тихого: «Спасибо», — и садится на пол прямо в коридоре. Дождаться, или договариваться — по сути ругаться — дальше. «Ни совести у людей, ни сострадания. Маленький ребёнок же! Никуда ваше варенье не денется…» *** — Нет, спасибо вам, правда, впервые как люди, без бесконечных ведер, кастрюлек. Блага цивилизации, что тут скажешь, — Диана упорно подливает чай, до самого края, подкладывает сухарики — стоит Свете взять хоть один. И не то, чтобы Светлане такая забота не нравилась… просто не привыкла. — Диана, что вы? В самом деле! — ложечка звякает о блюдце. Возмущение. — Не буду я это есть, — скрип тарелки. — Вам есть кого кормить. И сядьте! — от стали в голосе Диана подчиняется машинально. Опускается на стул, складывает руки на коленях, пристально смотрит. «Не, ну заслужила… Чего пристала к человеку?». — Но мы же вам свалились на голову и только проблемы доставляем, — усмешка. Хочется доказать своё. Из упорства. — И что? — Света искренне не понимает: помогла, и теперь ее что — надо завалить всем? — Ну, некрасиво… — Интересные вы, белорусы! — Света заливисто смеётся, а Диана фыркает: «Выискались тут! Не хотите — не надо! Интеллигенция хренова, а ещё вежливые!» — и начинает заниматься кроватью: спать на голой сетке — такое себе предприятие. Сосредотачивается на действиях: задвинуть матрац коленом, до самой стены, выдернуть вылезшую солому, застелить простынь и помучаться со скомкавшимся одеялом, которое выручило их не раз. Почти не отвлекаться, но вопль… — Марта! — и грохот. Светлана поджимает ноги, на автомате подсаживает на стол неудачливого «маленького взрослого» — чайку решила себе налить — и смотрит на вытекающую из чайника воду, которую с большой натяжкой можно назвать чаем. «Опять соседи будут ворчать, что гремим». — Марта… «И кому лучше сделала, дура!» Что говорить и делать Диана не знает. Вытирать, отлупить дочь, компенсировать заварку — знать бы ещё из чего? — Укладывайте, пойду за тряпкой, все вытру, — от стали в голосе не по себе. «До свидания, Ленинград». *** Приглашению на чай Диана удивляется — не вяжется это со всеми пертурбациями — а извинениям… Оставляет «зелёные» котлеты на плите — обязательно же заденет дрожащими руками — садится за стол, вцепляется в чашку и сконфуженно шепчет: — Вам-то за что извиняться? Светлана пожимает в ответ плечами и опускает голову: спрятать улыбку, невольно расползающуюся, стоит только посмотреть в зелёные глаза. «Вылитая Маришка. Такая же бойкая, смущающаяся от любого доброго слова. И волосы за уши заправляет так же — каждую минуту». — Жить же вместе придётся, чего отношения портить. Вы на сколько? — Как жилье дадут, в очереди в первой сотне. Сдержать ухмылку получается, но не ответить с иронией. — Тогда ещё и породнимся, — смешок. Диана отпивает чай, подливает еще кипятка. Напиток хорош. Насыщенный, без горчинки. Листья малины промыли, обдали кипятком. «Рецепт что ли попросить?» — Может тогда и на «ты»? — даже не понимает, как спросила. Это ведь так неприлично… Они же даже не знают друг друга. — А почему нет? — залихватски. — Нам здесь жить и жить. Вместе. И, вообще, что вы все, ой, ты, — Света спохватывается и смеется. Рабочую привычку не вытравишь. Улыбается шире, заметив несмелую улыбку напротив. Диане идет, очень. Сразу такая светящаяся, вытянувшаяся, статная, даром, что платок на плечах прохудился, — давай, — пододвинуть тарелку, прикусить язык, чтобы не добавить «те», — а то я барыней себя чувствую. И это в нашем-то коммунистическом государстве. — Пока социалистическом, — Диана смущается, но блестящий от мёда сухарик все же берет. То и дело поглядывает на плиту, словно там ее спасение. Хотя, наверное, так и есть: там хоть никто так в краску не вгоняет. И ведь кто? Не кавалеры на танцах! Девчонка, прости господи… Какая неловкость. …Диана вскользь упоминает о школе, о садике, который обещают, но пока не сильно верится — пусть сначала дадут. Смеётся с коммунальных баек, каждый раз обещая быть потише, но не выходит. Рассказывают слишком хорошо: с мимикой, в лицах. Шипящая старушка с клюкой вообще вне конкуренции. Так бы и сидеть. «Слишком тепло и спокойно. Хорошо, впервые за столько лет». — Свет, не верю, что театральный не закончили! Или хотя бы не поступали! — чашка в запале звякает о блюдце. — А вот как есть, на маленьких натренировалась, они такое любят. — Верю с охотой. Вроде и не маленькая, но… достойно. Давно так не смеялась, даже горло саднит. — А вы попейте и… — глаза в чашку, — надо, наверное, идти, — Света предлагает аккуратно. Расходиться не хочется, в сон не клонит. С ее вечным желанием уйти с посиделок пораньше — поразительно. — Надо, — с улыбкой сожаления. — Не изобрели у вас ещё таблетку бодрости? — Сами бы не отказались, — ещё улыбка. «Так странно…» …Света привстает, хочет убирать все со стола, но спохватывается под убийственным взглядом: — Сиди, помою. — Аргументы про дорогу с усталостью не сработают? — фырканье и лихо забранная из-под носа посуда. «Ясно все». — Тогда с меня завтрак, — получается спокойно, доверительно, будто так и надо… Диана закатывает глаза: мать ее, конечно, считает никудышной хозяйкой, но дочь она своей стряпней вроде не травила. — Завтра решим. Я никого эксплуатировать не собираюсь. — А это помощь. «Улыбаться так — все же запрещено. Никакие румяна не понадобятся». *** Укладываются молча. Петли скрипят от сквозняка, часы тикают, только почему-то слышно… мерное дыхание с другой кровати. Очень тихое, но… можно даже не прислушиваться. «Вот и перевернули тебе жизнь, Светочка. А мамуля все: «Найдешь мужа, найдешь мужа!» Зачем он? Жить вдвоем легче, никто со слюнявыми поцелуями не пристает. И девчушка славная. Одни плюсы», — мысли, скорее, недопустимы: ну не живут девушки вместе. «Обычно». Не улыбаются подругам, чуть наклонив голову. Так заинтересованно и кротко. Щеки алеют. Нет, совершенно, нет. Странно. Невозможно. Лучше отвернуться к стене, к газетам, поклеенным вместо обоев. Отгородится от всего одеялом, уткнуться поглубже в подушку и решить, что это все ради дела. Не враждовать же с тем, с кем живешь по воле партии.