Последний бой капитана Равеля

Жанр: выдержка из устава. Время действия: около полугода до начала кризиса “Песчаной грязи” [гриф секретности "Бета"]; весенняя распутица. Место события: Броды, Южный фронт. Действующие лица: жернова и песчинки.        “Наших преступных братьев, что, постыдно малодушествуя, положат перед подлым врагом оружие и сделают попытку сдаться в плен или бежать, я, с болью в сердце за этих неразумных безбожных изменников, приговариваю немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу; пусть твёрдо помнят, что испугаешься вражеской пули - получишь...”        ...положенное нам без недовеса - сам-то в это веришь? Когда пайку полную в последний раз видел?       - Тогда же, когда к нам подвоз в последний раз приходил, половину груза по тылам не растеряв.       Этот глухой, негромкий, но настойчивый ропот, доносившийся со стороны ближайшей стрелковой позиции, был уже настолько привычен в своей регулярности, что Равель даже не пытался предпринять что-либо, дабы его пресечь. Да и что ему было возразить на сказанное своим людям - вымотавшимся за последний месяц, ожесточившимся и теперь чуть ли не по уши утопающим в весенней грязи? Он и сам прекрасно видел - попробуй тут такое не заметь! - недостаток провизии и фуража; слышал о шкурничающих интендантах, сбывающих населению обескровленных провинций ящики с “железными рационами”, мешки с углём, бочки с топливом, дефицитные медикаменты - одним словом, всё, на что мог быть спрос у бедствующих гражданских и что могло легко "затеряться" в извилистой снабженческой бюрократии. Знал, наконец, что после зимних беспорядков, сотрясших до основания столь далёкую от линий передовой Столицу, вдруг воскрес, вынырнул вновь из преисподней, казалось бы, надёжно изгнанный полтора года назад зловещий призрак "снарядного голода" - слава Богу, не добравшийся до их частей своей костлявой рукой, но всё же пугающий фронтовой люд намного сильнее, нежели скверное питание, промозглая сырость, развивающееся наступление противника, идиотизм штабных, полная неопределённость и противоречивость происходящего в стране, а также мор, глад и любые другие беды, способные... впрочем, нет, Равель вовсе не был уверен, что из намечающегося в перспективе - сплюнуть бы лишний раз - нарушения обеспечения боеприпасами и уже имеющейся проблемы с табачным довольствием солдаты не посчитают худшим именно последнее.       Поморщившись в ответ на эту мысль, капитан выбил в затянутую кожей перчатки ладонь свою старую испытанную трубку: курильщик старой закалки, он не признавал ни сигар, ни папирос, и посему, подобно рядовому составу, видел в регулярном табачном пайке огонёк чего-то здравого и осмысленного - в противовес тому, что уже третий год творилось на фронтах этой войны. Воровство, парализованная железнодорожная сеть или огнёвка, пожравшая весь урожай - никто не ведал, с чем было связано отсутствие централизованных поставок последний месяц, но нанесенный им по моральному духу подразделений удар был в разы ощутимее, чем от нехватки в рационе свежего мяса и овощей. “Что было бы с солдатом без табака!” - чьи бы это ни были слова (а Равель напрочь не мог вспомнить, где, когда и от кого их слышал - не вычитал же он их, ей Богу), они вполне заслуживали того, чтобы считаться непреложной истиной.       "Да только дело здесь совершенно не в этом", - размышлял про себя немолодой уже офицер, опустошая последние остатки содержимого затейливо украшенного кожаного кисета и методично набивая трубочную чашу. - "Дело лишь в том, что они, быть может, и готовы были бы воевать впроголодь, на одном энтузиазме и одними штыками, да что там - голыми руками и зубами врага рвать, но только если бы действительно понимали, за что воюют".       Вот только кто мог похвастаться знанием ответа на этот вопрос после того, как война, начавшаяся с обещаний закончить её через несколько месяцев, не закончилась ни через год, ни через два, а вскоре даже грозила оставить позади трёхлетний рубеж?       Малопонятный по своим причинам большей части населения пограничный конфликт с близким во всех отношениях - “братским”, как любили раньше говорить - народом был начат под знамёнами “восстановления исторической справедливости” и скорейшего разрешения к вящей славе имперского оружия, и эти лозунги нашли свой отклик в массах. Патриотический подъём, массовый приток добровольцев на фронт, чинная публика, рукоплескавшая подразделениям, которые убывали на передовую под звуки оркестра - всё это было, и всё это вдруг начало затухать, меркнуть, глохнуть: сперва - лишь исподволь, когда за первым военным Рождеством так и не последовало столь ожидаемого всеми подписания мирного договора; и всё заметнее и быстрее - уже потом, когда целые города и сёла оказались не более чем мишенями, предназначенными для современной тяжёлой и сверхтяжёлой артиллерии; когда пограничные земли обратились мёртвыми лунными пейзажами, а тылы захлестнул собой нескончаемый человеческий потоп из обездоленных беженцев, спасающихся из раскалённой тесноты промеж молота и наковальни; когда “освободительный поход” обернулся бешено набирающей обороты мясорубкой, не только не выпускающей из своей смертоносной круговерти тех, кто уже в неё угодил, но и продолжающей жадно засасывать в своё нутро всё новых и новых людей, перемалывая их в пушечное мясо; когда экономика начала работать на износ, а хватка принимающей тотальный характер войны - выжимать все соки даже из далёких от фронта провинций; когда, наконец, стал очевидным тот факт, что “восстановление исторической справедливости” не несёт в себе никакой справедливости для обычных людей.       Многовековые добрососедские связи были начисто разрублены. Рынки и производства, традиционно опиравшиеся на взаимную торговлю, рухнули, только преумножив всевозрастающие лишения, претерпеваемые народом. Росла и крепла взаимная ненависть: мобилизованные жители соседних местечек, волею судьбы оказавшихся по разные стороны границы, со временем научились стрелять друг в друга без принуждения и лишних колебаний; среди пехоты неожиданную популярность обрели недавно введённые защитные маски - не оттого, что спасали от случайных осколков, а лишь потому, что защищали от узнавания. За обезличиванием и обесчеловечиванием противниками друг друга последовало применение всё менее человечных средств поражения: новейшие гаубицы, попадания снаряда которых было достаточно для того, чтобы обрушить целое здание; огнемёты, опустошавшие собой укреплённые позиции и превращавшие людей в живые вопящие факелы; отравляющие газы, ядовитым прибоем затопившие собой траншеи, когда на отдельных фронтах манёвренная война исчерпала свой потенциал и обратилась в кровопролитную грызню за клочки ничейной земли между противостоящими силами, едва достигавшие в своей протяжённости нескольких сотен метров. Наконец-то увидели свой расцвет пулемёты, в своей способности косить человеческий род дошедшие до того, что ныне вполне могли соперничать с самой Костлявой, а отборные стрелки, получившие на вооружение винтовки с оптическими приборами прицеливания, могли охотиться на вражеских солдат с дистанций, на которых они становились недосягаемыми бесплотными призраками, предвещающими (и, скорее всего, обеспечивающими) скорую смерть.       - В славное и примечательное время мы живём, одним словом, - пробормотал капитан, аккуратным движением прибережённой для такого повода последней каминной спички разжигая тщательно забитый табак и одновременно с этим делая первую осторожную затяжку-вдох.       “И умираем”.       Самым странным было то, что, сознавая всё это, сам Равель как раз прекрасно знал, за что воюет. Кадровый офицер, помнивший ещё прошлую бесславную войну, он по собственной воле два года назад вышел из запаса и отправился на фронт добровольцем по одной-единственной причине, о которой самому себе всегда можно было легко напомнить - сейчас для этого достаточно было просто ещё раз коснуться теперь уже пустого кисета, ощупать вышитый на нём узор, очертить пальцами линии его орнамента. Кисет, с умением и заботой сделанный для него Ларой.       Его дочерью.       Увидев, что первый год боевых действий ни на йоту не приблизил наступление мира, отставной офицер воспринял своим долгом внести посильный вклад в достижение своей страной победы. Победа, пусть даже лишённая смысла и справедливости для всех, кроме политиканов, рухляди из генерального штаба и, быть может, крупных фабрикантов, способных на ней нажиться ещё больше, чем на самой войне, была единственным приемлемым способом достичь мира - потому что немного будет мира в государстве, потерпевшем поражение: задушенном контрибуциями, репарациями, оккупацией, территориальными потерями, и Бог знает, какими ещё бедствиями. “Vae Victis” - “горе побеждённым”. Верить в благородство противников по отношению друг к другу более не приходилось, ведь теперь речь шла не о закреплении и переделе влияния, не о разрешении торговых претензий - нет, борьба должна была завершиться лишь с окончательным крахом одной из сторон, которой суждено было задохнуться от бессилия или же захлебнуться собственной кровью.       Да и тех месяцев, что прошли от первых пограничных столкновений до убытия Равеля на фронт, уже хватило, чтобы захолустный городок в глухой степи, в котором он осел когда-то, начал сполна ощущать на себе творившееся в “большом мире”: захирел начатый было не так давно проект расширения железнодорожной ветки до Горского узла, и практически свелось к нулю пассажирское сообщение; медленно, но верно пошло на спад внешнее снабжение, в то время как экспорт, осуществляемый предприятием Ольгимского, мало того, что возрос в принудительном порядке, так ещё и шёл отныне по жёстким ценам (Влад, старый знакомец, помнится, рвал и метал по этому поводу, но ничего не мог поделать - директива Спецпродсовещания при Имперском Администратуме) - иными словами, теперь их город получал всё меньше и отдавал всё больше, и это бремя со временем лишь становилось всё более и более тягостным.       Видеть, как будут преумножаться лишения в жизни его дочери, для капитана было недопустимо.       ...и оттого он здесь - в том числе здесь и сейчас, посреди этого дикого пейзажа: бескрайней искривлённой шахматной доски из бесчисленных пепельных невысоких гребней над изборозжённой глубокими трещинами каменистой почвой. Карровые поля, которые после прорыва на поверхность подземных вод, затопивших большую часть низин этого безумного ландшафта, стали известны в народе как Карстовые Броды, полукольцом окружали расположенный в лежащей за ними долине сонный городок Броды - оголённый стык имперских линий обороны, который ныне стал целью массированного наступления противника.       Массированного наступления, на которое его долго и упорно провоцировали.       Рельеф, достойный того, чтобы его воспел какой-нибудь столичный поэт, в угаре отчаянного вдохновенного морфинизма едва способный ровно стоять на ногах во время декламаций, совершенно не подходил для того, чтобы на нём воевать. В местной породе практически невозможно было окопаться, а природные укрытия здесь зачастую были либо затоплены постоянно прибывающей водой, либо оказывались слишком глубокими для их использования; сколько-нибудь спорое пешее перемещение по большей части местности было, мягко говоря, затруднено, потому что бегущий пехотинец здесь попросту рисковал переломать себе ноги, а метровой ширины расщелины не позволяли буксировать артиллерию и не преодолевались бронированными мотовозами; вездесущие каменные гребни перекрывали эффективные сектора обстрела для команд пулемётчиков. При всём этом широкая протяжённость этих карр никак не ограничивала собой количество людей, которое можно было задействовать здесь, в отличие от военных действий в горах - по крайней мере, для наступающей стороны. “Это будет чуть легче, чем драться на Луне”, - мрачно шутили солдаты, и, кажется, были не столь уж далеки от истины.       С самого начала года штаб армии совместно с органами имперской разведки (а если верить слухам, то в процесс была вовлечена и Инквизиция - впрочем, её участие сейчас приписывали любому мало-мальски значимому событию) усердно вынуждали противника к действию. "Случайно" нарушалось шифрование радиопередач, терялись на передовой копии приказов, терпеливо скармливалась дезинформация двойными агентами - всё это только ради того, чтобы указать на Броды как на единственную возможную в сложившихся обстоятельствах цель для наступления. Не то, что бы военачальники по ту сторону баррикад сами не знали того, что на этом участке попросту невозможно выстроить нормальную эшелонированную оборону - нет, этот факт был общеизвестен, но все трудности, связанные с ведением боевых действий в данном районе, были справедливы “в обе стороны” - именно поэтому необходимо было любой ценой создать впечатление того, что положение защищающихся здесь будет несоизмеримо более тяжёлым, нежели у атакующих, одновременно с этим дав понять, что нанесение удара на этом направлении представляется имперским генералам маловероятным. В Бродах оставили минимальный гарнизон, перебросив большую часть сил отсюда на соседние фланги, и без того перенасыщенные личным составом и огневыми средствами.       “В Карстовых Бродах воевать невозможно. Никто и никогда не сможет провести эффективное наступление через эту местность, а значит, нет смысла держать здесь прочную оборону”, - настойчиво и на разные лады твердилось всюду, куда могли добраться наушники и соглядатаи врага.       И противник заглотил наживку - нехотя, после долгих сомнений и тем надёжнее, что теперь боялся упустить и без того растянувшийся момент существования возможности одним движением опрокинуть этот фронт и вырваться на оперативный простор, начав безнаказанное продвижение в глубину имперского тыла.       Пока по ту сторону равнины шла лихорадочная перегруппировка сил, готовившихся к броску, Четвёртая армия столь же судорожно стремилась не спугнуть добычу и одновременно с этим успеть своевременно провести скрытое сосредоточение собственных подразделений для оказания достойной встречи (“в лучших традициях южного гостеприимства”, как остроумно заметил кто-то из вышестоящих артиллеристов). Из Семнадцатой дивизии Блока выделили два батальона в составе стрелкового полка; они должны были занять центральный массив карр, известный как Большая Дюна - используя его в качестве импровизированного укрепления, можно было контролировать, держа под обстрелом, открытую часть Карстовых Бродов, через которую предстояло прорываться вражеской пехоте. Солдат перебрасывали повзводно, по ночам; на месте приходилось выискивать подходящую замену окопам и пулемётным гнёздам: где-то пытались вычерпывать воду и перекрывать её заранее заготовленными досками, брёвнами и листами металла, где-то подготавливали лазы на самые высокие каменные гребни, а где-то и попросту яростно долбили пусть уязвимую перед водой и ветром, но совершенно не поддающуюся лопатам породу. Перенесли и подготовили к установке на новые позиции большую часть батальонной артиллерии из траншейных пушек и лёгких миномётов вместе с боеприпасами к ним; транспортировали следом и значительный по объёму боезапас к ручному оружию - на месте всё это было тщательно замаскировано. Дивизионные гаубицы нового типа под видом грузового состава отогнали по железнодорожной ветке, идущей на восток от Бродов, разместив на пределе эффективной дальности ведения огня. Капкан был взведён, и теперь оставалось только...       - Собственно, что? - чуть слышно пробормотал капитан Равель и, выпустив в воздух клуб дыма, свободной рукой раздражённо одёрнул ворот своего кителя. В том-то и заключалась проблема - ответ на вопрос о том, что же должно было произойти дальше, оставался за стеной глухого молчания командования дивизии. Вернее, нет - как командир среднего звена он (неожиданно для себя) прекрасно был осведомлён о стратегическом плане, ради исполнения которого всё это и затевалось: “вынудив противника к масштабным действиям на невыгодных для него условиях, нанести ему тяжёлые потери и, оседлав отступающие дезорганизованные силы, провести контрудар силами армии, глубоко вклинившись во вражеские порядки и тем самым дав зачин к прорыву обороны на соседних флангах” — вот только как этот план должен осуществляться на тактическом уровне? “Закрепиться на позиции и держать оборону до поступления новых указаний” — вот, по сути своей, и весь приказ, имевшийся у его батальона на текущий момент.       Информация о численности наступающих либо отсутствовала, либо держалась в секрете ото всех за пределами штаба - донесли только то, что противник активно окапывается перед карровыми полями, концентрируя силы. Конечно, даже если бы сюда согнали целый армейский корпус, протяжённость Карстовых Бродов и их рельеф всё равно не предполагали возможности единовременного наступления войсковой группировки, превышающей своими размерами штатную дивизию, ежели говорить о теории, и несколько полков - на практике, однако даже этим двум-трём полкам в итоге будут противостоять всего лишь два батальона: то, как будет задействована оставшаяся часть полка, оставалось загадкой, равно как и степень вовлечённости остальной дивизии в ход запланированной операции. Равеля, на плечи которого в какой-то момент волею судьбы легла ответственность уже не за положенную по чину роту, а за целый батальон (невиданное по прежним временам дело, но страшные потери в офицерском корпусе, выпавшие на первый год войны, внесли свои коррективы; приняли наверху во внимание и немалую выслугу лет вместе с фактом добровольного возвращения на службу), подобная ситуация радовать не могла вовсе - он отвечал не только за выполнение приказа перед командованием, но и за жизнь и здравие более чем тысячи человек - перед Богом и самим собой.       “Перед собой, пожалуй, даже в первую очередь - Бог тебя, может, и простит, а вот ты сам...”       - Господин капитан?       Офицер резко развернулся на каблуках - то был его денщик, в последнее время исполнявший обязанности вестового между их оборонительным рубежом и командованием, разместившимся в городе: инженеры так и не смогли пробросить сюда телефонный провод, ссылаясь на какие-то им одним понятные доводы.       - Срочная депеша от начальника штаба дивизии - лично вам в руки.       “Лонгин, значит”.       - Вольно. Какие-либо устные указания были?       - Никак нет, ваше благородие. Напутствовали сохранять бдительность и быть готовыми - так же, как и до того. Что же до слухов... - понизив голос, молодой солдат чуть подался навстречу. - Говорят, завтра уже на нас двинутся. Штаб гудит ульем пчелиным, а в Бродах тишина, ни патрулей, ни местных не видать.       - Занятно, - протянул Равель, и, приняв свободной рукой доставленный ему документ, развернул его, залив бумагу алым багрянцем заходящего солнца. - Ну-с, давайте посмотрим, что день грядущий нам готовит...       Увы, в полной мере оценить то, что их ожидало, он смог не после прочтения уточняющей директивы, но лишь двенадцать часов спустя, когда его подразделение вместе с батальоном подполковника Яннсена буквально захлестнуло собой обезумевшее человеческое море.       Сперва исполнение поступивших указаний шло с чёткостью штабной игры, да и сам по себе этот приказ обладал той отточенной ясностью, которой им так не хватало в последнее время: за ночь их группа должна была подготовить к бою все огневые средства и занять боевые позиции, при этом не демаскируя себя, и при появлении противника - подпустить вражеские подразделения на дистанцию эффективного ружейного огня, предельно долго не выдавая собственное присутствие, после чего начать шквальный обстрел. Цель - нанести максимальный урон первой волне наступления, деморализовать противника и сломать его порядки.       На заре передовые наблюдатели доложили - враг покидает укрытия и выдвигается им навстречу. Вскоре капитан в оптику своего бинокля сам убедился: чужая пехота плотными рядами атаковала по всему фронту, видимо, стремясь как можно скорее в массе своей преодолеть Карстовые Броды и занять склоны долины за ними, откуда, укрепившись, можно было развивать наступление уже на сам городок, как раз и считавшийся узлом местной обороны. Противник не разменивался на то, чтобы держать необходимую дистанцию в стрелковых цепях, за что и поплатился.       Первый же залп, произведённый бойцами Равеля и Яннсена со ста шагов (почти что в упор по меркам современного боя) произвёл ошеломительный эффект, взмахом косы пройдясь по идущим чуть ли не в полный рост “синемундирным”. Последние, оказавшись под плотным обстрелом практически на открытом месте, вжимались в изгибы карста, падали в затопленные расселины, но продолжали если не бежать, то хотя бы ползти вперёд, теснимые со спины второй волной наступающих. Беспорядочно зарявкала окопанная где-то далеко позади артиллерия, но снаряды, пройдя над головами обоих ощетинившихся стволами и штыками батальонов, ушли в сторону города, видимо, следуя заранее взятым перед штурмом прицелам.       Живая волна, меж тем, продолжала катиться на каменные гребни Большой Дюны. Расстреливались один за другим магазины винтовок, били прямой наводкой траншейные пушки, разразились гулкими хлопками окопные миномёты, закидывая в человеческую гущу огонь и металл, зазвенели, вспарывая воздух, пулемётные очереди, и солдаты, которым было приказано стремительным броском преодолеть восемь километров раскинувшихся в обе стороны Карстовых Бродов, теперь складывали головы за стометровую полосу камней и воды, вдруг ставшую неприступной.       Увы, охвативший противника шок не был вечен. Сменили углы наводки вражеские орудия, вжавшиеся в землю стрелки начали вести огонь на подавление, прикрывая продолжавших бежать вперёд соратников, и вот уже обороняющиеся начали нести первые потери. В конце концов, как бы ни был тяжел урон, который они смогли нанести атакующим, те всё ещё обладали значительным численным превосходством, которое подполковник визуально определил как четыре на одного - как было сказано, “хватит с головой с учётом требуемого уставами соотношения три-к-одному в наступлении”. Спасало то, что в одном дезинформация, которую скармливали бывшим “братьям”, оказалась совершенно правдива - воевать в Бродах не на своих условиях действительно было практически невозможно. Здесь попросту негде было воспользоваться преимуществами имевшегося перевеса: на пологих платформах нельзя было укрыться, среди каменных блоков не было свободы манёвра, и почти что всюду пехотинец, пытаясь спастись от пуль, рисковал если не покалечиться, провалившись в трещины между платформами или оступившись на крутых гребнях, то попросту лишиться боеспособности, рухнув в воду вместе с оружием и боеприпасами.       Тем не менее, спустя несколько часов после начала боя осмысленность поступившего из штаба дивизии приказа постепенно начала терять свои очертания под наплывом как минимум восьми тысяч человек. Всё это время противник, ни единого раза так и не сумев ворваться на их позиции, лишь периодами подбирался на дальность броска гранаты, коими как раз и забрасывал с небывалой щедростью защитников природного редута. Когда шальным осколком от разрыва одной из “колотушек” смертельно ранило штабс-капитана Войновича, чья рота держала северный сектор, Равель, чьи обязанности сейчас формально должны были исполняться в пределах командного блиндажа за письменным столом, с револьвером в руках лично поднимал бойцов на отражение приступа - зычно сыплющий проклятиями, бьющий без промаха и наповал, он вселял уверенность в сердца одним своим видом, не говоря уже о том, что статный бывший кавалерист, столь не похожий на привычных штабных офицеров, сам по себе пользовался большой популярностью у простых солдат.       Рвались снаряды, свистели пули, а их позиции держались, не поддаваясь натиску — вот только число наступающих будто бы и не думало идти на убыль. Тревожнее же всего было то, что протяжённость Карстовых Бродов вкупе с очаговым характером организации обороны теперь начинала играть против них: связав защитников Большой Дюны боем, враг наконец-то принялся реализовывать своё преимущество в живой силе, направляя часть подразделений в обход по флангам и тем самым грозя до конца дня отрезать оба батальона от своих.       “Да и где они, эти свои?” - шрапнелью ворочался под сердцем капитана предательский вопрос.       Где дивизионная артиллерия, упорно молчавшая с самого утра? Где резервные полки, чей удар погнал бы противника прочь на запад? В отсутствии телефонной связи всё, что оставалось командиру - пытаться наилучшим образом исполнить тот приказ, который у него уже был, отдавая собственные указания нижестоящим чинам, дабы те соответствующим образом распоряжались в отношении подчинённого им личного состава и далее, далее, далее...       Вот только кто в этой длинной цепи отлаженной иерархии будет держать ответ, если вдруг окажется, что приказ был ошибочным, губительным? Кто вообще в праве судить о степени оправданности приказов?       “Приказ есть приказ, верно?       Ведь верно же?”       - Приказ есть приказ, Равель! - несколькими часами позже орал полуоглохший подполковник, ребром ладони рубя расстеленную перед ним карту. - Никуда мы отсюда не уйдём!       - Если нас возьмут в кольцо, патроны у нас закончатся раньше, чем враги! - орал ему в ответ капитан, до хруста сжимая кулаки. - Мы не знаем, что творится в Бродах: если наш полк начал отступление, нам нужно уводить людей, пока ещё не поздно!       Рука Яннсена медленно легла на расстёгнутую кобуру с тяжёлым трофейным автоматическим пистолетом. Присутствовавшие в блиндаже заметно напряглись.       - Мне сейчас достаточно сослаться на директиву по военному ведомству от осени прошлого года, чтобы можно было определить то, что ты уже здесь наплёл, как призыв к уклонению от боя. Капитан, не вынуждай меня...       То, что произошло дальше, Равель помнил и сознавал плохо. Просто в какой-то момент растянувшееся до размеров вечности мгновение вдруг взорвалось неведомо откуда пришедшим громовым раскатом, сотрясшим мир до основания, и пальцы, подчиняясь отработанным рефлексам некогда первого стрелка одного из гвардейских драгунских полков, про которого даже многие годы спустя после отставки шла по городу молва, что-де десять бутылок из девяти выбивает, сами собой среагировали на мнимую угрозу, молниеносно выхватив револьвер и выжав спусковой крючок.       - ...отстранять... тебя... от командования, - почти что удивлённо протянул подполковник, рассматривая пулевое отверстие, невесть откуда образовавшееся на его груди.       "В тридцати шагах промаха в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов..."       Обоим офицерам неоткуда было знать, что в эти минуты железнодорожная батарея крупнокалиберных гаубиц в полном составе, в точности следуя разработанному штабом плану, произвела концентрированный залп по начавшему своё выдвижение арьергарду сил противника, и теперь самым роковым образом принятые капитаном за выстрел почти что единовременные взрывы трёхсоткилограммовых “чемоданов”, сквозь вечерние сумерки миновавших Карстовые Броды от края до края, поднимали на воздух артиллерию, обозы и командные пункты; сеяли панику среди отходивших на перегруппировку частей, понёсших потери при штурме имперских позиций. Единомоментно ставшая неконтролирумой вражеская дивизия в полном составе стихийно устремилась вперёд, буквально забравшись в волчью яму обеими ногами, чего всё это время и добивался генерал Блок: человеческие потоки, огибая Большую Дюну, текли навстречу Бродам, намереваясь укрыться от бомбардировки в “мёртвой зоне” и одновременно с этим с ходу занять проклятый городишко, уже два дня как повсеместно заминированный имперскими сапёрами и готовый надёжно похоронить в пламени пожаров и под завалами тех, кто смог избежать пули на карровых полях. После этого победоносная Семнадцатая могла уже не просто контратаковать - она раскалённым ножом сквозь масло проходила через остатки разгромленных подразделений, нанося удар прямо по подпиравшей части прорыва группе “второй очереди”, стоявшей лагерем и практически не готовой к столь яростному натиску со стороны противника - противника, которого здесь попросту не должно было быть.       Но всё это произойдёт много позже - сейчас же капитан Равель размышлял о том, что пока ещё имевшихся у него в запасе нескольких лишних секунд было вполне достаточно, чтобы пустить пулю себе в висок - так он смог бы избежать трибунала, который спешно созовут после окончания битвы при Бродах, дабы с формулировкой “вооружённое сопротивление к исполнению боевого приказа” (не за непредумышленное убийство же судить, право слово) приговорить к расстрелу в течение сорока восьми часов офицера-добровольца, покрыв его имя несмываемым позором... к сожалению, Равель считал ниже своего достоинства подобным образом бежать от ответственности - тем более, кого ещё было винить в смерти Яннсена, кроме него самого да, быть может, ещё тех, чьими стараниями три года назад началась эта война, которая и довела его до края?       “Кто в длинной цепи иерархии будет держать ответ, если окажется, что приказ был ошибочным?”       Злая ирония - приказ Блока оказался совершенно правильным, а капитан ошибся: хотел уберечь своих людей, а убил человека; хотел спасти батальоны, но своими сомнениями рисковал их погубить. Глупо и смешно было бы винить за это генерала - равно как и за подписанный его рукой приказ о приведении приговора в исполнение. Мысли об этом Равель улыбнулся в последний раз, когда на него равнодушно уставились дула винтовок расстрельной команды.       “Прости меня, Лара. Мне не выиграть подобную войну.       Даже ради тебя”.