Кошмар

      Возможно, время остановилось. Я не знаю. Я не могла сказать точно. Я была в ужасе. Мне стало неловко. Я была потеряна.       Что я наделала?       Как я могла забыть? Как я могла быть такой грёбаной идиоткой? Как? Я была очень умна. Все так говорили. У меня была фотографическая память; я могла пересказать всю Историю Хогвартса — все тысячу двести страниц — дословно. Я хорошо разбиралась в цифрах и деталях и всегда помнила дни рождения людей. Я не забывала важную информацию.       Я не забывала.       Тогда как же это случилось?       Я, конечно, всё понимала. Я была так захвачена страхом, — у меня был грёбаный месяц, чтобы преодолеть это, хотя я и не хотела этого. Разве не проще было позволить Дамблдору разобраться со всем этим? Я просто блядски устала от борьбы. Шесть лет постоянного страха, постоянного беспокойства, — жить нормальной жизнью было невозможно, не тогда, когда всё, о чём я могла думать, это грызть ногти и гадать, когда же всё это закончится чем-то порочным, агрессивным и непоправимым.       Но было ли это вообще оправданием? Хотела, блядь, отдохнуть от всего этого? Гарри наконец-то убил его. Мы победили. Всё это должно было закончиться, закончиться тем невыносимо последним способом, на который я не позволяла себе надеяться, по крайней мере, в течение долгого времени, а затем, прежде чем я смогла даже упасть от усталости, от облегчения, всё это было отнято у меня.       Украдено.       И я проснулась в этом нелепом грёбаном кошмаре, где всё было совсем не так, как должно было быть, и…       Блядь, прекрати, Гермиона.       Я почувствовала, как ненависть к самой себе, холодная и густая, ложится на мои плечи, как мокрое одеяло. Именно это и произошло. Вот почему я забыла нечто столь фундаментальное.       Том Риддл — Волдеморт — был легилиментом. Он, вероятно, знал всё, включая исход войны, и это означало, что моя глупая грёбаная ошибка разрушила не только мою жизнь, но и всё будущее волшебного мира. Это означало, что…       — Ты здесь, чтобы шпионить за мной, не так ли? Для твоего дяди? По-другому тебя бы не распределили в Слизерин. От тебя положительно разит Хаффлпаффом — или даже Гриффиндором. В любом случае, чем-то жалким. Но что он хочет знать? Что он заставит меня делать?       Что?       Я склонила голову набок, на мгновение ошеломлённая. Он отступил назад, его палочка была направлена прямо мне в горло.       Он не знал.       Он не знал.       Моя тайна всё ещё была в безопасности.       Он не знал.       У меня отвисла челюсть. Мой пульс замедлился. А потом я едва сдержала смех, давние следы беспокойства рассеялись, — потому что за последний месяц я забыла, на что способна. Я застыла, не в силах нормально мыслить, мой мозг был затуманен страхом, паникой и шоком. Я погрязла в чём-то очень похожим на жалость к себе, позволяя Тому Риддлу запугивать меня, следовать за мной, всегда стоя слишком близко, его тело было тёплым, а глаза холодными, — за исключением того, что он был слишком близко, совсем чуть-чуть слишком близко, как будто он знал…       Но он не знал.       Он ничего обо мне не знал.       Он не знал, что когда-то меня называли самой яркой ведьмой, которую Хогвартс видел за столетие; он не знал, что я помогла победить его через пятьдесят лет, и что я могу написать четыре фута пергамента о различных видах использования драконьей крови, даже не открывая учебник. Он не знал, что я магглорождённая, грязнокровка, — он не знал, что я была довольно грозным врагом, склонным к вспышкам гнева и подлым, хотя и опрометчивым, актам возмездия. Он не знал, что я знаю о нём всё — от его довольно трагического начала до его социопатической юности.       Он этого не знал.       Гнев начал медленно закипать под поверхностью моей кожи, летучий и яростный, — он взорвался в моих венах, как будто кто-то поднёс спичку к динамитной шашке и выкачал оставшееся тепло, прежде чем впрыснуть его в мою кровь.       Он пытался обмануть меня. Он пытался выдать своё жуткое, непрошеное парение за легилименцию. Он считал меня жеманной, слишком привилегированной чистокровной. Он думал, что я ничем не примечательна. Он считал, что я ниже его и вряд ли стою таких усилий. Он думал, что сможет заманить меня в ловушку в тёмных коридорах, прижать к стене и заставить рассказать ему всё, что я знаю.       Я фыркнула весьма неделикатно.       Что ж…       К чёрту всё это.       Я бродила по замку почти три недели, опустив голову и положив руку на плечо Абраксаса Малфоя. Я притворялась тупой в классе, притворялась безразличной, когда Эдмонд Лестрейндж разразился тирадой о грязнокровках, — и о, как это слово раздражало, всё ещё, всё ещё, после всего этого времени, оно заставляло меня рвать, сдаваться, напомнило мне обо всех способах, которыми я никогда не буду достаточно хороша, никогда не буду принадлежать, не совсем, пока всё, что я чувствовала, всё, что я могла чувствовать, была острая жестокая мучительная боль, когда острие ножа царапало мою кожу, как крылья бабочки, прежде чем резать, резать, резать, — но нет, я избегала Тома Риддла. Он явно чувствовал моё отвращение, а я надеялась, что он признает своё поражение и оставит меня в покое.       Больше нет.       Больше не будет этого вынужденного, нелепого периода полураспада, в который я позволила себя вогнать Дамблдору. Я была лучше, чем это. Мне не нужно было прятаться. Мне не нужно было увиливать.       — Тебе, наверное, следует прекратить задавать так много вопросов, — решительно сказала я, откидываясь назад и пронзая его взглядом. — Ты меня совсем не знаешь. Ты не знаешь, на что я способна. Ты должен оставить меня в покое, пока ещё можешь.       Его глаза широко раскрылись.       — Что?       — Ты слышал меня, — сказала я, направляя палочку ему в грудь. Откуда она взялась? — Ты ошибаешься. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь и с кем имеешь дело. Я предлагаю тебе бросить это, Риддл.       — Ты… ты мне угрожаешь? — недоверчиво спросил он.       Я холодно улыбнулась ему.       — Угрожать — это такое гадкое, непонятное слово, — ласково сказала я, постукивая пальцем по подбородку. — Это звучит так, будто я… злая. Я бы предпочла сказать, что предупреждаю тебя, я думаю. Да. Мне это нравится гораздо больше.       Его рот скривился в кривую гримасу, как будто он не мог полностью поверить в то, что услышал. А может быть, он просто не мог примирить пассивную, мягкую девушку, которой он считал меня, с той, что стояла перед ним. Рон как-то назвал меня страшной, не так ли?       — Ты меня предупреждаешь? Конечно, ты не серьёзно.       Я ощетинилась.       — Недооценивать меня может оказаться опасным, Риддл, — парировала я.       — Очень сомневаюсь, — усмехнулся он. — Я видел тебя в классе, помнишь? Ты же практически сквиб.       Я тоже улыбнулась. Выражение его лица стало расчётливым.       — Практически это не очень большая гарантия, не так ли? — высокомерно парировала я.       Он нахмурился.       — Ты что, шпион?       Я скривила губы.       — А ты как думаешь?       Он сделал паузу.       — По-моему, ты просто очаровательна.       Я крепко сжала свою палочку.       — Нет, — быстро возразила я. — Ты просто одержимый. Ты ничего обо мне не знаешь, а поскольку я родственница дяди Альбуса, ты чувствуешь, что тебе это необходимо.       Он тяжело вздохнул.       — Почему ты всё время это повторяешь? Профессор Дамблдор меня почти не интересует.       Я недоверчиво фыркнула.       — Он упоминал о тебе, — неопределённо ответила я. — Я знаю, что именно он привёз тебя сюда из маггловского приюта и познакомил с магией. Вполне логично, что ты нашёл бы его интересным.       Его челюсть напряглась.       — Ты знаешь об этом, — сказал он обманчиво спокойным тоном. — приюте.       Я нахмурилась. Разве это ещё не общеизвестно?       — А разве не все об этом знают?       Он двигался так быстро, так внезапно, что я не успела упасть назад; но он шагнул вперёд, его руки схватили меня за плечи и подняли вверх, его пальцы сомкнулись вокруг хлопка моей рубашки, его лицо было глупо близко, головокружительно близко…       — Нет, — прорычал он, его рот был открыт и горяч, и едва ли в дюйме от моего собственного, — его дыхание, как я смутно заметила, пахло мятой, цитрусовыми и чем-то ещё, чем-то мускусным. Это было восхитительно. Так не должно было быть. — Они знают, что я сирота. Они знают, что моя мать умерла, когда я был совсем маленьким, и что я никогда не знал о своём… о своём отце. — Он выплюнул это слово, как будто не мог избавиться от него достаточно быстро. — Но никто не знает, что летом я возвращаюсь в маггловский сиротский приют. Кроме твоего дяди. А теперь, судя по всему, и тебя. Но зачем он тебе это сказал? Хм? Зачем ему рассказывать своей безнадёжной, магически неумелой племяннице что-то настолько личное о другом студенте?       Я попыталась вырваться от него. Но он не отпускал.       — Ты хочешь сказать, что за последние шесть лет — шесть лет, ради Бога — никому и в голову не пришло спросить, куда ты ездишь на каникулы? — я задохнулась, вцепившись в воротник рубашки.       Он смотрел на меня долгим напряжённым взглядом, и только тогда я поняла, что его глаза вовсе не были чёрными, — нет, вблизи, в свете камина, они не были чёрными, нет, нет, они были карими, тёмного, глубокого, шоколадного цвета, который заставил меня почти с тоской думать о томных ваннах с пеной, дорогом шампанском и ежегодной новогодней вечеринке моих родителей, той самой, на которую они никогда не позволяли мне ложиться допоздна, пока мне не исполнилось четырнадцать. У меня перехватило дыхание.       — Достаточно сказать, что если бы кто-то задумался об этом, то обнаружил бы себя… рассеянным, — парировал он, крепко стиснув свои идеальные, ярко-белые зубы.       — Значит, ты всё таки легилимент, — прошептала я, сглотнув.       На его лице промелькнуло удивление.       — Насколько я понимаю, твой назойливый старый дядюшка сделал еще один вывод и решил поделиться им с тобой?       Я медленно кивнула. Он толкнул меня обратно на диван.       — Что ещё он знает? — потребовал он ответа.       — Ч-что? — пробормотала я, запинаясь.       Он яростно ринулся вниз.       — Что. ещё. он. знает?       — О чём ты говоришь?       Он усмехнулся.       — Единственная причина, по которой я ещё не вошел в твою голову, глупая, глупая девчонка, это потому, что я знаю, что ты бы это почувствовала, — сказал он, все еще угрожающе нависая надо мной. — И если бы драгоценная племянница Альбуса Дамблдора так осквернила свой бесполезный мозг, то, вероятно, была бы объявлена общенациональная охота. Твои жалкие, маленькие секреты вряд ли стоят таких хлопот.       Я побледнела, прежде чем собрать неровные, рваные остатки своего мужества.       — Отлично сработано, Риддл, — саркастически бросила я. — Ты же не пытаешься на самом деле заставить меня думать, что тебе всё равно? Потому что, хотя я изо всех сил старалась сделать так, чтобы ты поверил, что я всего лишь безвкусная пустая трата пространства, я обещаю тебе, — я совсем не такая.       Внезапно он выпрямился, и на его лице появилась знакомая маска безразличия.       — Этот разговор вышел из-под контроля, — ехидно объявил он. — Несколько других профессоров случайно знают, что я близок к овладению легилименцией. Это вовсе не секрет.       Может быть, мне почудилось странное ударение, которое он сделал на последнем слове?       — Например, кто? Это не только невероятно трудный навык для приобретения, но и в принципе неслыханный для такого молодого человека…       Он оборвал меня язвительным взглядом.       — Ты недооцениваешь меня, Грейнджер? Потому что, уверяю тебя, я более чем способен…       — На что? — усмехнулась я, говоря поверх него. — Быть высокомерным, самоуверенным человеком…       –…разорвать твоё хорошенькое личико на ленточки, даже не подняв мою палочку, ты… ты надоедливая, глупая, претенциозная…       –…с манией величия! — торжествующе закончила я.       — манда! — сказал он в то же самое время.       За нашими словами последовало молчание. Он наблюдал за мной, сморщив нос от отвращения; я, однако, всё ещё пыталась осознать тот факт, что Том Риддл только что назвал меня…       — Это ужасно неподходящий язык для нашего прославленного старосты, — протянула я.       Он вздрогнул.       — Прошу прощения. Я был… зол. Я переступил черту. Прости меня.       — Ты ведь шутишь, правда?       — Прошу прощения? — спросил он.       — Мы оба провели последние десять минут, угрожая друг другу, — довольно очевидно, на самом деле, — и ты думаешь, что внезапно проявленная вежливость каким-то образом сделает эту ситуацию нормальной?       Сначала он ничего не сказал — просто продолжал изучать меня, его взгляд был непроницаемым, нервирующим, мое осознание его физической близости было таким сильным, таким яростным, что мои руки дрожали от чего-то тёплого, липкого, неизбежного и… незнакомого.       Да.       Незнакомо. Это всё. Только это.       — Ты знаешь обо мне больше, чем говоришь, — неожиданно сказал он. — Даже больше, чем следовало бы.       Я напомнила себе, что нужно действовать осторожно. Он был великолепен, — он был могуществен, — он не колеблясь причинит мне боль, даже сейчас, особенно сейчас, и я должна была сделать всё правильно. Мне придется это сделать. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как твёрдые края кольца Абраксаса впиваются мне в кожу. Я поморщилась.       — Я спрашивала дядю Альбуса о тебе, — уклончиво ответила я. — Мне было любопытно.       — Почему?       — Почему мне было любопытно?       — Да.       — Потому что ты заставляешь меня чувствовать себя неловко, — честно ответила я.       — Я ставлю тебя в неловкое положение, — эхом отозвался он. Он выглядел потрясённым.       — Не притворяйся таким удивлённым. Я думаю, ты делаешь это специально.       Он хмыкнул.       — Мне просто нужны ответы, Грейнджер.       Я закатила глаза.       — Ответы на что?       — Ты не перестаешь лгать с тех пор, как приехала сюда. Я хочу знать, почему, — сказал он.       У меня начала болеть голова.       — Почему ты думаешь, что я вру?       Почти небрежно он вытащил палочку из кармана брюк. Он повертел её в руках длинными изящными пальцами.       — Ты терпеть не можешь, когда Лестрейндж прикасается к тебе, — сухо заметил он. — Интересно, почему?       — Он мне не нравится, — возразила я.       — Значит… он тебе не нравится, я тебе не нравлюсь… ты явно не любишь Малфоя, — задумчиво произнес он. — И ты не способна держать всё это при себе. Нет. В конце концов, ты не можешь быть шпионом.       Как я потеряла контроль над этим разговором? Я чувствовала, как его слова, простые, быстрые, смертоносные, начали скользить по моему мозгу и усложнять всё, — мне нужно было заставить его остановиться. Мне нужно было вспомнить, кто я, кто он, и мне нужно было восстановить хоть какое-то подобие самообладания, потому что я могла это сделать, я могла играть в его игру, я могла…       Но я не могла этого сделать.       И я это знала.       Вероятно, и он это знал.       Блядь!       — Какие ещё учителя знают, что ты можешь заниматься легилименцией? — выпалила я, неуклюже меняя тему разговора.       Его ноздри раздулись.       — С чего бы мне тебе рассказывать?       Я пожала плечами.       — Полагаю, тебе и не нужно этого делать.       — Я не спрашивал, нужно ли мне это делать. Я спросил, зачем мне это делать, — огрызнулся он.       — Разумеется, ты бы этого не сделал. По-моему, я тебе не очень нравлюсь.       Он резко отвернулся от меня, его поза была напряжённой.       — Слагхорн знает.       — Слагхорн не считается, — насмешливо сказала я. — Ты ведь звезда его маленького клуба, не так ли? Он скорее поцелует гиппогрифа, чем сдаст тебя. Кроме того, именно он рассказал тебе о крес…       Мои веки затрепетали и закрылись.       Блядь.       Блядь.       Блядь блядь блядь–       — Что ты только что сказала? — тихо спросил он. Я ничего не видела, но мне показалось, что он снова смотрит на меня. Его голос не был приглушённым и далёким, как это должно было быть.       — Я ничего не сказала.       — Что ты тогда чуть было не сказала?       Я судорожно сглотнула.       — Ничего. Это ничего не значило.       — Нет. Это не было просто ничего. Что ты сказала, Грейнджер? Что ты знаешь?       Он сделал шаг вперёд. Я чувствовала это — чувствовала его.       — Я не… я не понимаю, о чём ты говоришь, — пробормотала я, всё ещё не в силах открыть глаза. Потому что если я этого не сделаю, если просто буду держать их закрытыми, я не смогу увидеть его, я не смогу увидеть его реакцию, его лицо, я смогу притвориться — всегда притворяться, я никогда не смогу остановиться, — что я не открывала свой дурацкий грёбаный рот и не говорила, не думая…       Что со мной случилось?       Я часто кричала на Гарри и Рона за такие вещи. Я была благоразумна. Я была практична. Я не принимала необдуманных, импульсивных решений и уж точно не действовала, не обдумав всё досконально. Я была очень умна. Все так говорили. Когда же всё пошло так плохо?       — Нет? — вкрадчиво спросил Риддл. — Может быть, и нет… может быть, ты не знаешь, что такое… крестраж. Это так? Ты не знаешь?       Странно, размышляла я, что именно этот разговор — зловещий, неуместный разговор, так похожий на нежеланную тень, крадущуюся по краям моего зрения, зловещее, затаившееся присутствие, которое не сулило ничего, кроме определённых страданий — происходит в гриффиндорской общей комнате. Я хотела вернуться домой. Я хотела найти место, где можно было бы спрятаться. Я хотела почувствовать, хотя бы на несколько мгновений, что всё снова стало нормальным, невинным и правильным.       Но я не переставала ошибаться с тех пор, как открыла эту чертову дверь. Зачем я пыталась заманить в ловушку Тома, конченного, Риддла? Чего я надеялась добиться? Мне было очень приятно знать, что я — его интеллектуальная ровня. Хотя я и пыталась подшутить над ним — я бросала ему слабо завуалированные угрозы и ехидные предположения, надеясь на подъём, реакцию, что-то такое, что могло бы заставить его казаться человеком.       Я, конечно, забыла, насколько он опасен. Я должна была позволить ему думать, что я чёртов шпион, не говоря уже о том, насколько нелепа эта идея. Я должна была позволить ему продолжать говорить со мной, как с идиоткой. Я должна была помнить, с кем имею дело — с будущим Тёмным Лордом, убийцей, бессердечным, бездушным подхалимом, чью конечную цель я так и не смогла понять. Я должна была помнить, что он был всем этим, даже если он ещё не выглядел так, даже если он действительно не вел себя так — но это была ёбанная проблема, не так ли?       Он вёл себя совсем не так. Он не выглядел так, как сейчас. О, в нём явно было что-то не так; он обращался со своими ближайшими друзьями по большей части как со слугами, и всякий раз, когда он улыбался, это было не совсем уместно, как будто он слишком много раз практиковал это действие перед зеркалом и потерял представление о том, что оно должно было означать. И он обладал самой замечательной способностью заполнять комнату, как только входил в неё — не физически, потому что на самом деле он не был таким уж большим, но каким-то магнетическим, электрическим образом, как будто ты не мог отвести взгляд, даже на секунду, потому что было что-то в этом пространстве, которое он занимал, что казалось больше, чем должно быть. Он был из тех людей, за которыми хочется следовать, которые ведут тебя в бой — напористый, харизматичный, с завораживающими глазами, идеальной кожей и глубоким, пронзительным, почти соблазнительным голосом — он был загадочным, таинственным, гипнотизирующим, вот кем он был, ты ничего не можешь с собой поделать, ты просто хочешь… хочешь быть рядом с ним…       — Нет.       Неужели я это сказала? Вслух?       — Нет? — возразил он.       — Нет, — повторила я уже более уверенно.       Тишина. Тяжёлая, располагающая тишина. И затем…       — Ты не знаешь, что такое крестраж, Гермиона? Ты это хочешь сказать?       Я громко выдохнула. К чёрту временную линию. Дамблдор более или менее разрешил мне игнорировать её, не так ли? Я открыла глаза.       — Нет, Том, я точно знаю, что такое крестраж, — лукаво ответила я.       Его брови сошлись на переносице.       — Так, так, так. В конце концов, невинная, маленькая племянница Дамблдора не так уж и невинна. Возишься с тёмной магией, да?       Что?       Я чувствовала себя неуравновешенной, неустойчивой, как будто стояла на краю треснувшей и осыпающейся скалы — вот что значит быть не надёжной, подвешенном, беспомощной и сбитой с толку над пропастью, глубины которой я толком не понимала. Почему он не был в ярости? Почему его руки не обвились вокруг моего горла, сжимая, угрожая, — почему он не требовал ответов? Почему он просто смотрел на меня, губы его подёргивались, поза оставалась невозмутимой, как будто я вообще ничего не говорила? Разве это не его самый большой секрет? Разве это не то, на что что он потратил пятьдесят грёбаных лет, пытаясь скрыть?       — Однако я хочу знать, откуда ты знаешь, что именно Слагхорн рассказал мне о более — уникальных — аспектах того, что может сделать крестраж, — продолжил он, когда я не сразу ответила.       — В Хогвартсе мало что происходит, о чём дядя Альбус ничего не знает, — тихо сказала я.       — Да, ты всё время упоминаешь о нем, — заметил он. — Всё это прекрасно, Грейнджер, но зачем ему было делиться всем этим с тобой? Хм?       Мои губы приоткрылись. Мой мозг лихорадочно искал подходящий ответ. Но это не работало.       — Как я уже говорила, Риддл, — я бы перестала задавать вопросы. Ты понятия не имеешь, с кем — с чем — имеешь дело.       Он фыркнул.       — Это просто смешно, — заявил он, скрестив руки на груди. — Однозначно. Ты ничего обо мне не знаешь. И никто не знает. Я более чем уверен в этом, уверяю тебя.       — Я в этом не сомневаюсь, — твердо сказала я. — Точно так же, как ты ничего не знаешь обо мне. Давайте так и будем продолжать, хорошо?       — Ты, кажется, ужасно уверена, что я соглашусь на это, — сказал он.       Я бросила взгляд на камин. Он весело потрескивал.       — Интересно, что бы сказал Диппет, если бы узнал, что его золотой мальчик увлекается тёмными искусствами? — дружелюбно спросила я.       Он как-то странно посмотрел на меня. Я почувствовала, как мышцы моего живота напряглись.       — Ты когда-нибудь убивала кого-нибудь, Грейнджер? — резко спросил он.       Во рту у меня пересохло.       — Пр-прости что?       Его глаза были закрыты.       — Это простой вопрос типа «да или нет». Ты когда-нибудь убивала кого-нибудь?       Есть ли смысл лгать? Нет, скорее всего, нет. У меня это никогда не получалось очень хорошо.       — Нет. Нет, я никогда… я никогда никого не убивала.       Что-то похожее на удовлетворение промелькнуло на его лице.       — Я так и думал, — пробормотал он.       По комнате прокатилась неприятная тишина. Я запоздало осознала, что веду себя довольно опрометчиво. Мне хотелось кричать.       — Какое это имеет отношение к делу? Ты пытаешься определить, сделала ли я какие-нибудь крестражи? — я попыталась усмехнуться. Я сомневалась, что мне это удалось.       Он усмехнулся, и этот звук пополз вниз по моей спине колючими, дрожащими волнами.       — Я убил кое-кого, Грейнджер, — тихо сказал он, игнорируя мои вопросы. — Ты это знала?       Да.       — Нет, — прошептала я.       — Ммм, — промурлыкал он. — Спроси Малфоя, если не веришь мне.       Что?       — Абраксас? — я задохнулась.       — Конечно, — ответил он. — Он просто полон сюрпризов, не так ли?       Мой разум ухватился за смысл того, что он говорил. Здесь происходило что-то ещё. Неужели он уже ввёл своих первых Пожирателей Смерти? Разве это не должно было произойти гораздо позже?       Но он снова отступил назад, повернулся к двери и остановился.       — Я просто хотел дать вам пищу для размышлений, мисс Грейнджер, — небрежно сказал он. — Не беспокойтесь.       А потом он просто исчез, и я рухнула на уродливую клетчатую кушетку, теребя кольцо Абраксаса, скользя им вверх и вниз по пальцу, борясь со странным позывом к рвоте…       Не беспокойтесь.       Во что же я ввязалась?