Кошмар

18 сентября 1944 года       Я назвал её мандой.       Боже.       Мандой!       Я так не терял контроль над собой с прошлого лета. Наверное, в конце концов, я должен быть просто счастлив, что у меня нет тела, чтобы избавиться от него, но это слово — <i>манда — вызывает самые странные ощущения… я, конечно, знаю, что оно означает. Благодаря Малфою и его отвратительной неспособности держать рот на замке, у меня есть детальное, хотя и незнакомое понимание женской анатомии. Впрочем, как бы то ни было. Грейнджер даже не обиделась. Мне показалось, что она сейчас рассмеется. И это было тревожно легко сказать. Как будто я сам этого хотел.       Может быть, это то, что Малфой шепчет хаффлпаффкам, с которыми его всегда ловят в кладовке для метел? Я был зол, — действительно зол, — когда сказал это, но я могу представить — при других обстоятельствах — что это может быть… приятно. Висцерально. Да. Держу пари, что в другой обстановке Грейнджер даже не засмеялась бы. Возможно, ей это даже понравится. Я имею в виду, может быть, это понравится. От меня. В зависимости от того, что происходит.       Манда. Я никогда к ним не прикасался. Или видел одну из них. Малфой попробовал одну из них, как бы антисанитарно это ни звучало, но я действительно не могу представить себе её привлекательность. Хотя я иногда удивляюсь.       Не знаю, зачем я это сказал. Даже сейчас я понимаю, насколько это было неуместно. Не то чтобы она этого не заслуживала. Эта маленькая идиотка имела наглость угрожать мне. Похоже, она чувствует, что её присутствие здесь не имеет ко мне никакого отношения, и я должен оставить её в покое. Сначала я подумал, что она блефует, — пока она не дала мне понять, что знает обо мне вещи, которые ей совершенно не следует знать. Вот так я и узнал о ней нечто весьма неприятное в своей двусмысленности.       Она не племянница Альбуса Дамблдора.       Понятия не имею, как я раньше этого не заметил. Все улики были налицо, улики более чем очевидны… но потребовалось услышать слово «крестраж», слетевшее с её прелестных розовых губ, чтобы окончательно осознать это.       Какая невинная молодая девушка знает, что такое крестраж? Не из тех, кто имеют Альбуса Дамблдора — защитника честности, правды и всего такого вздора — в качестве дяди. Потому что он много чего может, — дряхлый, идеалистичный, глупый, — но он не терпим. Если к заклинанию прилагается хотя бы малейший намек на тень, он считает, что оно должно быть запрещено, стёрто и заперто на всю оставшуюся вечность. Он просто патологичен в этом отношении. Он никогда не потерпит её интереса к чему-то законно тёмному. И поскольку я сомневаюсь, что он не знает о её знаниях, — в конце концов, этот человек практически всеведущ, когда речь заходит о здешних студентах, — это должно означать, что ему все равно.       Так.       Нет. Они не являются кровными родственниками. Их отношения — это нечто другое. Но зачем лгать? Каждому? Что за секреты у неё есть, что она сумела заставить Альбуса Дамблдора лгать, чтобы защитить её?       И как она узнала, что именно Слагхорн изначально сообщил мне об истинном предназначении крестража? Я не сомневаюсь, что Дамблдор знает об этом разговоре. Но зачем ему было говорить ей об этом? Это случилось в прошлом году, задолго до её приезда.       Так что очень многое в ней не сходится.       Она приняла подарок Малфоя на помолвку — кольцо; как всё это странно, — казалось бы, без всякого понимания последствий. Не говоря уже о жалких попытках Малфоя впоследствии установить физическую близость — да ещё при свете дня. И тут я подумал, что все чистокровки так хорошо воспитаны в рыцарстве, — но она была искренне удивлена, когда я сообщил ей о том, что она приняла, надев это кольцо на свой палец. Какая девушка, рождённая в волшебном мире, доживает до семнадцати лет, не будучи обученной этим устаревшим маленьким ритуалом?       Особенно тот, кто похож на неё.       Если только она не родилась в волшебном мире. Магглорождённая? Отправлена в Слизерин? Маловероятно, но… по крайней мере, есть над чем подумать.       Однако.       Мне не следовало так заканчивать наш разговор. Теперь я это понимаю. Боже. Я фактически признался, что был убийцей. Не то чтобы я думал, что она кому-то расскажет, — нет, я чувствую, что мы достигли какого-то взаимопонимания, молчаливого согласия игнорировать более неловкие аспекты наших… взаимодействий. Она явно скрывает очень многое о своем прошлом, и она более чем осведомлена о моем скептицизме. Нет. Она никому не расскажет моих секретов. Кто бы ей поверил, даже если бы она попыталась?       Но мне нужно выяснить, что задумал Малфой. Я предположил, — как и Лестрейндж, — что его привязанность к девушке была прежде всего физической. В конце концов, первые слова, которые он произнес в ту ночь, когда встретил её, были… в лучшем случае непристойными. (Интересно, что бы она сказала, если бы знала, что он этого хочет? Трахнуть её прямо на матрасе? Он такой чёртов дегенерат), но кольцо предков… мне любопытно. Потому что я уверен, что это ещё не всё. Малфой не совсем блестящий тактик.       А это значит, что он действует по чьему-то приказу.       А это значит, что эти приказы не мои.       Что совершенно неприемлемо. –– ТМР </i>

***

      Это было на следующее утро, и я колотила кулаком в дверь кабинета Дамблдора. Ему нужно было знать, как сильно я облажалась. Он должен был знать, что я совершила ошибку. Ему нужно было знать, и он должен был сказать мне, что делать, что говорить, как действовать, потому что если он этого не сделает, — я буду, блять, кричать. От отчаяния, или от страха, или вообще от чего-то другого, — я не знала, не могла даже предположить, но… он должен был мне сказать. Он должен был сказать мне, что делать.       — Профессор… Дядя Альбус? — в отчаянии воскликнула я. — Вы здесь?       Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился слегка взъерошенный Альбус Дамблдор. Очки у него были кривые, а на груди виднелось пятно чего-то похожего на пыль. Его борода была в полном беспорядке.       — О, мисс Грейнджер, — смущённо сказал он, отступая в сторону и жестом приглашая меня следовать за ним внутрь. — Ужасно жаль. Я был… ну, я был занят своим проектом, ничего особенного. Что я могу для вас сделать?       Входя в его кабинет, я с любопытством взглянула на него. Он устроился в удобном кожаном кресле за письменным столом.       — Есть новости? — спросила я, не желая сразу вдаваться в истинную цель своего визита.       Он поджал губы.       — К сожалению, нет, — ответил он, жестом приглашая меня сесть. — Возможно, что-то многообещающее и есть в моём связном во Франции — великолепном парне, лучшем в своём классе в Дурмстранге, хотя, конечно, это было ужасное число лет назад, — но, как я уже говорил вам раньше, вы будете первой, кто узнает о каких-либо важных событиях.       Я нервно заерзала. Я не стала садиться.       — Конечно, — пробормотала я, глядя куда угодно, только не на него. — Правильно. Конечно.       Он долго изучал меня.       — Мисс Грейнджер? — мягко спросил он. — Всё в порядке?       Я несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем ответить.       — Я сделала невероятную глупость, профессор, — прошептала я, наконец падая в кресло. Моя поза оставалась неудобно жёсткой.       — Что вы имеете в виду? — резко спросил он.       Я тяжело вздохнула и съёжилась.       — Кажется, я уже говорила вам, что Том Риддл был… необычайно заинтересован во мне, не так ли?       — Да, вы упомянули, что он казался любопытным.       Я судорожно сглотнула.       — Я просто так устала от этого, — выпалила я, разглаживая кончиками пальцев край своей юбки. Шерсть на моей коже казалась грубой. — Он не оставит меня в покое. Я не могла этого вынести. Мы… обменялись несколькими словами.       — Я не уверен, что понимаю вас.       — Я могла бы намекнуть, что я… Ну, что я знаю о нём то, чего не должна знать, — призналась я, покусывая нижнюю губу. — Вы знаете, что я знаю довольно много о многих здешних студентах, просто в силу того, откуда — когда — я родом — и я не говорила вам этого раньше, профессор, но я знаю, кто такой Том Риддл, — или я должна сказать, что знала, — я не знаю. Это просто формальность. Но я могла бы упомянуть о крест… о чём-то таком, о чём должен знать только он. Что-то о нём самом. Что-то очень важное. Не знаю, о чем я тогда думала. А я и не думала… я просто не думала. Просто он стоял очень близко ко мне и называл меня ужасным именем, — это было почти смешно, потому что я никогда не думала, что услышу это слово вслух, — но… я не могла… я была просто так напугана.       — Вы были потрясены, мисс Грейнджер, — мягко перебил он её. — Это совершенно понятно. Однако могу ли я спросить, как он отреагировал? Неужели он рассердился?       — Не совсем так, — осторожно ответил я. — Может быть, сначала. — Я не уверена. Но он кое-что сказал — прямо перед тем, как уйти…       Он одарил меня доброй улыбкой.       — И что же он сказал, мисс Грейнджер?       — Он спросил меня, убивала ли я когда-нибудь кого-нибудь, профессор.       Его улыбка погасла.       — А-а, — устало протянул он. — Я понял.       — А когда я сказала «нет», — потому что я этого не делала, а даже если бы и сделала, то вряд ли смогла бы сказать ему об этом, не так ли? — но… потом он сказал, что он это делал. Он сказал мне, что убил кого-то. То есть я не удивлена, профессор, поскольку уже знаю, кого он убил и как он это сделал, и… ну, я полагаю, что мне известны все обстоятельства. И я знаю, что вы знаете, о ком я говорю. Но зачем он мне это сказал? Это было похоже на угрозу, но… насколько ему известно, я ваша племянница. Он не стал бы угрожать вашей племяннице. Или он бы стал? Он знает, что я просто пойду и расскажу вам.       Он откинулся на спинку стула и поправил очки.       — Я подозреваю, что… как там говорит маггл, моя дорогая? Мормышка, так сказать, поднялась, — грустно сказал он.       Я застыла на месте.       — Что?       — Похоже, молодой Мистер Риддл догадался, что вы не моя племянница, — сказал он, пожимая плечами.       Я тупо заморгала.       — Нет, он этого не сделал, да и не мог сделать. Я была… осторожна. Он не знает, — я настояла.       Он потянулся к маленькому блюдцу с конфетами, не торопясь выбрать мятную конфету, прежде чем положить её в рот.       — Возможно, вы и правы, — медленно произнёс он. — И я вполне могу ошибаться. Но Том — невероятно умный, удивительно беспокойный молодой человек, мисс Грейнджер. Было бы неразумно недооценивать его, не так ли?       Я резко встала и начала беспокойно расхаживать перед его столом.       — А вы не можете… сделать что-нибудь? Изменить его память? Чтобы всё это исчезло? — взмолилась я, ломая руки. — Этого не может быть, профессор. Вы просто не понимаете. Он не должен этого знать. Он не должен знать таких вещей. Он… опасен. Я не могу сказать вам почему, вы же знаете, но… пожалуйста. Этого просто не может быть.       Некоторое время он ничего не говорил. Выражение его лица оставалось непоколебимо задумчивым. Я снова опустилась в кресло.       — Что вы знаете о парадоксах времени, мисс Грейнджер?       Я наморщила нос.       — Прошу прощения? Временные парадоксы— что?       — Действительно, — задумчиво ответил он. — Парадокс времени. Теоретический сдвиг определенной временной шкалы, — проще говоря, то, что происходит, когда путешественник во времени изменяет что-то в прошлом, что негативно повлияет на будущее. Создается вторая временная шкала, не так ли?       У меня пересохли губы.       — Никто не знает, — тихо сказала я. — Никто, — ну, по крайней мере, документально подтверждённый — никогда не путешествовал достаточно далеко в прошлое, чтобы нанести какой-либо реальный ущерб. Концепция временных парадоксов полностью теоретична.       Он ободряюще кивнул.       — Да, это так. И действительно, существует почти бесконечное число предлагаемых теорий относительно последствий длительного воздействия на прошлое. Вы слышали о парадоксе дедушки, мисс Грейнджер?       — Это гипотетический сценарий, в котором путешественник во времени, о котором идёт речь, возвращается в прошлое и убивает своего собственного дедушку, — мрачно произнесла я. — До того, как упомянутый дед получит шанс произвести потомство, тем самым отрицая собственное существование путешественника во времени. Парадокс заключается в том, что если бы путешественники во времени никогда не имели возможности существовать в будущем, они не смогли бы вернуться. Они… застрянут на неопределённое время в прошлом. Там будет новая временная шкала. Путешественники во времени — они были бы аномальными. Им там не место.       — Очень хорошо, мисс Грейнджер.       Я нетерпеливо выдохнула.       — А какое это имеет отношение к Тому Риддлу? — переспросила я. — Насколько я знаю, профессор, это не мой дедушка.       Его глаза весело блеснули за стёклами очков.       — Да, конечно, это не так, — согласился он, но не стал вдаваться в подробности.       Тут мне кое-что пришло в голову. Я попыталась сглотнуть. Моё горло онемело.       — Вы пытаетесь сказать мне, что, по-вашему, я создала новую временную шкалу и у меня нет никакой возможности вернуться домой? — в панике спросила я.       — Это не та часть теории, на которой я хочу, чтобы вы сосредоточились, — ответил он дружелюбно. — Я хочу, чтобы вы сосредоточились на том факте, что есть вещи, которые вы можете сделать, — не обязательно имея в виду или думая об этом, — которые изменят будущее. Неизменно. Ваше будущее уже не будет прежним, если вы вернётесь, мисс Грейнджер. Оно даже может быть неузнаваемым.       Я играла с кольцом, которое дал мне Абраксас, наслаждаясь ощущением гладкого, прохладного серебра на своей коже. Я напомнила себе, что должна вернуть его ему, как только представится такая возможность.       — Понятно, — сухо сказал я. — И это связано с моим затруднительным положением с Томом Риддлом… как?       Он тяжело вздохнул.       — Я начинаю подозревать, что именно из-за него вас сюда послали, — спокойно объяснил он. — Я уже говорил вам, что верю в то, что вы должны изменить прошлое в каком-то своём качестве, и я все больше убеждаюсь, что, то, что вы должны изменить, имеет какое-то отношение к Тому.       В течение нескольких минут единственным звуком в его кабинете было методичное тиканье старинных медных часов на столе.       — Если бы вы знали то, что знаю я, профессор, вы бы так не говорили, — наконец прошептал я. — Вы не… вы не знаете… он злой. Это не… То, что он сделает… вы не знаете, о чём говорите!       Он пристально посмотрел на меня. Я вздрогнула.       — Никто не бывает исключительно злым или исключительно добрым, мисс Грейнджер, — торжественно произнес он. — Я знаю — более чем знаю — о недостатках мистера Риддла. Они — моя… особая забота. То, что вы говорите, Меня нисколько не удивляет. Однако не обманывайте себя, думая, что прямо сейчас он — тот же самый человек, о котором вы — ах, слышали — в своё время. В конце концов, он всё ещё мальчик.       Я уставилась на него, не в силах полностью осознать то, что он говорил.       — Вы хотите, чтобы я спасла Тома Риддла? — я заблеяла. — Вы с ума сошли, профессор?       Он криво усмехнулся.       — Да, это было предложено.       Это было чертовски важно. Я снова встала. У меня дрожали ноги.       — Послушайте, я не буду этого делать, — быстро сказала я. — Я не могу этого сделать. Вы не понимаете, профессор. Он… он не способен быть… быть спасённым, ясно? Он уже прошёл через это. Он за пределами этого. Я этого не сделаю. Я также не буду сознательно вмешиваться в хронологию, потому что — мне всё равно, что вы говорите, профессор, и я имею в виду это с уважением, правда — это идёт вразрез со всем, что мне когда-либо говорили о путешествиях во времени. И Вы, кажется, думаете, что сортировочная шляпа, подразумевающая, что у меня здесь может быть более важная цель, — это неопровержимое доказательство того, что это правда! А это… смешно, профессор. Это просто смешно.       Он внимательно наблюдал за мной. Я попятилась к двери кабинета. У меня даже кожа зачесалась. Мне очень хотелось уйти. Мне нужно было уходить.       — Ну, я не могу заставить вас смотреть на вещи по-моему, не так ли? — ласково спросил он.       — Мне очень жаль, профессор, — ответил я. — Я… мне пора идти. Я просто… буду избегать его. Да. Я буду избегать его. Я могу с этим справиться. Мне очень жаль, что я отняла у вас так много времени. Мне пора идти.       Он поднялся на ноги, отряхивая переднюю часть своей мантии.       — Конечно, — сказал он, когда я потянулась за дверной ручкой. — Приятного вам отдыха, мисс Грейнджер. Я обязательно дам вам знать, если возникнут какие-то новые события в вашей… ситуации.       Моё прощание было надменным и коротким, и я пряталась в своей спальне весь остаток дня.       Я не знала, что ещё можно сделать.       Я понятия не имела, что мне теперь делать.

***

      Два дня спустя ни Абраксас, ни Том Риддл даже не пытались заговорить со мной, — самолюбие Абраксаса было задето, и он постоянно отводил взгляд, когда я пыталась приблизиться к нему. Риддл, однако, просто казался равнодушным. Казалось, что субботы вообще никогда не было.       — А теперь, кто может сказать мне, сколько времени нужно, чтобы сварить настоящее Оборотное зелье? — весело спросил Слагхорн.       Я усмехнулась, качая головой. Снейп не стал бы так тратить время. Оборотное? Серьёзно? Мы не были пятикурсниками. Я нетерпеливо оглядела класс. Почему никто не отвечает?       Риддл сидел слева от меня со скучающим видом и тихонько постукивал пальцами по покрытой шрамами деревянной столешнице, звук был быстрым и ритмичным. Лестрейндж сидел по другую сторону от меня, откинувшись назад, и раздражённо хмурился, ожидая, пока кто-нибудь ответит на вопрос Слагхорна. Абраксас сидел позади нас, вытянув длинные ноги под столом и удобно положив их на дно моего кресла. Послышалось слабое царапанье пера по пергаменту, когда кто-то в другом конце комнаты решил начать записывать инструкции, которые Слагхорн оставил на доске.       Я вдруг почувствовала раздражение.       А потом, прежде чем я успела остановиться, я подняла руку. Рядом со мной Риддл перестал ерзать, его пристальный взгляд пронзительно, непоколебимо смотрел мне в лицо.       — О, замечательно! Мисс Грейнджер!       Я заскрежетала зубами.       — Само зелье варится чуть больше двадцати четырёх часов, но если принять во внимание особые приготовления для некоторых ингредиентов, то вам понадобится около месяца от начала до конца, — послушно продекламировала я.       — Правильно! Десять очков Слизерину! Очень хорошо, мисс Грейнджер!       Энтузиазм Слизнорта был просто невыносим. Но Риддл продолжал пристально смотреть на меня. Внезапно он выхватил из сумки кусок пергамента, взял перо и нацарапал записку, прежде чем подвинуть её ко мне.       Ты собираешься начать отвечать на вопросы в классе прямо сейчас, чтобы доказать мне, что ты не дура?       Я нахмурилась и поспешно набросал ответ.       Едва. Я просто хочу, чтобы он продолжил урок.       Он склонил голову набок, записывая свой ответ.       Почему? Ты заинтересована в том, чтобы выдавать себя за кого-то? Может быть, Макмиллан?       Я нахмурилась. Неужели он… пытается быть смешным? Что? Я жевала кончик своего пера, думая о том, что написать в ответ. С чего бы мне это делать?       Он хитро улыбнулся. Ну, Малфой, наверное, не был бы так рад запихнуть тебя в кладовку для мётел, если бы ты была похожа на неё, не так ли?       Я едва сдержала смех. Это хорошая мысль. Мне нужно будет взять образец до конца урока.       Он лукаво взглянул на меня. Ты предполагаешь, что кто-то, кроме меня, будет варить это правильно. Это грубая переоценка способностей наших одноклассников, уверяю тебя.       Я фыркнула от его высокомерия. О, пожалуйста. Я успешно сварила Оборотное ещё на втором курсе. Это даже не трудно.       Он надменно выгнул бровь. Это твой способ сказать мне, что ты только наполовину так некомпетентна, как я думаю?       Я закатила глаза. Я уверена, что мне всё равно в любом случае.       Он тихо фыркнул. А должна.       Я сморщила нос. Неужели? И почему это?       Он медленно нацарапал свой ответ. Многозначительно. Потому что я не собираюсь принимать твои глупые маленькие угрозы всерьёз, если буду считать тебя глупой. Я думаю, мы оба знаем, что это значит.       Я уставилась на записку, Не видя её по-настоящему. Я осторожно взяла перо. Я положила его обратно. Я пошевелила пальцами. А потом я скомкала пергамент в комок и бесцеремонно засунула его на дно сумки.       Он больше не смотрел на меня.

***

      Позже в тот же день, когда я спешила по коридору, ведущему из моей спальни в общую комнату, опоздав на двадцать минут к обеду, я услышала их.       –…во что ты, блять, играешь, Малфой?       — Что ты имеешь в виду, говоря, во что я играю? Я могу спросить тебя о том же самом, знаешь ли. Это чертовски жутко, когда ты ходишь за ней повсюду. То, как ты на неё смотришь. Неужели ты думал, что никто этого не заметит?       Я дёрнулась назад на звук громких, разъярённых голосов, прижимаясь к ледяной стене и выглядывая из-за угла. Общая комната была почти полностью пуста. Том Риддл стоял перед камином со свирепым выражением лица, пристально глядя на Абраксаса, который смотрел на него, скрестив руки на груди. Какого хрена?       — Кто тебе сказал отдать ей кольцо?       Абраксас ухмыльнулся.       — Ревнуешь, Том?       Риддл схватил Абраксаса за горло так быстро, что я едва успела моргнуть.       — Ты что, забыл, кто я такой, Малфой? — мягко спросил он. Я почувствовала, как мою кожу покалывает от беспокойства. Его тон был убийственным.       — Н-Нет, конечно– конечно, нет, — с трудом выдавил Абраксас, и лицо его порозовело. Он не пытался сопротивляться, смутно заметила я.       — Кто тебе это сказал? — снова спросил Риддл, сверкая глазами и прижимая большие пальцы к горлу Абраксаса. — Мы оба знаем, что делают эти кольца. Зачем ты ей его дал?       Абраксас отчаянно замотал головой.       — Нет… никто мне этого не говорил, — пробормотал он. — Я просто… люблю её. Вот и всё. Клянусь тебе.       Риддл фыркнул, прежде чем отпустить его.       — Ты ужасный лжец, Малфой.       Абраксас помассировал шею и поморщился.       — Я ни хрена не лгу, — спокойно возразил он. — Но… если ты действительно хочешь знать… она ни хрена меня не трогает. Лестрейндж подумал, что она может быть… ну, я не знаю… ждёт или что-то в этом роде. До брака. Это была его идея. Я подумал, что если бы я, ну, ты знаешь, ясно изложил свои намерения…       Мои губы приоткрылись от удивления.       Риддл приподнял бровь.       — Ты готов жениться на этой девушке только для того, чтобы залезть к ней в трусики? Ты что, совсем дурак? Нет, не отвечай на этот вопрос. Мы оба знаем, что это так.       Мои щеки запылали.       Абраксас возмущённо вспыхнул.       — Она ведь лучше Макмиллан, правда? — парировал он.       Риддл рассмеялся. В этом было мало юмора.       — Господи, да ты просто чёртов идиот. Ты даже не представляешь, во что ввязываешься.       Прежде чем ответить, Абраксас опустил глаза в пол.       — И все же она взяла кольцо. Надела его и все такое, — самодовольно сказал он.       — Она не знала, что это значит, — резко ответил Риддл. — Мне пришлось объяснить ей это после того, как ты попытался растерзать её на квиддичном поле. Она собирается его вернуть.       Я задумчиво прищурилась. Может быть, Риддл предупредил его об этом?       — Ерунда. Ты просто ревнуешь. Ты хочешь её для себя.       Риддл холодно улыбнулся:       — Ты сегодня ужасно груб, правда, Малфой?       Абраксас побледнел.       — Я вовсе не имел в виду…       — Нет, — перебил его Риддл. — Ты забыл своё место. Неужели ты всерьёз думаешь, что меня волнует, куда ты засунешь свой член? Она не прикоснётся к тебе ни с этим кольцом на пальце, ни без него. Но не забывай, кто она такая, с кем связана. У тебя есть чёртова работа в конце года, и она не из тех, кого ты можешь взять с собой. Ты понимаешь, о чём я говорю?       Абраксас сжал челюсти.       — Она никогда не трахнет тебя, ты же знаешь, — выплюнул он.       Риддл равнодушно пожал плечами.       — Я уверен, что моё сердце разбито, — усмехнулся он. — Но я не об этом тебя спрашиваю.       Напряжение между ними, казалось, росло экспоненциально, пока они смотрели друг на друга. Огонь сердито зашипел.       — Я всё понял.       — Прекрасно.       Не говоря больше ни слова, Абраксас вышел из общей комнаты. Риддл раздражённо вздохнул и повернулся к коридору, в котором я пряталась. Я затаила дыхание. Конечно же он не знал.       — Теперь ты можешь выйти, Грейнджер. Я знаю, что ты там.       Я застонала и выползла из тени.       — Как ты узнал, что я здесь?       Он выглядел слегка оскорблённым.       — В отличие от Малфоя, я не забываю о своём окружении, — сказал он, медленно приближаясь ко мне. Он остановился примерно в футе от меня. Это было слишком близко.       — О чем ты говорил, когда сказал, что кольцо что-то значит? — спросила я, поджав губы.       Он взглянул на мой палец.       — Я вижу, ты всё ещё носишь его, — заметил он, не отвечая на мой вопрос.       Я сжала руку в защитный кулак, пряча кольцо.       — Я не об этом спрашивала, — отрезала я, сознательно подражая тому, что он сказал Абраксасу всего несколько минут назад.       Он изучающе посмотрел на меня, выражение его лица было непроницаемым.       — Тебя беспокоит то, что он сказал?       Я нахмурила брови.       — Я уже знала, что он хочет трахнуть меня, — резонно ответила я. — На самом деле он не очень-то старался скрыть этот факт.       — Что весьма прискорбно для Малфоя, поскольку я совершенно уверен, что ты не захочешь трахаться с ним, — сказал он, фыркнув.       Я судорожно сглотнула.       — Это ведь не твое дело, правда? — неуверенно выпалила я в ответ.       Он ухмыльнулся.       — О, я не знаю, — протянул он, придвигаясь ближе. — Разве не моё?       Я ахнула.       Потому что что-то крутилось у меня в животе, что-то ядовитое, кислый страх, — он шёл дальше физической боли, он шёл глубже, толще, пульсирующий, тошнотворный узел оседал, как якорь, в самых тёмных, мрачных уголках моего тела, — потому что Том грёбаный Риддл смотрел на меня так, словно хотел закружить меня, задрать юбку и сорвать трусики. И я не могла — не могла — назвать эти странные спазмы в животе ничем иным, как дурным предчувствием. Я не была взволнована. Я не сжимала свои бедра вместе, жаждая трения, и я не смотрела на него в ответ, ожидая, надеясь, нуждаясь, — я не была такой. Но я не могла этого сделать.       Вот только дышала я слишком часто. Его глаза остановились на моих губах. Мой язык тут же высунулся наружу. Его ноздри раздулись.       А потом он пошевелился.       Немного.       Это был всего лишь шаг.       Даже на полшага.       Но он вдруг оказался достаточно близко, чтобы дотронуться, достаточно близко, чтобы понюхать, и… от него пахло мускусом и мужественностью, и он не пользовался одеколоном, и был слабый намек на что-то ещё, что-то свежее и чистое, вроде лосьона после бритья и мыла, и я поняла, что со мной должно быть что-то ужасно, ужасно не так, потому что он пах так чертовски хорошо, так хорошо, что мой мозг затуманился, и всё, о чем я могла думать, это сделать глубокий, дрожащий вдох, отчаянно смакуя этот запах, отчаянно смакуя его.       — Неужели Малфой был прав? — его голос был хриплым рокотом, вторгающимся — нет, нападающим — в тишину.       — Что? — спросила я, наконец встретившись с ним взглядом. Боже, но я же не могу, чёрт возьми, отвести взгляд, не так ли? — В чём?       — Он сказал, что ты никогда не трахнешь меня, Грейнджер, — пробормотал он с дерзкой ухмылкой на лице. — Он был прав?       Какая-то маленькая, логичная часть моего мозга кричала мне, чтобы я ушла. Бросилась к двери, пробралась к обеду и забыла о довольно неприятном липком состоянии моих трусиков. Но мои ноги были приклеены к полу. Всё, на чём я могла сосредоточиться, это то, как моя юбка шуршала по моим ногам, мои пальцы были вялыми и беспомощными, когда они касались мягкой кожи моих бедер, почти сами по себе, — и он стоял так близко, всегда так чертовски близко, что я могла бы протянуть руку и провести ею вниз по его груди, если бы я, блядь, захотела, это было бы так легко, и я сразу же задалась вопросом, будет ли он таким же твёрдым, тёплым и идеально точёным, как он выглядел, и я задалась вопросом, Что бы он сделал, если бы я расстегнула его рубашку и сорвала её с его плеч и следила за каждым длинным движением, чувственной линии мышц под моим языком.       — Я… я не…       — Я не думаю, что он был прав, — продолжал он, игнорируя мою слабую попытку ответить. — Я думаю, ты бы трахнула меня прямо здесь, если бы я захотел. Разве это не так?       У меня пересохло во рту. Какая-то никогда не использовавшаяся мышца в нижней части моего живота сжалась, сильно сжалась. Я не могла думать. Я и не подумала. Я ни хрена не соображала.       — Я хочу знать, Гермиона, — мягко продолжал он, понизив голос. — Ты мокрая для меня?       О, было бы так легко сказать «да». Кивнуть головой и потянуться к молнии на его брюках, — он никогда не носил ремня, он не носил ремня, это было важно, конечно, это было чертовски важно — и позволить ему заставить это незнакомое напряжение лопнуть, исчезнуть, уйти.       Я моргнула.       Дверь в общую комнату открылась. Я видела, как поворачивается ручка. Ужин закончился.       И этот момент был упущен.       Наша связь прервалась.       Я отшатнулась назад. Он выглядел ошеломлённым.       Ёбанный пиздец.