Долгое молчание

      «Обычно вы влюбляетесь в того, с кем больше всего проводите время».       Кажется как-то так с утра сказали по телеку. Кагеяма не уверен в дословности, но суть, без всяких сомнений, уловил верно. Не то, чтобы у него было много времени смотреть по утрам телевизор — но у сестры выходной и она решила поупражняться в кулинарном искусстве, а без постороннего шума, как оказалось, готовить не так уж и весело.       Поэтому Кагеяма идёт на тренировку с бенто в сумке, состоящей из подгоревшего омлета и переваренного риса, и с чужой мыслью в голове.       Если бы та мысль оказалась правдой…       Если бы та мысль какого-то писателя, чье имя Кагеяма не запомнил, оказалась правдой, тогда выбора в кого влюбиться у него просто не оставалось бы.       Ну, то есть, у него есть волейбол и он действительно его любит. Он играет сколько себя помнит, если не дольше, и отдаётся игре целиком и полностью. И пусть волейбол стал первопричиной всему, какая разница, если сегодня по телеку кто-то сказал, что любовь и потраченное время взаимосвязаны, а значит в каком-то смысле равноценны?       Да, скорее всего там подразумевалась влюбленность в человека, но…       Кагеяма сверлит взглядом синий указатель, пока мыслями находится далеко за пределами узкой улицы, ведущей к школе.       Даже вот так, погрузившись в глубокие размышления, он внимательно прислушивается.       Да, он определённо может узнать его по шагам.       Да, как-то странно признавать, что он ждёт быстрых шагов за спиной, чтобы тоже ускориться, а потом перейти на бег.       С каждым шагом школьные ворота всё ближе, с каждым шагом вероятность столкнуться с Хинатой по пути всё меньше, а чувство в груди всё больше походит на разочарование.       Остановившись, Кагеяма оборачивается и смотрит на дорогу, ведущую вниз, ожидая, что сейчас из-за поворота появится Хината, несясь сломя голову ему навстречу.       Глаза слепит белый солнечный свет, ничуть при этом не грея. Мурашки бегут по спине от малейшего дуновения ветра с востока. Обычное утро начала марта.       Хинаты всё нет.       Кагеяма, вздохнув, молча засовывает замёрзшие ладони в карманы, и спешно направляется в сторону спортивного зала.       Перешагнув ступени через одну, он хватается за ручку двери и замирает.       Отчётливо слышится скрип подошвы о пол и удар по мячу.       Кагеяма заглядывает в щель не до конца прикрытой двери с мыслью: «И чего это он так злится?»       Спустя столько сыгранных матчей, спустя столько поражений пора бы научиться не принимать всё так близко к сердцу, но факт того, что они сыграли в национальных в последний раз единой командой, видимо, не давал покоя Хинате чуть больше, чем кому-либо ещё.       На самом деле каждый из третьегодок немного заранее начал скучать по этому времени. Ощущение приближающегося расставания росло с каждым днём.       Когда Хината в очередной раз ударяет по мячу и тот попадает прямо в середину сетки, а потом с глухим звуком стукается о пол, его злость обретает форму.       Он не часто так делает. Не часто злится так тихо. Не часто заметишь, как сжимает руки в кулаки и опускает голову.       Интересно, какие мысли сейчас крутятся в его голове?       Кагеяма нарочно громко открывает дверь и Хината оборачивается на звук. А потом широко улыбается.       Почему-то всё внутри хочет, чтобы он не…       «Обычно вы влюбляетесь в того, с кем больше всего проводите время».       Утренняя мысль человека из телевизора врезается в сознание совсем некстати.       Хината машет ладонью, продолжая улыбаться. Кагеяма направляется в его сторону быстрым шагом, заставляя Хинату пятиться назад до тех пор, пока он не упирается спиной в стену, выставив перед собой руки.        «Зачем?»       Адекватная реакция на происходящее приходит с опозданием: Кагеяма замечает, что между ними расстояние с вытянутую ладонь, когда Хината смотрит на него снизу-вверх, видимо, ожидая очередной взбучки. Почему-то это злит не меньше его улыбки.       — Не делай так больше, — Кагеяма упирается ладонью в стену, а потом, резко развернувшись, идёт в сторону раздевалки.       По пути цепляется взглядом сначала за большую царапину на двери, потом за стеллаж, на котором свалены кое-какие клубные вещи. Затем — за дурацкий брелок, который Хината повесил на школьную сумку.       От злости всё внутри распирает, начинают подрагивать пальцы, но чем дольше Кагеяма находится в раздевалке, тем сильнее блекнет причина, тем сложнее понять природу такой злости. Чем дольше он сверлит взглядом брелок на сумке, тем меньше тот кажется дурацким.       И почему его вообще беспокоит что-то вроде этого?       Пока трещит молния на куртке, пока тихо шуршит хлопок формы, Кагеяма собирает в каждом углу своего разума по мысли и пытается привести их в порядок. А потом выходит на площадку.       Две банки с молочной газировкой приятно холодят руки.       — Держи.       Кагеяма подходит к сидящему на полу Хинате, прислоняя банку к его лбу. Тот приоткрывает глаза и мычит нечто, что Кагеяма принимает за благодарность.       Они сидят рядом, прислонившись спинами к стене спортзала, подставив лица солнечным лучам.       После тренировки душно, а кожа горит даже на кончиках ушей. Кагеяма уверен, что Хината тоже совсем не устал, но в просьбе отдохнуть до прихода остальных, отказать не смог.       — Почему, — спрашивает Хината, и голос его звучит слишком близко, чтобы сердце Кагеямы не начало работать с перебоями, — Ты с утра опять был не в духе?       — Потому что ты придурок.       Достаточно развернутый и привычный ответ на вопрос, который заставляет почувствовать себя неловко. Кагеяма не готов сказать больше, но Хината и не спрашивает — лишь тихо смеётся и протяжно вздыхает.       А потом укладывает голову на плечо Кагеямы.       Сердце мгновенно взлетает к глотке, как на аттракционе свободного падения. Кагеяма плотно сжимает губы, стараясь не дёргаться и никаким образом не выдать странное волнение.       Несмотря на то, что в какой-то момент для Хинаты стало обычным делом вытворять нечто подобное, не боясь получить в ответ пару оплеух, Кагеяма никогда не мог угадать, когда и что он сделает, а потому приучить сердце к подобным жестам никак не получалось.       Вот и сейчас свет яркими пятнами расплывается под веками, а грубые слова снова застревают на полпути, посреди глотки, рядом с бешено стучащим сердцем.       «Придурок», думает Кагеяма, едва касаясь мягких волос.       — Не думаешь, что пора подстричься?       Мягкость тут же ускользает из-под пальцев и Кагеяма открывает глаза, глядя перед собой немного замутненным взглядом.       Хината сидит, ухватив прядь, внимательно рассматривая её, скосив глаза. А потом переводит взгляд и, резко изменившись в лице, спрашивает:       — Что опять? Хватит надо мной ржать, Дурояма!       Что? Да разве он хотя бы улыбнулся?       Кагеяма вытягивает руку, чтобы отпихнуть рванувшего на него Хинату от себя, но тот успевает схватить запястье Кагеямы и они оба падают на пол.       — Что-то как-то всё лень. — Хината перекатывается на спину и складывает руки на груди. — Где Ямагучи и остальные застряли? Мы тут вообще-то не молодеем.       Повернув голову, Кагеяма молча смотрит на профиль Хинаты, на то, какими яркими кажутся его ресницы в солнечном свете и понемногу пытается успокоить тревожное сердце.        «Обычно вы влюбляетесь в того…»       Мысль обрывает резкий грохот двери.       Он усаживается рядом с Хинатой, скорее по привычке, чем специально, и рассматривает разложенные фотографии и плакаты, которые принесла Хитока.       Когда разговор заходит о планах на будущее, Кагеяма пытается не заострять внимание на словах, которые по силе ничуть не уступают удару в болевую точку с размаха, и слушать каждого, кто говорит.       Но в голове, сквозь приглушенный гомон, голос Хинаты раз за разом повторяет: «Я собираюсь в Бразилию».       Кагеяма давится сотней вопросов — просто не смеет задать хоть один.       «Надолго?», «кто тебя надоумил?», «а места поближе не нашлось, ну, чтобы я мог хотя бы случайно с тобой столкнуться?» — что ни спроси, прозвучит как: «останься, а?»       Кагеяма переводит взгляд со своих пальцев, сцепленных в замок, на спину Хинаты, который успел вступить в словесную перепалку с Цукишимой.        «Останься».       Бесполезное слово для ничего не значащей просьбы. Кагеяма все три года учился справляться со своим эгоизмом не для того, чтобы сейчас его настолько придавило обычными словами. Но все же — придавило. Ещё чуть-чуть и, кажется, голова взорвётся. Ещё немного и его размажет по всей отполированной поверхности пола.       Утренняя мысль из телека обретает иное значение.       — Эй, — Хината резко, но несильно пихает Кагеяму в бок, весело улыбается, спрашивая: — Будешь скучать по мне, а, Кагеяма?       — Заткнись.       Ему правда пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сказать это как можно спокойней. И всё же, несмотря на выглаженное равнодушие, это «заткнись» вовсе не значит «не буду». Скорее это значит «зачем спрашиваешь, если и так знаешь?», значит, что вокруг слишком много людей, чтобы ответить честно, но ответить честно, глядя Хинате в глаза — невозможно вовсе.       Стиснув пальцами предплечья, Кагеяма слушает задорный смех. Смотрит на улыбающееся лицо. На рыжие волосы.       И все слова остаются за кадром.       Да даже если бы он нашел в себе смелость для такой странной просьбы, для всех этих слов, ничего из этого и гроша ломанного не стоит.       Что он может предложить взамен? Что из того небольшого списка причин, по которым Хинате приспичило поехать на другой конец света — будто специально как можно дальше — могло бы повлиять на его решение?       Злость снова устраивает в голове праздничные салюты в честь своей победы над благоразумием, а пальцы дрожат и приходится посильнее втиснуться в кожу, пытаясь взять собственные мысли под контроль — лишь бы чего лишнего не ляпнуть.       Лишь бы ничего сейчас не испортить.       — Давайте сделаем фото? — Ямагучи вертит в руках телефон и, кто бы сомневался, Хината вскакивает на ноги первым и тут же тянет Кагеяму следом.       Он даже до трёх сосчитать не успевает, как звучит радостное «чиз» и раздаётся несколько щелчков камеры телефона.       Пока Ямагучи с Хинатой, склонившись над экраном, рассматривают получившийся снимок, Кагеяма взгляд отвести от Хинаты не может. Как всегда первыми в глаза бросаются рыжие волосы, а затем — улыбка.       Кагеяма пытается мысленно стереть Хинату из своей жизни. Просто на секунду представить: его сейчас здесь нет. Он пошёл в другую школу, в другую команду. Хината вообще не играет в волейбол.       Ну и, казалось бы, ничего особо и не изменилось бы.       Никакой катастрофы.       Никакого стихийного бедствия.       И всё же в груди разрастается паника. Ведь на самом деле, сейчас Хината в его жизни есть. Ведь на самом деле, совсем скоро Хината из его жизни исчезнет. Пуф, и будто не было этих трёх лет.       И эта мысль так мажет по сознанию, что Кагеяме начинает казаться, что его пригвоздило к полу, а земля медленно уплывает из-под ног. В голове слышится долгий, тихий писк, будто ему, как в детстве, прилетело качелью в голову. Это всё — одновременно.       Вот уж чего он совсем не ожидал так это того, что собственная реакция будет настолько… странной.       Ведь всё, что происходит сейчас, всё, что произойдёт в ближайшие пару месяцев — обычный жизненный цикл. Расставания, новые встречи, снова расставания. Жизнь складывается из этих повторений.       — Кагеяма, — сквозь писк доносится далёкий звук, — Ка-ге-я-ма!       Он пару раз быстро моргает и смотрит перед собой. Рыжие волосы, обеспокоенный взгляд, морщинка между бровей. Хочется ткнуть в эту морщинку пальцем, чтобы Хината перестал хмуриться. Хочется провести по волосам и…       И, о чудо: Хината просит остаться.       Что значит: Хината просит остаться по той причине, что хочет потренироваться ещё, совсем недолго. Покидать мяч. Принять столько пасов, сколько это вообще возможно.       Как же тут отказать?       Как же найти объяснение этому странному чувству, сдавливающему грудную клетку?       …Когда ему всё же прилетает мячом в голову, единственная мысль, пришедшая Кагеяме на ум: «жаль, что не кирпичом».       Серьёзно, для того, чтобы вытрясти мысль о скором отъезде Хинаты, нужно что-то поувесистей. Для того, чтобы не думать о Хинате, возможно необходимо, чтобы тот перестал маячить огненно-красной тряпкой перед глазами.       Хината об этом и не подозревает, он как и всегда, довольно улыбается, когда получается хороший удар. То смеётся, то закрывает руками голову и шею, чтобы в очередной раз не получить тумаков.       А потом, посреди веселья, замирает на вдохе. Спрашивает:       — Что-то случилось?       Кагеяма смотрит на него молча, держа в руках мяч. Несмотря на то, что мячом прилетело в затылок, болит почему-то в лобных долях.       Подсознание говорит отдельно: «случилось одно бедствие, носит твою фамилию, может слышал что-то?»       Кагеяма отвечает:       — Пойдём домой. В понедельник экзамен.       Улица встречает их пыльным дождём и сумерками. Вечно они проводят в спортзале столько времени, что домой возвращаться приходится, когда солнце уже завалилось за горизонт. Велосипедный звонок тихо тренькает на мелких кочках, а Хината спешно пытается пересказать сюжет какого-то сериала.       Кагеяме нет дела до сериала, но послушать, не перебивая — лучшее, что он может сейчас предложить.       Ведь сказать ему нечего.       У него болит голова, у него в груди тяжесть нескольких бетонных плит, у него полная каша в голове.       И ни единого слова, которое могло бы сейчас показаться хоть немного уместным.       Чем ближе они подходят к развилке, тем медленнее становятся шаги.       Может, конечно, Кагеяме то только кажется. Может Хината очень и очень торопится сесть на велосипед и как можно скорее добраться до дома. Ведь дома теплый ужин. Сестра и мама. Мягкая кровать.       Список можно продолжать бесконечно и любая причина покажется весомой и правильной.       Они останавливаются и взглядывают друг на друга.       — Ну, до з…       — Давай завтра встретимся на этом месте? — перебивает Хината, говоря на одном выдохе.       От резкого порыва ветра велосипедный звонок тренькает почти беззвучно.       Кагеяме требуется несколько секунд, чтобы суть предложения добралась до мозга, ещё несколько, чтобы перестать сжимать руки, спрятанные в карманы, в кулаки.       — Во сколько?       — Ты согласен? — Хината выворачивает руль и перекидывает ногу через раму. — В шесть утра, как обычно. До завтра!       Велосипедный звонок перестает быть слышен совсем скоро, а Кагеяма ещё несколько минут стоит, уставившись в темноту.       Он засыпает, когда стрелка часов приближается к двум часам ночи.       Нарушать режим для Кагеямы — непозволительная роскошь. Он помнит каждое наставление, которых придерживается с раннего детства.       «Ешь достаточно, чтобы восполнить силы».       «Недосып помешает тебе сконцентрироваться».       «Уход за своим телом столько же важен, сколько и тренировки».       Он старается придерживаться этих правил, как верующий придерживается заповедей, но…       Воображение, как назло, рисует странные картины. Мозг придумывает речь на прощание, в которой через слово звучит «придурок».       В воображении Хината на это «придурок» совсем не обижается. В воображении он лишь говорит «как-нибудь встретимся» и, улыбаясь, уходит.       Всё, что остаётся Кагеяме — смотреть ему в спину.       Утром не становится проще.       Он завтракает, как и всегда, стаканом молока и энергетическим батончиком, в тишине и одиночестве. Он аккуратно складывает вещи, как и всегда, в сумку. Он уходит, как и всегда, молча.       Кагеяма подходит к перекрёстку, когда солнце заливает горизонт нежно-розовым. Потом взглядывает на часы и удивлённо приподнимает брови.       Пришёл на десять минут раньше, чем планировал. Но оно и не страшно, Хината не имеет привычки опаздывать.       Над головой пролетает несколько птиц, пересвистываясь о чём-то между собой. Хоть кому-то тоже не спится.       — Кагеяма!       Он оборачивается на голос и сердце противно сжимается — хочется потереть ладонью по рёбрам, чтобы ощущение поскорее исчезло.       Хината бежит навстречу и утреннее солнце светит прямо за его спиной. Кагеяма щурится, чтобы рассмотреть внимательней.       В голове звучит неуместный вопрос: «Интересно, он сейчас улыбается?»       — Ты чего орёшь, придурочный? — Кагеяма выставляет перед собой ладонь и Хината врезается в неё лбом.       Кагеяма делает шаг назад, отворачиваясь. Потом взглядывает на Хинату искоса. На секунду кажется, что рыжие волосы сегодня ярче, чем обычно, словно в них запуталось несколько солнечных лучей. Но, конечно, это всего лишь кажется.       — Ты пришёл! — Хината взглядывает на экран телефона. — Я же не опоздал?       — Ещё бы чуть-чуть, — начинает Кагеяма, но тут же перебивает сам себя: — Зачем позвал?       — Разве ты злился вчера не из-за того, что мы с тобой давно не добирались на перегонки до школы?       Кагеяма замирает, потому что каждая клетка его тела, кажется, готова обрушиться на асфальт. Его накрывает необъяснимой паникой, будто если он сейчас шевельнётся, тело развалится на части как паззл — на сотни деталей. Собирать потом придётся неделями — поэтому он замирает. Всего на мгновение.       Выражение лица Хинаты говорит об абсолютной уверенности в своей правоте.       — Ты идиот? — Серьёзно спрашивает Кагеяма.       — А? Нет, не из-за этого?       — Точно придурок, — говорит Кагеяма, пряча усмешку, а потом резко срывается с места и начинает бежать в сторону школы.       Хината что-то кричит в спину. Сердце разгоняется лишь сильнее, бешено стуча в висках от каждого нового слова.