Долгое молчание

      Жжение в лёгких напоминает об утренней пробежке вплоть до начала урока.       Мозг не напоминает об отъезде Хинаты ровно столько же. Ровно до того момента, пока учитель не решает, что вместо урока лучше дать выпускникам время на самоподготовку к экзаменам, а Хината не пододвигает свой стул поближе к парте Кагеямы.       Лёгкие тут же сжимает тугим узлом, заставляя выдохнуть остатки прохладного воздуха с улицы.       «Он уедет, он уедет, он…»       Разум лупит по всем аварийным кнопкам и горло сдавливает желанием заорать. Благо, Кагеяма умеет терпеть.       Хината об этом не имеет ни малейшего представления и вместо того, чтобы ненадолго оставить Кагеяму в покое, молча спрашивает разрешения сесть рядом — вытаращивает глаза и поджимает губы.       — Садись, только не мешайся, — говорит Кагеяма, прикрыв глаза.       «Оставайся, сколько хочешь», прозвучало бы гораздо честнее.       Но Кагеяма умеет терпеть и держать язык за зубами. Научился все же быть сдержанным, когда это нужно. Да, он практиковался все три года не ради того, чтобы сейчас в голове гудело от напряжения из-за невозможности высказать всё, что хочется, но что прикажете делать?       Как уловить подходящий момент, как подобрать слова, чтобы…       Только вот Хината три года в терпении не практиковался, а потому уже через пятнадцать минут начинает ёрзать на стуле и пытается зевнуть как можно незаметнее. Затем тянет руку к запястью Кагеямы, но натыкается на уничтожающий взгляд и замирает.       — Что ты делаешь? — Шипит Кагеяма сквозь зубы, отдёргивая руку.       Сердце вылетает из грудной клетки пулей, когда выражение лица Хинаты снова становится напугано-растерянным, как тогда, в спортзале.       Он повторяет, уже тише:       — Что ты делаешь?       Протянув ладонь, Хината отвечает:       — Дай, — улыбка касается уголков его рта. — Порисую на память.       Они так и сидят несколько секунд, смотря на друг друга. Кагеяма с недоверием взглядывает на протянутую ладонь, но потом сдаётся и, отвернув рукав пиджака, придвигает руку поближе, едва касаясь ребром ладони чужих пальцев.       Утреннее солнце заливает светом весь класс, но Кагеяме почему-то думается, что тепло внутри растекается совсем не поэтому.       Это странно. Странно и глупо.       Скажи ему пару недель — да хотя бы пару дней — назад, что все чувства станут понятны, что сдавливающее ощущение в грудной клетке обретёт название, стоит только Хинате обмолвиться, что он собирается улететь на другой конец земного шара, вряд ли Кагеяма стал бы слушать.       Бразилия. Семнадцать тысяч километров, двенадцать часов часовых поясов и ноль шансов встретиться.       Стоит только Кагеяме представить все эти часы и расстояния, становится ясно как день: меньше всего на свете он желает такой разлуки.       И сейчас, когда тени играют на лице Хинаты, пока тот настойчиво медленно выводит ручкой на сгибе запястья то ли иероглифы, то ли непонятный узор, прикрывая это действо ладонью и смешно высунув кончик языка, единственная мысль несмело пробирается в голову, нашёптывая:       «Почему бы тебе не признаться?»       Кагеяма закусывает губу и резко отводит взгляд. Прогоняет из головы каждую назойливую мысль.       — Вот. — Довольно сообщает Хината, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.       Кагеяма смотрит на запястье, на котором выведено чернильное сердечко и слово «память».       — Что это? — Бросив быстрый взгляд на Хинату, спрашивает Кагеяма.       — У тебя… — Шепчет Хината, наклонившись чуть ближе. — Нет ни того, ни другого.       Конечно, их выгоняют из класса за шум.       Кагеяма даже не успевает как следует расстроиться или позлиться: какая вообще реакция на подобное у прилежных учеников?       Хотя, прилежных учеников вряд ли вообще выгоняют с урока.       Хината предлагает сразу отправиться в спортзал. «Вчера перед сном смотрел матч, хочу попробовать пробить с той же позиции».       Кагеяма, конечно, не смеет отказываться.       Он лишь глупо пялится Хинате в спину, пока они идут в сторону зала. А затем лениво подпирает лопатками стену и закрывает глаза, подставляя лицо весеннему солнцу, пока Хината роется в сумке.       Снова этот придурок не может найти ключи.       Через несколько минут лестница превращается в мини-выставку: Хината аккуратно разложил, кажется, всё содержимое своей сумки, и теперь лишь задумчиво чешет нос.       — Кагеяма, у нас проблемы.       Кагеяма в ответ лишь ухмыляется:       — У меня только одна проблема — это ты.       — Эй! Ты, Дурояма!       Кагеяма косит взгляд, почти хмурится и тянется к карману чужого пиджака. Хината замирает, поджав губы, словно заранее понимает, в чём заключается его прокол и опускает голову. Кажется, его щеки покрывает румянец. Кагеяма двумя пальцами достаёт звенькающую связку ключей, победно размахивая ею перед лицом.       Хината почти вскипает, как чайник, зло гудит, как линии электропередач, выхватывает ключи — алюминиевое кольцо царапает кожу — и пытается ткнуть кусок рельефной железяки в замочную скважину. С первого раза ничего не получается.       Кагеяма думает: чего он так злится?       Думает: это из-за того, что он снова забыл, что положил ключи в карман?       — Эй, — говорит тихо, — давай сначала поедим? В смысле тут, на крыльце. Погода хорошая.       И он понятия не имеет, что несёт. Но всё внутри зачем-то требует этого. Скандирует что-то вроде: Протяни руки, попытайся его удержать. Предложи вместе поесть, соглашайся на все, даже самые дурацкие, идеи. Не игнорируй, не делай вид, что тебе всё равно. Заполни совместными воспоминаниями каждый уголок своей памяти.       Хината недовольно морщит нос. Замок всё же поддаётся и дверь с глухим скрипом приоткрывается.       — Ладно, давай.       Они сидят рядом, и вроде бы всё как всегда, но ощущается иначе. Может, это всё тоже только кажется, Кагеяма не совсем уверен. Он смотрит на маленькую царапину на указательном пальце. Главное, чтобы не воспалилась.       Хината кладёт коробку с бенто на колени и складывает руки в молитвенном жесте — Кагеяма переводит на него взгляд, запихивая половину онигири себе в рот.       Потом всматривается чуть сильнее. Говорит почти бездумно:       — Носи перчатки. По вечерам ещё холодно.       Не успевает Хината поднести палочки ко рту, из них выскальзывает половинка черри и падает на бетонную ступень. Они оба смотрят на это, не моргая пару секунд.       — Что за совет такой странный, весна уже.       — Ты постоянно ездишь на велике, а от ветра, — Кагеяма протягивает руку и медленно проводит пальцем между большим и указательным, — и от холода шелушатся руки. Могут потрескаться до крови, будут болеть.       Кагеяма поднимает взгляд и замирает. Тут же кажется, что легкие схлопнулись, а сердце начало прорывать себе путь наружу через глотку.       Он и не думает о чем-то другом, пока не понимает, что держит в руках чужую ладонь. Его не посещают никакие левые мысли, пока румянец не расцветает на щеках Хинаты маковым полем.       Странная, до боли странная, несопоставимая с происходящим мысль приходит в голову: если бы я только мог задержать это мгновение.       Если бы.       Но мгновение проходит быстро и Хината смущённо прячет ладонь в карман. Бурчит себе под нос «хорошо» и ковыряет палочками еду.       Кагеяма не находит что сказать, кроме:       — Ешь давай и пойдём тренироваться.       Ничего особенного, но пальцы долго хранят память о чужой коже.       Ни одна посторонняя мысль не находит в голове места, когда первогодки приходят на тренировку и Хината переключает на них всё своё внимание. В спортзале становится очень шумно. Всегда случается именно так. Может показаться, что Хината последовал по стопам Нишинои и Танаки и любит, когда его называют «семпай» или то сродни синдрома старшего брата. Но, скорее, дело просто-напросто в том, что Хината сам по себе ходячий магнит для каждого, кто оказывается в радиусе нескольких метров.        Кагеяме приходится признаться себе самому: да, его тоже тянет к Хинате и это продолжается достаточно долго.        Разве могло сложиться иначе?       — Ох, Рин-кун, что это сейчас было? Ты должен придумать название этой фишке. Кагеяма, ты видел? Видел?        Чужой голос словно из транса выталкивает.       — Да, — отвечает Кагеяма тихо, смаргивая странное наваждение.       — Это смешно, Хината-семпай, кто вообще придумывает названия фишкам?       — Вообще-то у нашего Нои-сана было название его фишки! — Хината смеётся. — А теперь два круга ныряем, как самые классные рыбки в океане!       После игры два на два, первогодки уходят домой и снова становится тихо и ничего не мешает посторонним мыслям протискиваться в голову.       — Они делают успехи, как думаешь? — Хината подаёт полотенце, немного жесткое после стирки и тонко пахнущее порошком.       — Если постараются будут неплохо играть. А где Ямагучи и Цукишима?       — О, — Хината накрывает голову полотенцем, ероша волосы. — Ты забыл, что в отличии от нас, они собираются продолжать учиться, а завтра экзамен?       — Уже завтра, — Кагеяма делает маленький глоток из бутылки. — Хочешь ещё ненадолго остаться?       Хината с радостью соглашается.       Когда в пределах спортзала снова не оказывается третьих лиц, хоть кого-нибудь, кто мог бы немного принять на себя магнитные волны Хинаты, становится трудно не думать.       Правда, это что-то за гранью возможного.       Мысль об отъезде вгрызается в голову, выедает подкорку мозга и всё растет, как какой-нибудь паразит.        Как огромный ядовитый червь, о котором даже не подозреваешь, пока не рухнешь посреди улицы от анафилактического шока.       От мыслей не спасает даже изнурительная тренировка. Даже усердное натирание пола после её завершения.       В груди всё болит и дыхание становится рваным. Всё происходит внезапно: раз — он передаёт Хинате мяч, два — перед глазами всё расплывается и нос противно щиплет, три — Хината подходит, беспокойно касаясь плеча и что-то спрашивает.       Кагеяма не может разобрать слов, он вообще не понимает, что происходит.       А потом его отпускает. Всё проходит так же быстро, как и началось. На раз-два-три Кагеяма закрывает глаза, медленно выдыхает и сжимает руки в кулаки.       Он убеждает себя: всё нормально. Всё хорошо.       Но почему-то в груди это похоже на катастрофу, а в голове — на стихийное бедствие. Что ж, видимо, у каждого своё понятие нормальности.       — По-моему ты перенапрягся. Думаю, это из-за выпускных экзаменов, — слова обретают значение, но Кагеяме они совсем не нравятся. — Пойдём по домам.       Всё нормально.       Всё хорошо.       Если подумать, каждое их прощание — маленькая репетиция перед большим расставанием.       — Да, ты прав, пойдём.       Они заходят в раздевалку и Кагеяма усаживается на скамейку. Роняет голову на сложенные руки и пытается усмирить обеспокоенное сердце.       — С тобой точно всё нормально?       Не успевает Кагеяма ответить, по раздевалке разносится странный звук и свет гаснет.       Сердце на мгновение замирает, а потом его биение глухим эхом отдаётся в ушах.       Слышится испуганный вздох и Кагеяма тут же поднимается на ноги. Сердце стучит в ушах всё громче, в темноте происходит возня, Кагеяма делает шаг вперёд, в живот ударяет что-то тяжёлое. Он отступает, запинаясь о чью-то из сумок, падает и Хината наваливается на него сверху.       Кагеяма ощущает прикосновение к плечу и частое, короткое дыхание в ухо. И это единственное, что прерывает тишину.       Он был бы рад такому развитию событий, если бы не одно но.       Хинате страшно.       — Эй, — говорит Кагеяма, стараясь говорить ровно и тихо, — Хината, придурок, всё нормально?       Чужие пальцы впиваются в кожу с невероятной силой — следы точно останутся. И даже так можно почувствовать, как трясутся у Хинаты руки.       — Кагеяма?       — Всё нормально. — Спокойно повторяет Кагеяма, точно так же, как несколько минут назад повторял себе: — Всё хорошо.       — Коленей не чувствую.       — Ну хоть живот как обычно не скрутило от страха.       Хината надрывно смеётся, хотя ему, очевидно, совсем не весело.       — Встать можешь?       Конечно, Кагеяма понятия не имеет, что нужно делать в таких ситуациях, ведь вряд ли его обычная модель «наори — дай затрещину» тут поможет. Так что сперва нужно хотя бы подняться на ноги и разобраться в происходящем.       Ни один их них даже не думает двинуться с места. И лишь поэтому — Кагеяма слушает тихое, глубокое дыхание. Поэтому — сердце зашкаливает, а все слова гаснут на кончике языка.       — Ладно, вроде нормально. Извини.       Голос щекочет ухо и по шее бегут мурашки. Глаза, почти привыкшие к темноте, вырисовывают смутные очертания раздевалки. Хината поднимается на ноги, выставляет перед собой руки, идёт почти на ощупь и скрывается за дверью.       Кагеяма откидывает голову и глубоко выдыхает.       Надо же такой ситуации произойти именно сейчас.       В голове один за другим всплывают вопросы: Что произошло? Что его так напугало? Вряд ли он боится темноты, ведь регулярно поздно возвращается домой по неосвещённой дороге.        Дверь приоткрывается и голос Хинаты разрезает давящую тишину:       — Кагеяма, нас закрыли. Надо поискать ключ.       — Что?       — Уверен, он просто выпал, когда мы повалились.       Кагеяма, не переставая выдавать едкие ругательства, начинает шарить руками по полу. Потом хватает телефон и светит экраном в пол. Хината, судя по звукам, делает то же.       — Надо же, да, такая неудача прямо перед…       Их пальцы соприкасаются — сердце подпрыгивает от неожиданности, а телефон вываливается из рук.       Внезапно слышится жужжание ламп и раздевалку озаряет светом.       И растерянное выражение лица Хинаты — тоже.       Кагеяма резко отдергивает руку и проклинает всё, на чём свет стоит. Для него это слишком. Лучше бы этому дню закончиться поскорее.       Потому что Хинаты в этом дне слишком много (или это ему тоже лишь кажется?), слишком много в его глазах растерянности и непонимания происходящего.       — Волейбольный клуб, — через стены слышится приглушённый голос охранника. — Извините, но школа уже закрывается.       Хината радостно подскакивает и снова скрывается за дверью.       — Вот это приключение прямо перед выпуском, да?       Город гаснет и небо покрывается рябью звёзд. Они идут совсем рядом, будь одного роста, точно соприкасались бы плечами. Хината говорит тихо и совсем не вписывается в ночной пейзаж. Всё же ему больше подходит утро и солнечный свет.       — Ага, — кивает Кагеяма, — Вот уж точно. Приключение.       — Тебе не было страшно?       Кагеяма тормозит, молча смотрит Хинате в затылок. Ждёт, когда Хината продолжит говорить. Но тот, хоть и тоже остановился, упрямо смотрит вперед, в темноту улицы.       — Нет. А тебе?       — В детстве я играл с мамой в прятки. Естественно, маме я об этом не сказал, а просто залез в шкаф и просидел там долго, мне казалось где-то неделю. Думаю, на самом деле прошло не больше часа… Мама была занята готовкой, поэтому не искала меня. А потом, когда я попытался открыть дверцу, она не поддалась. Пришлось просидеть там долго. Свет так резко выключился и я… немного испугался. Словно снова оказался в том шкафу.       — В этот раз это был не шкаф и… Ты был не один. — Кагеяма делает пару шагов, чтобы поравняться с Хинатой.       — Да, ты прав. — Улыбка снова касается его губ. — Но Цукишиме ни слова.       — Согласен.       Они взрываются смехом и, когда в доме поблизости загорается свет в окнах, сбегают с места преступления.       — До встречи.       Хината машет на прощание рукой. Кагеяма вновь напоминает себе о том, что это всё — маленькая репетиция.       — Пока.       Подреберье сводит противной тянущей болью. Горло давит всеми невысказанными словами, как удавка, в которую Кагеяма голову засунул добровольно.       Ничего особенного, но чужие слова долго отдаются эхом в голове.       Перед временем все бессильны.       Ну, исключения составляют разве что путешественники во времени, о которых рассказывают в фантастических фильмах. Кагеяма знает точно: они не в фильме. Никакой чудак не ворвется в его дом и не предложит прокатиться на машине времени туда-обратно, чтобы подарить возможность исправить прошлое.        Время движется только вперёд и вот-вот им предстоит сказать что-нибудь на прощание. Эта мысль неотступна: «Сказать что-нибудь на прощание».       Но Хината не даёт ни шанса, ни повода. Слишком громко смеётся, если у него хоть что-нибудь бывает слишком, слушает внимательно рассказ Хитоки и смотрит на пуговицу, которую она так крепко сжимала в ладони, что кожа раскраснелась. Значит, все же набралась смелости попросить её на память у того парня из параллельного класса.       Время идёт, а Хината ни даёт ни шанса, ни повода.       Ни пока они получают выпускные альбомы, ни в паузе между дорогой от класса до актового зала, ни после того, как они исполнили гимн школы.       А после официальной церемонии Хината будто вообще растворяется среди выпускников. Кагеяма пробирается сквозь толпу, судорожно ища взглядом рыжую макушку. В какой-то момент замечает свою сестру, у той улыбка сползает с лица, когда Кагеяма проносится мимо. Он за всё извинится, он всё объяснит. Но позже.       Он замечает его на улице. Рядом с сестрой и матерью, которая сжимает в руках платок. Она тихо что-то говорит и Хината оборачивается.       — Думал свалить ничего не сказав на прощание?       Они идут друг другу навстречу, а потом останавливаются и молчат. Даже при первой их встрече не было столько неловкости, как сейчас.       — Как-нибудь увидимся, да?       — Да, обязательно.       Вышло скомкано. Вовсе не так, как хотелось, не похоже на то, как было в голове. И сердце ничто не тревожило пока Кагеяма смотрел на улыбающееся лицо, на рыжие волосы. Ни один мускул не дрогнул, когда Хината протянул ладонь для рукопожатия. Ничего в груди не болело, пока Кагеяма смотрел Хинате в спину.       Осознание настигает его дома.       Такое случается.       Ты говоришь себе: «Он уедет. У него уже всё распланировано: билет на самолёт уже куплен, тренер ждёт, список подарков пополняется с каждым днём, он точно уедет».       Ты говоришь себе: «Мне стоит порадоваться».       Говоришь: «В конце концов, он обязательно вернётся».       Ты из раза в раз повторяешь мантру о том, что жизнь это сплошная череда встреч и расставаний, а в твоей жизни расставаний было достаточно, чтобы привыкнуть. Одним больше, одним меньше — теперь не имеет значения.       А потом телефон пиликает уведомлением о сообщении.       «Проводишь меня?»       И ты внезапно понимаешь, что самовнушение нихрена не работает. К некоторым вещам, которыми полнится жизнь, ты никак не привыкнешь.