I Dream Of Sin

Мне кажется, что я проваливаюсь В мир, В мир, над которым я не властна. Я слышу, как он манит к себе В глубине моей души, Сдавливая мои кости, он не отпустит меня… Bad Dream, Ruelle*

Ей часто являлись эти сны. В них появлялось всё больше деталей, они становились более реалистичными. И Гермиона не знала почему. Её пятнадцатилетний ум, несмотря на свою не по годам развитую рассудительность, не находил объяснения этим снам. Всё, что она знает, это что они манят её. Взывают к какой-то её части, которая дремлет внутри неё и не без причины. Они начались, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Появлялись редко. Может, раз в месяц, в ночь полнолуния. И тогда они были краткими, лишь сбивающими с толку размытостью происходящего. Проблеск чёрного, глаза без зрачков, глядящие на неё, и какие-то брошенные ей слова. Слова, которые она никогда не могла запомнить. Всё, что она понимала, это что когда она просыпалась от этих снов, она чувствовала себя удивительно противоречиво. Чувствовала, что хотела броситься в лес за чертой города и обрести свободу. Но они только усугублялись. Вскоре она начала видеть их еженедельно. Сны становились длиннее, но образы и голоса лишь безжалостно зудели под кожей, поселяя в ней чувство тревожности и беспокойство, когда она просыпалась. Будто она тратила время впустую, не делая что-то. После этих снов всё всегда заканчивалось тем, что она уставляется на стену, забывая об окружающем её мире в отчаянной попытке ухватиться за обрывки своих снов. Но эти сны она могла лишь видеть, образы оставались размытыми, а речь — невнятной и искажённой. Она понятия не имела, почему они ей снятся. Может быть, потому что её задирают в школе? Может, таким образом у неё проявляется стресс? Это имело смысл, учитывая тёмный характер снов. Вопли и мрачные песнопения, аккомпанимирующие им. Возможно ей стоит рассказать об этом своим родителям? Может, так ей смогут помочь? Но ей было стыдно это делать. Грейнджеры — это семья решительных людей. Независимых мыслителей. Они не просят о помощи и ни на кого не полагаются в решении своих проблем. Именно поэтому её мать была профессором, а отец — дантистом, добившимся всего самостоятельно. Именно поэтому Гермиона никогда не упоминала об издевательствах. Она стыдилась этого. Стыдилась того, что над ней издеваются. Конечно, она знала, что не популярна от слова «совсем», но она не понимала, чем заслужила травлю со стороны всех, кто ходил в её школу. Их оскорблениям не было конца. Их испытывающие взгляды и сплетни, которые они о ней пускали, разрывали её на клочки, словно тонкую бумажонку.  — Только посмотрите на её волосы. Отвратительно. Ей стоит расчёсывать их. У неё не получилось. Её волосы от природы были кудрявыми.  — Я слышала, она трахалась с соседским псом, потому что тот принял её за суку.  — Нет, я слышала, что это случилось, потому что у неё была течка, и никто не хотел её, кроме того пса. Ложь. Всё это ложь. Но люди охотно в это верили, ведь что ещё учащиеся этого маленького городка могли выбрать в качестве любимого времяпрепровождения? Их маленькие мозги развлекались слухами и издевательствами над другими. Гермиона делала всё, что в её силах, чтобы благополучно вынести эти нападки. Старалась просто-напросто игнорировать их, уткнувшись носом в книги и читая. И это отразилось на её оценках. Она была самой лучшей по всем предметам. И учителя любили её. Из-за чего её только стали называть «любимицей учителей», но её это больше не волновало. Это было не самым худшим из того, как её назвали. Она не могла дождаться окончания школы. Момента, когда она сможет поступить в колледж и начать по-настоящему важный этап своей жизни. Не могла дождаться, когда станет успешной бизнес-леди, пока её одноклассники будут увязать в этом глухом городишке, бедные и отчаянные, с десятком детей и кучей долгов. И тогда она будет смеяться последней. Ей осталось всего лишь ещё два года, и всё это закончиться. Столько времени ей нужно было ещё продержаться. Но теперь всё становилось гораздо сложнее для неё. Слишком много всего, она не могла столько выдержать. Однажды грозовой ночью она лежала, ворочаясь с боку на бок, пока ветер завывал за окном, и раскаты грома грохотали вместе со сверкающими молниями. Её руки сжали в кулаках простыни от того, как напряглось всё её тело, а мысли закружились водоворотом. Ей опять приснился один из этих снов. После особенно плохого дня в школе. Панси, Дафна и Блейз загнали её в угол снаружи школы как раз тогда, когда она уходила, и, жёстко дёрнув её за локоть, потащили её в ближайший переулок, где никто не мог ни видеть, ни слышать её.  — Посмотрите-ка, эта сучка подумала, что может пойти домой, не попрощавшись с нами, — сказала Панси, стряхивая пепел с сигаретного окурка. Она больше была похожа на профессионального борца, чем на школьницу, и это определённо было как-то связанно с тем, что она несколько раз была левым защитником*. Её широкие плечи растянули выданную ей католической школой форму, из-за чего между пуговицами были просветы, а ноги были подобны брускам, на которых её гольфы расходились по швам лишь бы вместить в себе их. Блейз и Дафна были её прихвостнями. Блейз был худощавым мальчишкой с грязными чёрными волосами, которые выглядели почти как парик, и черты его лица были острыми и расчетливыми, словно у Мегеры. Панси была коренастой, приземистой, он же долговяз и неуклюж. Дафна в свою очередь не была слишком высокой, но и слишком низкой тоже. Она была подтянутой и спортивной, с короткой стрижкой. И пахла она постоянно сэндвичами с тунцом. Эти трое выглядели как те, кого обычно бы травили или задирали, но, как ни странно, в маленьком городке, таком, как Дасти Акрс, расположенном чёрт знает где в штате Монтана, всё было иначе. Они пробили себе путь на вершину силой и оставались там, угнетая остальных. Таких, как Гермиона.  — Или она даже подумала, что сможет просто уйти? — фыркнула Дафна, скрестив руки на груди, — Нужно научить её хорошим манерам.  — Фу, но только после того, как она примет душ. Она воняет, — Блейз дразнился, зажав себе нос. Гермиона знала, что лучше ничего не говорить. Это не приведёт ни к чему хорошему. Ей просто надо было стиснуть зубы и принять это.  — Как хорошо, что у нас есть как раз то, что ей нужно, чтобы освежиться, — усмехнулась Панси, несомненно обрадованная тем, что произойдёт дальше. Она достала литровую бутылку газировки, наполненную жёлтой жидкостью. Гермиона резко сглотнула. Она понимала, что это такое. Она знала, что произойдёт дальше, и всё равно не могла ничего с этим поделать. Её руки тряслись, и она засунула их в карманы, чтобы остановить дрожь. Она не могла позволить им увидеть, как сильно это её мучило. Панси откупорила бутылку и под громкий смех своих шестёрок вылила содержимое на голову Гермионе. Запах был не самой худшей частью. Худшим было то, что оно всё ещё было тёплым. Желчь сползла к её губам, но она просто стояла, позволяя этому случиться. Она струилась по её волосам, спутывая их, по спине, делая кожу неприятно липкой, и по одежде, пропитывая её. От неё будет нести мочой за километры.  — Ну вот, уже лучше, — произнесла Панси, вытряхивая последние несколько капель. У ног Гермионы образовалась лужа. Хихикая, они отбросили бутылку и оставили Гермиону стоять прямо там, насквозь промокшую, взбешённую, ошеломлённую и такую злую, что… что она просто ушла, а носки в её тулфях хлюпали всю дорогу домой. Она держала свой портфель перед собой, чтобы защититься от оценивающих взглядов, но её щёки всё же запылали от смущения. Она ненавидела это. Ненавидела их. Ненавидела свою жизнь. Почему она была такой жалкой? Она шмыгнула носом, сдерживая слёзы, и бросилась к входной двери, как только оказалась рядом с домом. Промчалась по лестнице, срывая с себя одежду, и, включив горячий душ, сползла на пол и заплакала, пока обжигающая вода била ей в спину. Она кричала. Кричала обо всём, что было у неё на душе. Она хотела их смерти. Никогда до этого она не была так задета. Так оскорблена. Так безжалостно унижена. Как люди могут быть так жестоки друг к друг? Когда наконец плач утих, она скребла свою кожу до крови, помыла голову как минимум три раза, а затем укутавшись в пушистый халат, пошла стирать одежду. К счастью, её родителей не было дома, оба допоздна работали в пятницу вечером. Её руки продолжали сжиматься в кулаки, и она ничего не могла поделать с нахлынувшей на неё болью. Ей пришлось смириться со многим. Но это уже переходило черту. И она знала, что они лишь продолжат пересекать её до тех пор, пока они не зайдут слишком далеко и она действительно пострадает. Кто знает, что они сделают в следующий раз. Она боялась за свою жизнь. Постирав одежду, она забралась в кровать, слишком расстроенная, чтобы делать что-то ещё сегодня. Снаружи начинало темнеть и бушевать небо, и к тому моменту, когда ей наконец удалось провалиться в свой беспокойный сон, в самом разгаре была полномаштабная буря. Как и её сны. На этот раз всё было чётко и ясно. Она проснулась в спальне. Не её спальне. Эта была роскошной, и где бы она не была, была ночь. На ней была надета сорочка вместо её халата. Сунув ноги в тапочки, она встала, выскользнув из-под дорогого покрывала. Где она? Почему она здесь оказалась? Дверь слева от неё сама по себе со скрипом открылась в чём-то наподобие пригласительного жеста, и она решила, почему бы не принять его. Возможно, здесь есть кто-нибудь, кто может помочь ей.  — Здравствуйте? — воскликнула она, но когда ответа не последовало, подошла к двери и толкнула её. За ней лежал тускло освещённый коридор. Она выглянула наружу, и нечто зазывало ей дойти до его конца и спуститься по лестнице. Так что она так и сделала, аргументируя это тем, что это было сном, и с ней не могло случится ничего хуже того, что уже случалось в реальном мире. Она прошла вниз по лестнице, слыша нежное напевное гудение. Похожее на колыбельную. Это был женский голос. Она проследовала за ним на лестнице, через гостиную и к следующему лестничному пролёту, который вёл в своего рода подвал. Всё в этом доме было сделано из тёмного дерева, и комнаты были еле освещены. Это придавало дому таинственности. Ощущения, будто это место скрывало множество секретов. Но она не боялась. Напеваемая мелодия звучала знакомо. Не так, будто она уже слышала её до этого, а так, что её кости, мышцы, сама её кровь отзывались на это пение. Эта песня была чем-то первобытным, тем, что каждый человек узнает как только услышит, и всё же она не могла найти ей названия. Она кралась по лестнице в своём белом одеянии, развевающемся вокруг её ног, словно листья на ветру. И чувствовала исходящую оттуда невообразимую мощь. От этого у неё волосы встали дыбом, и всё же она не боялась. Она достигла самого низа и увидела чёрное пятно, стоящее над чем-то. Точнее, это была женщина, рождённая из самого естества ночи. Чёрная одежда, чёрные волосы, чёрные ногти — всё это сливалось с тьмой подвала, единственным освещением которого были парящие свечи. Гермионе стало ясно, что женщина перемешивала что-то. В чём-то вроде большого котла. Она потянулась к полкам и достала ингредиенты из склянок, после чего бросила всё в котёл. Некоторые из них дымились, другие пускали разноцветные вспышки или пахли так, что Гермиона морщила нос. Гул прекратился, женщина продолжала исправно заниматься своим делом.  — Вижу, ты наконец сделала это.  — Сделала это? — поперхнувшись воздухом, сказала Гермиона. У женщины был хриплый голос, и он затронул нечто в глубине души Гермионы. Каждое слово, что исходило из её уст, было тёмным, словно цвет, облегавший её тело, как бы странно это ни звучало. Но Гермиона просто знала, что была разница между тем, как говорили обычные люди и как говорила эта женщина. Будто бы она говорила с силой, с иными помыслами в голосе. И не в хорошем смысле. Он заставлял мурашки бегать по спине, а сердце — биться быстрее, заставлял крики срываться с дрожащих губ и лёгкие резко втягивать воздух. Вот что могли её слова сделать с каким-нибудь человеком. Но не это они сделали с Гермионой. Они поселяли в ней мысли о грязных вещах. Не о пролитых напитках или оставшейся на съедение мухами еде. Нет, о порочных связях между двумя разгорячёнными телами, жаждущими освобождения. От этого по всему её телу разошёлся жар, а ладони покалывало от сдерживаемого желания запустить их в волосы, прикусить губы, пока с них не сорвётся крик желания, который растаит под силой её прикосновения.  — Да. Я уже довольно давно пытаюсь связаться с тобой. Но на тебе всегда был барьер. Теперь же… теперь я смогла. И всё благодаря тому, что ты наконец достигла той самой черты.  — Связаться со мной… черты? О чём вы говорите? — ничего не имело смысла. Неужели её разум, её подсознание пытались объяснить ей эти странные сны?  — Время настало, Гермиона, — констатировала женщина, останавливаясь. Она медленно развернулась, и Гермиона вновь поперхнулась от изумления. Женщина была прекрасна. Она была живым воплощением контраста. Пока её волосы были тёмными словно сокрытые от человека глубины океана, её кожа, натянутая на скулы, была белой как снег. Её губы были алыми как свежая кровь, а глаза полностью чёрными, в них не было видно ни капли белого. Она была и молода, и стара одновременно. Нельзя было точно сказать её возраст, и это сводило Гермиону с ума.  — Ты достаточно взрослая. Даже больше, чем нужно было. Пришло время потребовать то, что по праву твоё, и отомстить своим обидчикам за то, что они сделали с тобой, — заявила женщина, медленными шагами приближаясь к Гермионе, отчего её бёдра покачивались. Она остановилась лишь тогда, когда оказалась в считанных сантиметрах от Гермионы. Так близко, что брюнетка могла почувствовать её запах. Он напоминал запах лилий с ноткой мускатного ореха. Женщина обхватила ладонью щёку Гермионы и вгляделась в её лицо своими чёрными глазами, в которых отражалось её неуверенное выражение. Хотя глаза эти были нечитаемы, и нельзя было понять, куда она смотрела.  — И что же мне требовать? — спросила она. Женщина лишь приподняла уголок губ и подошла обратно к котлу, набрав полный черпак варева и переливая его в маленький пузырёк. Она вернулась и вложила его в руки Гермионы.  — Используй это на одном из них. Подложи в еду или напиток. И ты увидишь, на что способна, — произнесла она, наклоняясь вниз и целуя Гермиону в лоб, и затем Гермиона проснулась. Она села в своей кровати, с трудом дыша, а лоб покалывало в том месте, где её поцеловали. Она скинула с себя одеяло и выглянула в окно, где только занималась заря, а лучи света цеплялись за росу, образовавшуюся из дождя прошлой ночью. Это… это в самом деле произошло? Всё это чувствовалось таким реальным для неё. Она прижалась головой к холодному стеклу, чтобы избавиться от покалывающего ощущения, а когда развернулась, выдохнув с мыслью о том, как странно всё это было, она увидела его. Пузырёк из её сна лежала на её рабочем столе. По её спине прокатила тревожная дрожь, как только она взяла его. Невозможно. Как это… Как он мог оказаться здесь? Значит произошедшее было не просто сном? Всё это время все эти сны были реальными? Она присмотрелась к безобидной жидкости внутри пузырька. Женщина из её сна сказала ей подложить это в еду её обидчикам. Но как ей вообще пронести его туда? И что делает эта жидкость? Осмелиться ли она узнать? Её не стоит… но они сделали с ней столько отвратительных вещей. Столько всего дерьмово. Её руку всё ещё жгло там, у предплечья, где они вырезали свои инициалы. И она всегда будет носить символ их власти на своей коже, куда бы она не ушла. Она сделает это. Подольёт это кому-нибудь в напиток и увидит, что произойдёт. Она спрячет пузырёк в нижний ящик и не будет думать об этом вовсе до тех пор, пока не настанет время снова идти в школу в понедельник.

***

 — Эй, обосрашка, — поприветствовал её Блейз, только Гермиона ступила на лестницу, чтобы начать свой школьный день. Как будто он ждал её. Нет, он ждал её. И уже угнетал её, хоть и было всего лишь восемь утра. Он что, никогда не устаёт? Его компашка рассмеялась вместе с ним, и она пыталась проскользнуть мимо него, но они все загородили проход наверх.  — Блейз, — прошипела она, просто желая попасть в класс. Она не хотела опоздать.  — Блейз, — передразнил он её плаксивым голосом, — Вот так ты звучишь. Как ребёнок. Она попыталась двинуться влево, но у неё не вышло. Ей загораживали проход, и никто из прибывающих учеников не сделал ничего, чтобы помочь ей. Они просто ускорили свой шаг, потому что им не хотелось оказаться вовлечёнными. Если кого-то избрали для издевательств, то любого, кто поможет ему, постигнет та же участь. А этого никто не хотел.  — Что-то не нравится? — приставал он, слегка толкнув её. Она почти потеряла равновесие.  — Боишься опоздать на урок, любимица? — добавил Тодд, также толкая её. Вскоре все пятеро пытались сделать это.  — Остановитесь! — воскликнула она, пытаясь устоять, пытаясь не упасть, но один сильный толчок от Блейза заставил её каблук соскользнуть. Она полетела назад, бумаги выпали из её портфеля, как только она упала. Она сильно ударилась головой край одной из ступеней. Так сильно, что на несколько секунд весь мир поглотила тьма. Когда она пришла в себя, их и след простыл, и раздался звонок на урок. Она приподнялась, морщась от боли, и дотронулась до своего затылка, видя лишь, что там была кровь. Она морщилась, но сказала себе, что не станет плакать. Не станет. Она собрала все бумаги и засунула их обратно, решая по дороге зайти в кабинет медсестры. Ей нужен был компресс со льдом. Когда она зашла туда, медсестра усадила её и начала осматривать её на наличие ран.  — Что произошло? — спросила монахиня.  — Я потеряла равновесие на лестнице и ударилась головой. Они обе тогда понимали, что это было неправдой, но медсестра ничего не могла с этим поделать. Дедушка Блейза заведывал этой школой. Он не выгонит его из школы, что бы Блейз или его друзья не делали. Если бы эта школа не была лучшей в плане образования в Монтане, Гермиона давно бы уже ушла из неё. А не считая поездки в другой город, которые она не могла себе позволить, так как была несовершеннолетней, у неё было не так уж и много альтернатив.  — Дай мне взглянуть, — медсестра цыкала и заволновалась, но скоро отстранилась, покачав головой, — Я не вижу здесь ничего.  — Но… но у меня же текла там кровь! У меня!.. — Гермиона напряглась, не понимая, почему там больше не было крови. Она начала сильнее тереть свою голову, полагая, что рана покажется, если она надавит сильнее.  — Гермиона, я не вижу даже синяка. Твоя голова в полном порядке. И она была в порядке. Гермиона глубоко вдохнула и поняла, что даже боль пропала. Как… странно. Она покачала головой.  — Должно быть… я упала не так сильно, как я думала, — пробормотала она наконец, собирая свои вещи и чувствуя себя скорее растерянно, чем обиженно.  — Я дам тебе записку, чтобы тебя не отметили опоздавшей, — сказала медсестра, и Гермиона приняла её с благодарностью. Когда она зашла в класс, она снова потёрла свой затылок, и в самом деле, на её пальцах не было ни капли крови, а также больше не было ни малейшего намёка на боль.

***

Гермиона знала, что после того, что Блейз сделал с ней на лестнице, он станет подопытной свинкой для зелья, что лежало у неё в сумке. К счастью, оно не разбилось во время падения. Единственная проблема заключалась в том, чтобы подлить его в его еду или напиток. Она никогда не была достаточно близка к нему, чтобы у неё получилось сделать это. Разве что она не притворится, будто идёт душ во время физкультуры, а затем прокрадётся мужскую раздевалку и нальёт ему в бутылку зелье. Да, ей придётся это сделать. Она пострадала оттого, как он толкнул её. И могла серьёзно пораниться! А он воспринимал это как какую-то шутку, издеваясь над ней в коридорах из-за произошедшего.  — Ну и как там твоя башка, Гермиона? Она игнорировала его и несколько насмешек, брошенных в её сторону от других учащихся насчёт вчерашнего инцидента. Без сомнений, Панси и Дафна разболтали об этом всем, а все девушки начали зажимать свои носы и помахивать руками, когда она была рядом, будто она ещё пахла. Что было неправдой. Её ладони сжались в кулаки. Она поклялась, что однажды отомстит. Пока все они будут прожигать свои никчёмные жизни, она будет на вершине. Она поклялась. Но сначала Блейз. Он заплатит за то, что сделал сегодня утром.

***

Прокрасться внутрь было не так уж и сложно. Не похоже, чтобы кто-либо уделял слишком много внимания тому, что она делала, учитывая, что она была неудачницей и всё в этом роде. А все учителя любили и доверяли ей, думая, что она не способна создать проблемы. Так что пока снаружи проходила ожесточённая игра в волейбол, Гермиона нашла шкафчик Блейза, перелила жидкость в напиток и ушла. Она чувствовала каплю сожаления за того, что сделала. Она понятия не имела, что делает это зелье… И с чего бы ей вообще жалеть его? Он превратил её жизнь в сущий ад. Она задолжала ему по крайней мере это. И всё же она была дёрганной всё то время, внимательно следя за тем, как жадно он впился в свою бутылку после физкультуры. Если она и ожидала мгновенной реакции, то почувствовала невероятное разочарование и облегчение одновременно. Всё это было обманом. Ложной надеждой. Конечно, а как вообще, чёрт возьми, она получила его? Она всё ещё не понимала, как это было возможно. Может, она ходила во сне и сделала это? Но откуда она знала, что сделала? Впрочем, она слышала, что лунатики делают кучу всего бредового, и на ней мог сказаться стресс, заставляя её делать то, что она никогда не делала прежде. Она перестала думать о черноволосом парне и занялась своими делами. На седьмом же уроке она кое-что услышала.  — Ты слышала о том, что случилось с Блейзом? Обычно Гермиона не обратила бы внимания на подобные сплетни, но ей было интересно, оказало ли зелье какой-нибудь эффект на Блейза. Она ничего не заметила. Она думала, что оно бесполезно. Но может быть это было не так.  — Он бродил по округе, крича на каждом углу, что он гей, и пытаясь поцеловать каждого встречного парня.  — Фу, мерзость, — захихикала в ответ какая-то девушка, — С чего бы ему это делать? Хм, Гермиона пожевала кончик карандаша. Блейз действительно делал это? Это произошло из-за зелья? Но почему оно сказалось на нём именно так? Она чуть больше подалась налево, чтобы услышать, что ещё они скажут.  — Ага, и типа, один чувак вдарил ему за это по лицу так сильно, что сломал ему нос. Вот так ржака, — сказала другая, громко чавкая жвачкой. Прежде чем они смогли продолжить, учитель начал урок. Гермиона почувствовала, как её губы украсила лёгкая улыбка. Так значит он пострадал. Частичка боли, что он причинял ей, вернулась ему в ответ. Ей нужно было больше узнать об этом зелье. И о той женщине, что дала ей его.

***

Тем же вечером она примчалась домой, закончив все свои дела и съев ужин, перед тем как забраться в кровать. Она хотела увидеть ту женщину, но её собственное нетерпеливое желание сделать это не позволяло ей заснуть несколько часов подряд.  — Да чёрт возьми! — раздражённо шикнула она. Она бросила подушку через всю комнату. Она ворочалась уже на протяжении часов. Ей нужно было знать! Ей нужно было… Она сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Ей нужно было успокоиться. Она закрыла глаза и погрузилась в мысли об океане и его ревущих волнах. Считала овец. Она расслабилась под одеялом, думая о том, что господи, оно было таким мягким. Словно облака, в которых она могла бы раствориться. Она глубоко дышала и старалась очистить свой разум. В конечном итоге, она благополучно заснула, а после сразу же резко проснулась. На этот раз она сидела за длинным столом, одном из его концов. На ней было длинное белое платье с длинными рукавами, чьими пуговицами были сами жемчужины, а воротник покрывал её шею до самого подбородка. Он был настолько тугим, что она еле как могла сглотнуть или посмотреть вниз. Перед ней стояла серебряная тарелка с аппетитными ломтиками мяса и жареным картофелем. Столовые приборы также были сделаны из серебра, и кубок — в том числе. Она поднесла его к губам и рассмотрела густую красную жидкость в нём. Это кровь? Или томатный сок? Она не хотела знать. Она поставила его обратно. Звон посуды известил её о присутствии здесь другого человека. На другом конце стола сидела та самая женщин. Она была одета в то же платье, что и Гермиона, но чёрное. Её волосы были собраны в пучок. Она нарезала что-то похожее на стейк с кровью.  — Вы, — начала Гермиона, и женщина цыкнула. Несмотря на то, что они сидели далеко друг от друга, она слышала каждое слово предельно ясно.  — И что это за приветствие такое? — игриво спросила она. От этого голоса у Гермионы всё теплело внутри, и она ещё не была готова узнать, почему.  — Я не знаю вашего имени, — парировала она. Она попыталась встать со своего стула, но поняла, что не может.  — Ты заслужишь знать моё имя, когда станешь достойна произносить его, — следовал изящный и высокомерный ответ. Она съела кусочек мяса, и Гермиона попыталась не поёжиться при виде сочащейся из него крови. Как кто-либо мог есть что-то настолько сырое?  — И как я заслужу его?  — Делая то, что тебе скажут. Следуя своей судьбе.  — И какова она? Женщина улыбнулась, вытерев губы салфеткой. Какую бы помаду она не носила, похоже она никогда не стиралась. Она встала, захватив кубок, и стала медленно приближаться к Гермионе, покачивая бёдрами. Когда она подошла достаточно близко, она прислонилась бедром к столу и скрестила руки на груди. Её ногти были особенно остры сегодня, как заметила Гермиона.  — Она заключается в том, моя дорогая Гермиона, что ты должна стать лучшей ведьмой, какой ты только способна быть. Гермиона широко раскрыла рот, а затем она залепетала в неверии:  — Я? Ведьмой? Но я не могу.  — О, но ты ведьма. И была избрана, чтобы стать одной из самых величайших. Таких, как я, — произнесла женщина своим хриплым голосом, ведя острый ноготь вверх по лежащей на столе руке Гермионы, пуская мурашки по всему её телу. Палец остановился только когда достиг её подбородка, приподнимая его, — Ты совершишь множество удивительных вещей, Гермиона.  — Но как… К её губам прижался всё тот же палец, — Я помогу тебе. На самом деле, уже помогла, — и она убрала его.  — Зелье. Что сделало это зелье?  — Боже мой. Ты и дня не продержалась, не воспользвавшись им, так? — пропела женщина, сделав глоток из кубка, — Оно лишь обнажило его истинную сущность.  — Значит Блейз действительно гей? И он был геем всё это время? — ей хотелось смеяться. В её католической школе это точно не примут с распростёртыми объятьями. Теперь над ним будут издеваться за то же, над чем издевался он сам.  — Я подумала, что это будет справедливо. Конечно же, этого не достаточно. Он заслуживает чего-то гораздо худшего за то, что он сделал с тобой, разве ты не согласна?  — Я… Это не так, — Гермиона нахмурилась, рассматривая свои руки.  — Конечно, ты согласна. Ты же чувствуешь это в глубине своей души. Ты чувствуешь себя счастливой, но лишь немного. Он сделал с тобой столько ужасных вещей, и ты жаждешь навредить ему. Своими собственными руками. А не позволить какому-то глупому мелкому зелью сделать всю работу. Гермиона хмурилась ещё сильнее. Откуда эта женщина узнала? Как она смогла так хорошо читать её?  — То, что я действительно хочу, и то, что я должна делать — разные вещи, — сказала она, ведь даже если другие не были добры к ней, она должна была быть добра к другим. — Ну же, Гермиона, я знаю, что ты хочешь убить их. Откуда она узнала?  — Это была лишь мимолётная мысль…  — Но достаточно тёмная, чтобы позволить мне наконец-то связаться с тобой, — вставила женщина, — А для ведьмы то, чего она хочет, и то, что ей нужно сделать — это одно и то же. Для нас нет запретов, лишь те, что мы ставим себе сами, — она наклонилась, жадно впившись в Гермиону своими чёрными глазами.  — Позволь мне помочь. Позволь обучать тебя прежде, чем ты откажешься. Вкуси то, что я могу предложить, а затем прими решение.  — Ты правда позволишь мне сделать это? А если я скажу «нет»?  — Тогда я оставлю тебя в покое. Найду кого-то другого, кого смогу обучать, — небрежно пожав плечами, — Но у тебя больше никогда не будет шанса стать кем-то большим. Стать лучшей ведьмой, какой ты только можешь быть. Гермионе нравилось быть лучшей во всём, что она делала. И если ей суждено быть великой, действительно великой ведьмой, то… почему бы и нет? Она могла бы использовать свои силы во имя добра. Избавить других ребят от издевательств. Решено.  — Хорошо, — она вдохнула, кивнув, — Я сделаю это.  — Превосходно, — улыбнулась женщина, обнажая все свои сверщающие белизной зубы, — Начнём завтра. — она отстранилась от стола, — Ты не будешь пробовать стейк? Я сделала его специально для тебя. Гермиона посмотрела на его, задаваясь вопросом, сможет ли она вообще съесть его. Она нарезала его на кусочки, морщаясь при виде вытекающей крови. Когда она посмотрела на женщину, безмолвно спрашивая должна ли она это есть, та просто изогнула бровь. Будто испытывая её. Так что она широко раскрыла рот и откусила кусок. Гермиона проснулась, отплёвываясь от крови. Она оттирала свой язык тыльной стороной ладони, желая избавиться от её отвратительного привкуса. Как только она встала с кровати, чтобы пойти почистить зубы, она увидела записку на своём столе. Чёрную карточку, на которой изящным подчерком было написано:«удачи тебе сегодня, моя звёздочка». Гермиона поглаживала карточку большим пальцем, чувствуя, как в её сердце засиял маленький лучик тепла. Был кто-то, кто знал о её ситуации, волновался за неё и действительно мог помочь. Это было так приятно. Она осознала, что совершенно забыла о привкусе крови во рту, пока мягко улыбалась своей новоприобретённой надежде.