Богово — богу, женское — женщине, сказано, воздано

      Своего первого демона Канроджи убила в восемнадцать.       Она была особенной и по словам Оякаты-сама удостоенной "любви богов". А богов, знала Мицури, злить было нельзя. Формальности в виде отборочного и заключительного этапа обошли её стороной, и после нескольких недель усиленных тренировок она сразу же отправилась на задание.       Воодушевление, безрассудный героизм и бессмысленная радость переполняли её, выливаясь за края, смывая обозначенные, пускай и условно, границы разумного. Всё это казалось сном, где она, наконец нашедшая своё призвание, выступала спасительницей, противостоящей злу. Но мечты — Мицури это тоже знала — сбываются не всегда так, как бы этого хотели сами люди.       Жители деревни не сразу поняли, кто она. Слишком жизнерадостная, светлая, добрая, она совсем не вписывалась в стереотипный образ прагматичного и жестокого истребителя. Стоит ли говорить, что все тут же усомнились в её компетентности, но Канроджи то ли была слишком озабочена своей новой ипостасью, то ли действительно не замечала обеспокоенных перешёптываний за спиной. Её пригласили на один из постоялых дворов, где она проспала до вечера. Ближе к ночи её разбудил хозяин. Сказал, что идти нужно на окраину поселения, что там, ближе к лесу, есть ветряная мельница, работники которой исчезли несколько дней назад. И что-то там ещё. Мицури витала в облаках, не очень-то озабоченная тем, что в деревне застопорился помол муки и выпечка хлеба. Хотя булочку, особенно с вареньем, она бы тогда с удовольствием съела.       — Увы, времени болтать больше нет, — Мицури хотела показаться серьёзной, но ему это было нужно в последнюю очередь. — Солнце только что село. Спасибо вам за помощь и гостеприимство, — поклон.       На улице было прохладно и жутко. Догоравшее солнце переплеталось со студёным ветром и стуком закрывавшихся дверей и окон. И — заунывным скрипом мельницы. Мицури спряталась за подкосившимся набок сараем и стала наблюдать. Уже скоро со двора настороженно, косясь по сторонам, стал выходить молодой человек. Она даже отсюда видела, как тряслись его плечи и руки. Не успел он закрыть калитку, как Мицури заметила пару красных глаз и терпкий запах затхлости и сырости. Демону почти удалось вгрызться в жертву, но Канроджи, подобно дрессировщику, не дающему спуска своре собак, вовремя оказалась между: извивающийся клинок впился в чужую грудь, и совсем скоро на рукоять стала скатываться кровь.       — Бегите, — запоздало, но громко сказала Мицури. — Я с этим разберусь.       Демон не сразу опомнился и посмотрел на неё снизу-вверх: оценивающе, брезгливо, зло. Как все её женихи до этого.       Но Мицури не дала ему и лишней секунды времени и быстро загнала в лес, чтобы не подвергать опасности гражданских.       Демон не был низшей или высшей луной — один из тех слабаков, которые похожи на волков, пытающихся пробраться в овчарню, но быстро пристрелянных хозяином. Но в нём, заметила Мицури, было много от человека. Больше, чем от демона. Ни рогов, ни хвоста, ни лишней конечности, ни какого-то противоестественного цвета кожи. Только заострившиеся клыки и жёлтые, с лопнувшими внутри капиллярами, белки глаз. И — запах гнили, на который обычно слетаются мухи.       Несмотря на примитивный ранг, он был ловким и изворотливым, как ребёнок. Демон несколько раз задел Мицури, не причиняя, в сущности, никакого вреда, потому что она превосходила его в скорости. И все-таки порча нового хаори раздражала. Неужели нельзя быть обходительнее?       Первое время Мицури не нападала, как будто ждала чего-то. Пробовала себя, смотрела со стороны. Ей казалось, что это весело, ну, как играть в салочки: с одной ветки на другую, с дерева на дерево, делая сальто, переворачиваясь, как гимнастка, в воздухе, беспокоя всех — от листка до птицы.       Но потом она ударила: атака оказалась скользкой и пришлась на руку. Кисть, точь-в-точь человеческая, упала на землю. Мицури застыла, но заставила себя очнуться. Демон всё больше уворачивался, чем нападал. Она ясно помнила, как впервые применила дыхание и как, к её удивлению, он упал прямо перед ней: безрукий, безногий, с уродливо выпирающими рёбрами и торчащими наружу костями и мясом. Он был слабым и регенирировал медленно. Хрипел, потому что в лёгких успела собраться кровь. Мицури пригляделась и поняла, что неспроста сравнила его с ребёнком: по росту и телосложению он действительно напоминал обыкновенного шестнадцатилетного парня. В горле собрались огорчение и тоска: кто и как отнял будущее у этого прекрасного, милого мальчика? Мицури была уверена, что все мальчики милые. Даже на последнем издыхании.       Если голова, давно расставившая приоритеты, была холодной и трезвой, тело как бы назло рассудку имело привычку колебаться в нерешительности. Но сомневаться не было ни времени, ни возможности. Она закрыла глаза и перерезала демону горло. Руки тряслись мелкой дрожью. Когда Мицури открыла глаза, демон уже обращался в пепел и глядел на неё стеклянным, тупым, ничего не сведущим взглядом. Он попытался что-то сказать, но захлебнулся. Слюна вперемешку с пеной стекали с почерневших губ.       Мицури на ватных ногах отошла и не выдержала: упала на колени и оперлась руками о землю. Её стошнило. Запах мертвечины — что-то среднее между закисшим молоком, тухлыми яйцами и падалью — соединялся с запахом крови, обрызгавшей траву, и отравлял всё её живое и мыслящее существо. Соляная кислота обжигала носоглотку, было нервно и непонятно. Горело лицо и не хватало воздуха, с глаз от боли сбежали капли слёз. До рассвета и прихода какуши было ещё очень далеко.       Когда Мицури повернула голову, никого рядом не было. Она осталась одна.       Кое-как она встала, хватаясь за живот и опираясь на ствол дерева. Быстрыми и большими шагами пересекла лес, улицы и, не помня как, потому что тело несло её само, подошла к постоялому двору. Она сказала хозяину, что больше им и деревне ничего не угрожает и, держась за дверной косяк, сползла по нему в беспамятстве.       Последняя мысль была о том, что теперь помол муки возобновится и хлеб будут печь как раньше.       "И булочки", — напомнила себе Мицури. — "Они обязательно должны сделать булочки".

***

      Когда она открыла глаза, комната была совсем другой: знакомо-незнакомой, полной света и шкафов со скляночками и книгами. Мицури поёрзала под одеялом, ощущая тепло и приятную слабость в теле, даже щёки, она чувствовала, порозовели. На лбу лежал уже высохший за ночь компресс. Примерно в то же время, как Мицури приподнялась, желая встать с постели, в комнату вошли Ренгоку и Шинобу, оживлённо дискутируя. На полпути дверь остановилась, и Мицури услышала, как Шинобу прошептала:       — Не шуми. Она ещё спит. Обсудим это потом.       А затем они оба уставились на неё.       — Я не сплю, — улыбнулась Мицури, снимая со лба тряпку и складывая её пополам. Двое напротив неё разделили такую же улыбку.       — Как ты? — Шинобу присела на кровать, а Ренгоку встал рядом в излюбленной позе "руки крест-накрест".       — Хорошо. Что со мной случилась? — Мицури вздрогнула, когда холодная рука Шинобу дотронулась до её лба.       — У тебя поднялась температура и началась лихорадка, — серьёзно, без всякого жеманства и поощрения. — Больше не рассказывай мне о том, какой у тебя сильный иммунитет. Ты будешь одеваться теплее, иначе я пропишу тебе клизму и иглоукалывание.       Мицури, как будто обруганная матерью, в смущении кивнула и вспомнила, каким пронизывающим был ветер, как лез под тонкую, не в сезон подобранную одежду. В пламени битвы она уже не ощущала его, но теперь понимала, что почти всё время дрожала, как осиновый лист. На лице Шинобу снова растянулась жутковатая улыбка, она потрепала извиняющуяся Мицури за щеку и вышла, говоря, что скоро вернётся, чтобы дать ей лекарство. Ренгоку принёс из угла комнаты стул и присел. Его лицо светилось ярче солнца за окном, и Мицури не понимала, почему. Она ведь облажалась.       — Простите, учитель, — Мицури опустила глаза, складывая руки в замок и скручивая пальцы. — Я пойму, если вы не захотите больше меня тренировать.       — О чём это ты? — хоть в его голосе сквозило недоумение, он всё так же улыбался, заставляя её улыбаться в ответ. — Это отличное начало. Ни единого повреждения, а затраченное на поимку и убийство время — всего несколько минут. Будем и дальше ориентироваться на твою гибкость и скорость. Мне, вообще-то, есть, чему у тебя поучиться.       Мицури кротко усмехнулась. Ей казалось, что её утешают, что это всё неправда. Она не могла поверить, что убийство заняло пять-десять минут, тогда как в её голове это длилось так же долго, как целая ночь. Да и внутри продолжал елозить червяк в виде непонятно чем вызванного когнитивного диссонанса.       — Как только встанешь на ноги, мы обязательно поедим сакура-моти, — Ренгоку погладил её по голове, и она подумала, что сейчас лопнет от счастья и согревающего изнутри тепла и доброты. Нет, этой участливости, снисходительности и понимания не должно было быть, когда на кону всё ещё стояли десятки и сотни жизней невинных людей.       — Нет, учитель, — она уверенно и строго взглянула на него, заставляя чужую улыбку поникнуть. — Мы сегодня же продолжим обучение.       — О, так уже присматриваешься к низшим лунам, да?       — Высшим.       — М?       — К высшим лунам. Я убью хотя бы одну не позже, чем через месяц, и стану, как вы, столпом.       Она надеялась, что высшие луны были другими — чудовищами, монстрами, с рогами, когтями, широкими пастями... Не людьми, говоря проще. Точнее, уже утратившими с ними полное сходство и поэтому не вызывающими даже капли сожаления. Мицури считала зазорным то, что испытала прошлой ночью, не предполагая, что это совершенно нормально — убивать, пускай и во благо, и при этом чувствовать вину. Чувствовать себя человечной и сострадающей. Как бы ни хотелось, она не могла сказать об этом учителю, ведь это бы значило, что она, сама того не ведая, поставила постулаты истребителей под сомнение. Как же она тогда может быть членом этой организации? Но решить внутренний конфликт самостоятельно казалось ещё более непреодолимой задачей. Но она ведь не слабее других, правда?       — Я тебя услышал, — довольно прозвучал Ренгоку. — И рад, что ты ставишь перед собой большие цели. Тогда я пойду и подготовлю тренировочную площадку.       Когда он вышел из комнаты, Мицури с трепещущим сердцем принюхалась: пахло медикаментами, стерильностью и чистотой. Пахло жизнью.