Богово — богу, женское — женщине, сказано, воздано

      Невинно белая бумага как будто склабилась, блестела зубами, призывая испачкать её чернилами. Обанай с отвращением вперился в пустую середину. Расписанные узорами углы мозолили глаза. Он как-то нарисовал их для красоты, и Мицури понравилось. Ну и стало чем-то вроде привычки. Узор каждый раз новый, новой формы или цвета. Дождь идёт — можно нарисовать капли. Сакура цветет — лепестки.       Но это так, сопровождение. В письме ведь главное совсем не это. Можно написать его как курица лапой на рваном кусочке пергамента, но написать такие слова, что все писаки в угол забьются. А можно сидеть и часами обводить иероглифы приветствия.       Ещё случаются такие дни, когда и рассказать-то особо нечего. У Обаная это были выходные. Не то чтобы передышки у охотников за демонами чем-то отличались от выходных у гражданских — такие же развлечения по интересам и компания по надобности. А у кого-то это ограничивалось уютной спальней и полупустой гостиной.       У Мицури и в такие дни было что рассказать. Попробовала новый рецепт: вышло — здорово, не вышло — тоже здорово, можно ведь доесть ингредиенты. Иначе заплела волосы. Дочитала этот скучнющий детектив. Гуляла, пока холодно не стало.       Никакого таланта — чистый огранённый энтузиазм.       Обанай упёрся лицом в ладонь. Не мог же он написать, что спал сегодня до обеда, покормил Кабурамару и полил цветы. Ну то есть… Глупость же какая-то. На такое не хочется тратить ни свою бумагу, ни чужое время. Но было всё-таки немного неловко и неприлично.       Вдруг вот так вот споткнёшься… и всё.       Эта по-детски прекрасная переписка длиною в два месяца теперь была самым лучшим элементом его рутины. Как и то, что Мицури с нескрываемым удовольствием писала ему день ото дня, то, что посылала ворону до заката, чтобы поскорее получить ответ.       И то, что хранилась тёплым ответным вниманием в декоративной шкатулке.       Поэтому надо было держаться, не сдавать обороты, чтобы не оборвать связь.       Но делать было нечего. Писать заурядности не казалось выходом. Обанай подумал, что пропустить день не страшно. Завтра он отлучится на миссию, и после этого ему точно будет что рассказать. Пожалуй, он даже сделает заметки по пути, чтобы ничего не забыть. В конце просто извинится за молчание и дело с концом.       Стояла поздняя ночь. Банка с чернилами и бумага спрятались в стол. Настольная лампа цокнула и потухла.

***

      Мицури бездумно водила веткой по земле. Рядом вился богомол: кидался вперёд, потом отлетал и возвращался снова. Мицури зевнула и подпёрла щёку рукой, раздумывая, чего она так рано поднялась. Нежиться бы ещё в кровати, сопеть кошкой, а её по привычке потянуло на кухню с первыми лучами. А потом ложиться уже и неинтересно стало.       — Что будем делать? — спросила она у богомола. Молчал. Наверняка решал проблемы по мере их поступления.       Канроджи недовольно сдвинула губы. Небо безоблачное… Дай и бог с ним. В городе приезжие артисты выступают… Ну и ладно. В гостиной на комоде спрятался скидочный купон в ресторан для постоянного посетителя… Всё равно. Не хватало чего-то. Прямо такого важного-важного.       — Игуро-сан! — радостно всплеснула Мицури руками, и богомол резво скрылся в кустах. Канроджи вьюном бросилась к окну, но на подоконнике, где ворона по обыкновению оставляла посылки, когда она спала, было пусто. Мицури нахмурилась, проверила порог, стол, прихожую, но ничего, похожего на свёрток или конверт не нашла.       «Неужели забыл?», — подумала она. Поковыряла пальцем по столу, как будто от этого на нём могло материализоваться чужое послание.       «Наверное, занят был».       Мицури скучающе вздохнула, глядя на часы. Восемь утра. Целый день впереди.       У Обаная сегодня было задание, а у неё и сегодня, и завтра — уик-энд. Весёлое иностранное слово, но теперь серое и унылое оттого, что они не могут вместе пойти в ресторан или в город поглазеть на труппу циркачей. Пусть бы завтра выудить минутку, вытащить его на часок — больше и не надо!       Мицури вдруг радостно заулыбалась, осчастливленная внезапной идеей, и тут же ринулась к шкафу, чтобы найти что-то получше официальной униформы.

***

      Ответа на приглашение не последовало. Утро и обед следующего дня прошли в тишине, и Мицури нервно и смущённо комкала юбку, не зная что думать. Плечи как-то непривычно подрагивали. В стекле трельяжа отражались большие грустные глаза и поднятые вверх от бессилья брови.       «Не захотел, так чего бы не написать?», — бился набатом очевидный вопрос. — «Зачем мучить меня ожиданием? Неужели я что-то не то сделала? Вдруг я его чем-то задела?».       В груди противоречиво уживались вина и обида. А сердце горело как на раскаленном на масле и не позволяло сидеть на месте: развлекать себя гаданием уже казалось невыносимым. Мицури приняла решение явиться горе-джентльмену в гости и узнать всё напрямик. А когда поняла, что дома никого нет, секунду постояла в размышлении — и тут же пришла в ужас.

***

      Поместье бабочки виднелось издалека, возвышалось грозным исполином, хранящем жуткие секреты. Подходя к порогу, Мицури тревожно оглядывала окрестности: тихо, пустынно, безжизненно. Только короткие занавески высовывались навстречу ветру из открытого окна, как будто скрывая что-то внутри. Дом не дышал.       У Мицури мурашки пробежали по спине — самые худшие предположения зрели, как гнойник, белели, как пелена перед глазами.       И тут дверь с шумом распахнулась от удара ноги, и перед Канроджи возникла гора белья и две тонкие руки, сжимающие ручки корзины. Сбоку высунулась голова с любопытными глазами-монетками:       — Канроджи-сан? — вопросил безобидный голос.       — Здравствуй, Аой-чан, — Мицури по-свойски перехватила корзину, которая была ей пёрышком, но руки всё равно подрагивали. Ровный, безмятежный вид Аой отчасти обнадеживал, хотя и она не могла всё знать. — Скажи… У вас здесь не было Игуро-сана?       — Нет, — Аой показалась озадаченной, вышагивая до веревки, где она обычно развешивала простыни. — А что случилось?       «Мне бы тоже хотелось знать», — подумала Канроджи.       — А Шинобу-чан? Она дома? — вопросом на вопрос ответила она.       — Нет, она отлучилась полчаса назад по поручению Ояката-сама. Он пригласил её на ауеди… Аудиенцию!       Мицури выронила корзину, но Аой её поймала. Ну как поймала — сама чуть не покатилась кубарем и, кажется, достигла пика недоумения.       «А что если… Что если с ним… Если он… И теперь об этом никому… Неужели…».       — Канроджи-сама, вы такая бледная… Может, принести вам воды?       В голове одновременно было бездонно пусто и грязно — от чёрных-чёрных мыслей. Губы как будто заиндевели, не в силах оправдаться. Кое-как получилось помотать головой и попрощаться.       — Передать что-нибудь Кочо-сама? — Аой мялась и чувствовала себя неловко, слишком юная, чтобы допрашивать Мицури о её личных заботах.       — Да, пожалуй, — бездумно ляпнула Канроджи. — Эм… Привет. Передавай ей привет.

***

      Ноги шли сами по себе, отдельные от тела. Раз-два, раз-два. Постоянно сгибающиеся от бессилья, раскачивающиеся назад и вперёд, они, тем не менее, казались последним оплотом надежды. Надежды без происшествий вернуться домой. Но дом, как линия горизонта, долгое время оставался недостижимым.       Когда Обанай увидел небольшое здание, он и обрадовался, и испугался. Обрадовался, потому что упал бы прямо тут на крыльце, уснул бы, распластавшись звездой. Испугался, потому что это уже делали за него и делали, кажется, неплохо. Мицури, прислонившись к стене, дремала, как младенец.       Обанай переглянулся с Кабурамару и подобрался к порогу тихими шагами, несмело тронул девушку за плечо, точно она была карточным домиком, и прошептал:       — Канроджи… Канроджи… Что ты здесь…       Она ещё отойти от дрёмы не успела, не успела и звука издать — и тут же кинулась ему на шею, опрокидывая на дощатый пол. Обанай заскулил от боли. Не потому, что Мицури была не по-человечески сильной, а потому что он в этот раз не вышел сухим из воды. Раны несерьёзные, мелкие, но задень все сразу, как клавиши расстроенного фортепиано, — и ужас будет непомерный.       — А… Боже мой, Игуро-сан, — Канроджи тут же отпрянула, как кипятком ошпаренная его болевым стоном. — Я случайно… Простите.       Он приподнялся, откинулся на стену и остался сидеть тряпичной куклой. Прокашлялся только, понимая, что уже несколько часов ничего не пил. Всё было как в тумане. Грозно и сладко. У Мицури в глазах, если ему ещё не снилось, блестели слёзы.       — Что с тобой? — спросил он.       — Со мной что? — ответила она сипло. — Это с вами что! Где вы были… Почему не ответили на письмо… Я так испугалась, подумала, что с вами… Что вы…       Голос надрывался, но Мицури не плакала, упрямо вытирала покрасневшие глаза. Прелестная девочка, которая обещает, что не разрыдается, перечитывая «Русалочку».       — Я… Канроджи, я… Я не хотел тебя беспокоить, — замельтешил он руками. — Я просто не знал, что тебе написать. Думал вернусь с миссии — и тут же всё расскажу… Но застрял там на целый день. Письмо, получается, писать не надо?       Мицури вперилась в него совиными глазами, но прошла секунда, и лицо её просияло, расцвело бархатным хохотом и улыбкой-месяцем. Обанай отвлекся — увлекся этим. Дурманило от жажды и недосыпа, и вместе с тем было так, так хорошо, словно бы он умел регенерировать от смеха.       Мицури подобралась от его пристального, но в то же время нежного взгляда, и сложила руки на коленях. Казалось, она сейчас раскраснеется, но в миг побледнела, заметив, как на лице Игуро угасает блеск — медленно-медленно, как догорают бенгальские огни.       — Вы ранены, Игуро-сан?! — она подлетела, не таясь и не робея. Взяла своими аккуратными ладонями его руку, осмотрела, ощупала. Обанаю было щекотно. Он готов был сгореть от смущения: у Мицури едва ли было понятие личного пространства, когда кому-то угрожала, как она думала, опасность.       — Пустяки, — отмахнулся он другой рукой. — Пару царапин.       Ну и в сон клонит… Никто об этом не скажет, если ей будет надо, догадается сама.       А пока можно любоваться девичьим абрисом в ранних сумерках — любоваться охотно и безнаказанно.       — Пойдёмте скорее, я всё обработаю! — насела Мицури. Обанай бы посоветовал ей снизить градус уверенности. Ей-то хоть что, а ему близко, слишком близко!       Она приложила ладонь ко лбу: сначала его, потом её, чтобы убедиться.       — У вас жар!       — Я просто переутомился, — всё ещё отнекивался Обанай, как тот самый человек, который нарывается на похвалу. Со мной всё хорошо, ну, то есть, не очень, поэтому вы можете любезно обо мне позаботиться.       Мицури было всё равно: она втолкнула его внутрь как к себе домой и приказала ложиться на футон. А он лежал и смотрел, как она собирает волосы в высокий хвост и назидательно лепечет о своих планах. После суточного отсутствия сна Обанай не мог за себя поручиться — и поэтому с удовольствием представлял, какой Мицури была бы прекрасной девушкой и женой, какой бы уют она создала даже в такой аскетичной лачуге, как его нора.       — Игуро-сан, — Канроджи присела на корточки, посмотрела тревожно ему в глаза. Он что-то промычал в ответ. — А вы мне всё равно… Обязательно пишите. Даже если не знаете что. Хоть бы что… Хоть одно только приветствие.       Он кивнул куда-то в подушку. Она облегченно улыбнулась, гладя его по голове.       — Поспите немного, а я пока приготовлю ужин.       Обанай смог ответить только скромным сопением и прижатым к груди одеялом.       Может, оплошность это не всегда плохо. Может, это возможность сделать только лучше.       Или, как Мицури, умильно пялиться на спящего и пускающего слюни приятеля. Всё-таки не каждый день такое увидишь.