Богово — богу, женское — женщине, сказано, воздано

В сердце бедном много зла сожжено и перемолото. Наши души — зеркала, отражающие золото. — Андрей Белый, “Солнце”

      Мицури не была суеверной, да и в тот день, в общем-то, ничего не склоняло думать иначе. Погода стояла тёплая, ясная. Никаких предзнаменований в виде землетрясений, разбитых зеркал и сломанных расчёсок не успело случиться. Она встала с правой ноги, дела шли из рук вон хорошо, настроение было умеренно весёлым и сулило прекрасно проведённое на свежем воздухе время. Когда Мицури увидела кружащую около дома ворону, меньше всего она ожидала услышать от неё дурные вести. И они действительно не были дурными — они были ужасными, и она совсем не была готова их услышать.       Ренгоку Кёджуро, столп пламени двадцати лет от роду, убит в ходе схватки с третьей высшей луной. Другие охотники получили ранения, на данный момент их жизни и здоровью ничего не угрожает.       Ворона кричала грудным, трубным, истошным голосом, так что у Мицури заложило уши и слова дальше первого предложения она услышала плохо, как через стену. Сердце заиндевело, тело в неверии подалось назад, задевая тарелку с данго, которая, упав, разбилась. Она даже не оглянулась. Сладости покатились по земле, смешиваясь с пылью. Руки закрыли пустой, бессловесный, онемевший рот. Когда ворона улетела, Мицури оглянулась по сторонам, как будто что-то должно было измениться, но всё было такое же. Мир, равнодушный и безучастный, продолжал жить, как и жил до этого, и только она не могла найти себе места в нём, не могла вернуться в радостное весеннее утро, словно песочные часы уже отсчитали положенное ей время. Последняя крупица сорвалась вниз, отразилась в голове страшным ударом метронома.       Мицури вскочила на ноги, хотела что-то сделать, но осознала с бессилием, что всё, что она может, сейчас бесполезно. Потерянная, поникшая, так и не проронившая ни слова, она мелкой, мерящей тишину поступью побрела, не зная зачем, домой. Оставаться на том же месте она не смела, как и сидеть, смиренно слушая соловьиные трели. Всё теперь казалось какой-то издевкой, подтруниванием: посмотри, как нам хорошо, посмотри, как мы счастливы.       На пороге она ещё крепко стояла на ногах, зайдя в гостиную упала и несколько секунд смотрела на красные ладони, только что державшиеся за уши — охраняющие слух от плохого, от хорошего, от всего, что только может быть на свете. И вдруг, глубоко вдохнув, Мицури надсадно зарыдала, заставляя всё живое вблизи замолчать. Дыхание оборвалось, сделалось короткой ниточкой. Горячие слёзы опалили щёки, беспорядочно и безобразно уродуя молодое, невинное, прекрасное лицо.       В какой-то момент Мицури подняла голову, схватилась руками за униформу, словно хотела разорвать её вместе с грудью; она бы вынула предательски слабое сердце, спрятала бы его в шкатулку и ходила полая — всяко лучше, чем теперь сотрясаться в немощности.       “Что же теперь будет?” — спросила она себя. Что будет со всем, что она любит — с организацией, с Ояката-сама, с её семьёй, с невинными, добрыми людьми, которые ничего не сделали, чтобы их убили демоны? Если их не смог защитить непобедимый Ренгоку-сан, символ мира и справедливости в её глазах, разве сможет она? Она, беззащитная перед лицом неизбежного горя, она, знавшая заранее, что смерть не обойдёт её стороной? Кто она теперь в глазах других истребителей — обманщица, лгунья? Кто она теперь в своих собственных глазах?       Плечи содрогались и тряслись, зубы сжались, а горло саднило от слишком высокого, грубого крика, глаза покраснели, и Мицури думала, что их выжгут бесконечные слёзы. Голова заболела, но вопросы в ней всё ещё всплывали наружу, как живучие ядовитые медузы, монотонно повторяющие: “Что же теперь?”.       Может, кто-то бы и смог ответить, но не она: Мицури зашлась настолько диким воплем, что голос пропал, упал внутрь, оставляя только звон в ушах.       От изнеможения и горечи она упала на спину, и теперь слёзы текли в рот, тая солью на языке. Она смотрела в потолок и продолжала думать. Что бы сказал Ренгоку-сан, увидев её такой? Разве не предательством было бы показаться перед ним, сделавшим так много, чтобы она стала столпом, в таком жалком виде? Мицури не заметила, как впервые за день сказала слова — точные, осмысленные в отличие от всего того, что она делала до этого. Она бормотала под нос хриплым, сорвавшимся голосом извинения, обрисовывая в голове лицо учителя. Он был молод, силён и красив, и она навсегда запомнила его таким и даже не хотела представлять, что могла сделать с его чудесной улыбкой и здоровым телом третья высшая луна. Кто бы ни был этот демон, он не заслуживал прощения. Его могли простить боги, она, Мицури, — никогда.       До чего же было странно испытывать одновременно ненависть к одному человеку и бесконечную любовь, благодарность и сожаление — к другому. Это милое, трепетное сердце может так много, так почему же оно изнывает, загнанно бьётся, как рыба на суше? Почему оно всё помнит и помнит так безошибочно? Помнит последнюю встречу, слова, — совсем не те, которые хочется говорить тому, кого видишь в последний раз — выражение лица, которое теперь наверняка застыло в холодном безразличии к людским страстям? Представив его, Мицури сжалась, обнимая себя за колени, не веря, точнее, отказываясь верить. Она бы отдала половину своей собственной жизни, чтобы повернуть время вспять. Если она не могла предотвратить неизбежное, то сделала бы так, чтобы отголоски памяти не ворошили потом сердце точеными иголками: она бы обняла учителя, сказала бы что-то хорошее, что бы точно его обрадовало. Какой-нибудь сущий пустяк, но в пустяках теперь и заключалась суть дела, а она всё это время оставалась в неведении, придавала значение каким-то глупостям.       Мицури снова захлестнуло: она поднялась, присела на колени и, чувствуя, как от гнева внутри собирается и пытается найти выход сила, ударила кулаками по татами. Раз, и другой, и снова, пока не хрустнул тростник, а изнутри не посыпалась солома. Она презирала себя в тот момент. Не впервые в жизни ей хотелось быть физически слабой: тогда бы боль покалеченных рук, грязных, в крови, ладоней не дала бы боли душевной застлать разум. В то же время хотелось быть ещё сильнее, чтобы перерезать каждому существующему демону горло; чтобы не дрожать перед Музаном, а смотреть ему в глаза как равная. Отобрать у него божественное право лишать других жизни. Но она была сломанная, в полубреду и с сумасшедшими глазами — её бы застала врасплох даже низшая луна.       “И это то, к чему ты так долго шла?” — спросила она себя, с грустной улыбкой глядя на дрожащие, саднящие пальцы и сломавшиеся ногти.       Она не помнила, сколько ещё плакала, сколько говорила сама с собой, сколько проваливалась в забытье и какое-то время спала неспокойным дурным сном, но в один момент она, теперь уже совсем без сил, повернулась и увидела в стороне знакомое зеркало в полный рост. Отражалась в нём совсем чужая девушка — с искусанными, ищущими воздух, губами, пустыми, припухшими глазами, выпавшими и свалявшимися из кос прядями; только две симметричные родинки ещё позволяли узнать себя прежнюю.       Она лежала, ссутулившись, сжавшись, спрятавшись. Видимо, всё это продолжалось очень долго, потому что в окно уже стали пробиваться, рассыпаясь, закатные лучи. Красные и палящие, они падали на неё косыми, кривыми линиями. Догорал день и фитилёк жизни Ренгоку Кёджуро — точно так же догорала старая наивная Мицури, которая глядела в зеркало и видела себя лежащей в огненном ореоле из солнечного света. Воспалённый рассудок тешился мыслью, что именно так учитель прощается и обнимает её в последний раз, только вот до того, что можно было бы назвать принятием и прощением, ей всё ещё было далеко.       Наступали сумерки: хаотичная, злобная тьма медленно затапливала комнату. Мицури становилась неуютно, даже, может быть, страшно. Ей не хотелось быть одной в первую ночь: она чувствовала себя ребёнком, который пытается закрыть глаза и не закричать от страха, потому что где-то в доме, она точно знала, прячется монстр. Наверное, она так сильно желала, чтобы кто-нибудь сейчас оказался рядом, что вселенная сжалилась над ней. Она ясно слышала, как открылись и закрылись сёдзи, как чьи-то ноги прошлись по прихожей неуверенным шагом. Мицури вдруг расслабилась: враг бы так не зашёл. Это был точно не демон.       В темноте она сначала разглядела только силуэт, потом, когда некто сорвался на бег, различила знакомые черты и улыбнулась вымученно, но счастливо. Это был Игуро: он что-то растерянно спрашивал, тянулся к ней, испуганно гладил чужие руки, наверное, интересуясь, где аптечка, помог, давая опереться на себя, сесть. Мицури молчала, но только потому, что всё это было сейчас неважно: она навалилась на него и обняла с той силой, которая ещё оставалась в ней. Он задрожал и застыл, а потом неуверенно обнял в ответ. Игуро был тёплый и живой, разговаривал, проявлял чувства и участие, он просто был, и не было ничего в мире в тот момент лучше этого осознания. Мицури снова заплакала, теперь глухо и удушливо в чужое плечо.       Игуро освоился и стал гладить её по спине; его мерное дыхание и ощутимое через хаори спокойное сердцебиение убаюкивали. Он стал говорить, когда посчитал, что момент пришёл:       — Я очень торопился к тебе, но смог прийти только сейчас, — он сказал это с горечью и виной в голосе, как будто был в долгу. — Прости меня, Канроджи.       Она только шмыгала, вытирая узким запястьем лицо.       — Я сразу понял, как это ударит по тебе, — он вжался в неё. — По мне тоже... ударило. Я сначала не поверил. Не захотел.       Он вздохнул. То, что он хотел сказать, Игуро прятал в себе долгие годы, не показывал на людях, потому что боялся, что то хорошее, что он ещё помнит, потеряет свой окончательный смысл. Но рядом с Мицури он всё-таки вставил ключ в скважину, повернул его, хотя, скорее, себя, наизнанку и выдал:       — Я никому не рассказывал, но в детстве отец Ренгоку-сана спас мне жизнь, — он говорил тихо, как в момент таинства. — С тех пор их семья для меня как собственная. Это всё равно... Что потерять брата. Я понимаю тебя. Надеюсь, что понимаю.       Его голос дрогнул и надломился, но он сдержался и остался сильным, и Мицури это задело — то, что он мог быть непоколебимым, а она нет. В первый раз в жизни кристально чистое сознание помутилось и стало побуждать сказать какую-нибудь злую, едкую грубость. Тень легла на простодушное и доброе девичье сердце, взяла его, смеясь, в тиски. Мицури тут же захотела ударить Игуро, отбросить от себя, сказать, что он ничего не понимает, что Ренгоку-сан никогда не был важен для него так же, как для неё, что это оскорбление даже думать так. Но руки лежали пластом, губы сомкнулись, как по чьему-то велению, а здравомыслие скоро взяло вверх, заставив вспомнить, кто сидит перед ней и что он делает. Что хочет сделать она. Оно не позволило омрачить действительность завистью. Оно заставило принять реальность такой, какая она есть.       Мицури отстранилась, посмотрела на Игуро, друга, который теперь, в трудную минуту, не позволил ей страдать в одиночестве, хотя самому было трудно не меньше — на его грустные, страдающие глаза, на мягкие тоскливые черты, на поднявшиеся вверх от бессилия брови — и вновь преисполнилась нежностью и человечностью. Негодование, бешенство, досада — все они тут же растаяли, как будто их и не было секунду назад. Она обняла его за шею и снова заплакала.       — Простите, Игуро-сан, — исступленно сыпала она. — Простите, простите, простите.       — За что ты извиняешься, Канроджи? — недоуменно вопрошал он.       — За то, что стала на минуту демоном, — она отодвинулась и спрятала лицо в ладонях.       Он не понимал, о чём она говорила, но догадывался, что Мицури сейчас не здесь, а где-то далеко в себе и копается в собственной душе. Он тоже так делал и не смел ей помешать.       Они сидели друг против друга, разделённые полосой лунного света, и молчали. Игуро был готов ждать сколько угодно, только бы это помогло Канроджи, она же пламенно желала лишь одного: чтобы он так и оставался рядом.       — Игуро-сан, — она обратилась к нему, не отрывая лица от рук. — Пообещайте мне, что вы не умрёте. Прошу вас, пообещайте.       Никто не мог обещать ей этого, тем более охотник за демонами. Она это, разумеется, знала.       Мицури нужна была не правда, а утешение, капля надежды в море безверия, что всё, что ей дорого и небезразлично, до сих пор имеет право на жизнь. Разве она многого просила?       — Канроджи, — сказал он шёпотом. — Я обещаю, что не умру.       Он говорил это как ребёнок, который клянётся матери, что больше не будет делать того, что она не любит, и только он сам знал, что бесстыдно врёт.       — Я вам верю, — ответила она ласково. Как же она могла ему не верить? Помолчала с тридцать секунд и настояла, думая даже в такую минуту, прежде всего, о нём, а не о себе: — Позвольте я отведу вас в гостевую комнату. Уже слишком поздно, чтобы вы возвращались домой.       В эту ночь старая Мицури догорела и осыпалась сизым пеплом. Она успела решить для себя одно: она обязательно возродится, как феникс, и станет намного сильнее, чтобы в этот раз суметь защитить всё, что она так любит. За это было не жаль отдать и собственную жизнь: с неё ведь обещания никто так и не взял. Она бы и не дала.