Элегия

Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье. Но, как вино — печаль минувших дней В моей душе чем старе, тем сильней. - А. Пушкин

***

Я понимаю теперь, как вы чувствовали. Что есть любовь и что есть грех. Грех не в порочной любви — это лишь мирские суждения, грех в отвержении. Я бы уберёг Вас, душа моя? Я бы спас вас от всепоглощающего пламени, ведь вы не умеете гореть — лишь сгорать. Что сейчас толковать об этом? Любовь — это когда не можешь ни потерять, ни привязать себя. Одна душа на два тела, одна боль на двоих. И смерть на двоих тоже. Уверяю себя, что это пройдет. Месяц-другой и все пройдёт, ведь это явление чисто физиологического порядка. Но я не смогу. Не смогу месяц, не смогу второй. Грусть подобна страху, который охватывает хоть сколь-либо интеллигентного человека на кладбище. Знаешь, что мертвецов не существует, а дрожь волною проноситься по телу. Это дурное, тёмное. С этого следовало бы смеятся, но я не смог. Я не смог видеть Ваше имя, высеченое на могильном камне. И смерть и боль вьедаются под кожу, образуя особенно сильный яд. По венам, артериям, не в мозг, а к сердцу.

***

— Должен признать, Вы удивительная женщина, Василиса, — она сидела на прохладном подоконнике, ни на миг не теряя зрительного контакта з дознавателем. — А Вы искусный льстец, Яков Петрович, — парировала она. — И что, правда, за столько веков ни единой загубеной души? Да с таким талантом Вы бы давно уж достигли необычайных успехов, — он неспешно переступал с ноги на ногу по скрипящему полу. — Если бы женщине было позволено достигать хоть каких-либо успехов. Подумать только, неделю назад он бы убил эту женщину, не предоставив бы ей даже права на последние слова. Сейчас же они оба, безоружные и равные, пытались вынести из их встречи каждый свою пользу. — Убьете иль отпустите? — Милая вы моя, если бы я намеревался Вас убить, я бы сделал это незамедлительно, уж не сомневайтесь. Дело Василисы Яковлевой вызывало у Гуро крайний интерес. В Воронежской губернии никто не умирал, не было слухов и домыслов о ведьмах и прочих нечестивых сущностях, а девушки не прятались по домам с появлением первой зори. Была лишь одна уникальность в этих краях: женщина-врач, способная утолить боль одним лишь касанием, а её познаниям в медицине позавидовал бы любой столичный лекарь. — Я не убью Вас, нет, что вы. Но извольте утолить мой интерес. Чем же вы, как бы это коректно преподнести… — Питаюсь, — она оборвала его на полуслове. — Болью, Яков Петрович. Болью рожениц, болью тех, кого одолевают сухоты. Болью больных тифом ребят, чье время ещё не пришло. Их боль — моя. — Интересно, весьма интересно. И ради чего же, не сочтите мой вопрос грубым, такие уступки? Намного же легче убить, ежели отобрать у Смерти. — Вам не известна та утрата, и дай Бог, никогда не будет известна, когда всех, кого вы любили забирает чума. Мать, носившую под грудью ребёнка, девочку, которая ещё вчера играла с грязной тряпичной куклой. Человека, который любил, а ты так и не успел ответить ему тем же. Я пережила сполна боли, мне не составит больших неудобств унять чужую. Её волосы красивы: грустые, волнистые, с мягким блеском, но вот милое лицо никак не получится назвать назвать привлекательным: маленькие глаза, источающие то ли усталость, то ли скуку, неправильной формы нос с большими, слишком длинными ноздрями, губы широкие и выпнутые вперед. После получаса, а может и часа распросов, Яков, кажется, полностью доволен. — Так уж и быть, Василиса Яковлевна, отпускаю Вас. Но здесь оставаться нельзя. И нигде в России Вам безпастно не будет, рано или поздно найдется член браства, который будет менее благосклонен к Вам. Езжайте на запад. Италия — чудесная страна, я очень советую Вам её посетить. — Премного благодарна, — хотя её тон не источал никаких эмоций. — Яков Петрович, теперь я обязана Вам. Когда будет нужда, позовите меня, и я приложу все усилия, чтобы помочь Вам.

***

Смерть Гоголя отзывалась в груди сдавленным криком, комом в горле, который, как не старайся, не получается сглотнуть. «Зачем, зачем было так доверять мне, Николаша? Зачем было влюбляться в меня?» Гуро не был уверен, когда увлечение молодым писарем преобразилось в любовь. Он не уверен, способен ли на любовь вообще. Давно забытое, утаённое чувство. Он не хотел признавать, бывало, вечерами глупая мысль проскакивала в голове, но Яков тут же отметал её. Он не любил его, не мог любить, иначе... Снежный ком из несказанного тогда.

***

«Василиса» — полушёпотом в подушку. «Василиса!» — отчаянным криком. — Ну здравствуй, друг мой. Она заметно похорошела, видимо климат и воздух благоприятно сказались на её чертах, сгладив их, сделав нежнее. — Чего желаешь? — Ты способна воскресить мёртвого? — это неожиданное отчаянье в голосе удивляет даже самого Якова. — Ах если бы. Нет, Яков, не могу. Любая магия имеет свои границы. Но разгледев в глаза мужчины во мраке комнаты, она, вдруг, продолжила: — Я могу кое-что иное. Я могу проводить тебя в Пекло. Путь на Небеса мне закрыт, но если тот, кого ты ищешь, попал в преиподнюю, есть шанс вернуть его. Ведьминские руки коснулись лица мужчины, поглаживая впалые скулы, она будто пыталась разгледеть его душу. — Ты любишь. Любишь так сильно, что я не могу забрать эту боль. Горесть разбитого серца слишком велика. Тяжесть смерти ещё больше. — Довольно этого. Какие условия? Я ведь понимаю, что ничего нельзя забрать оттуда просто так. — Не дурной Вы человек, Яков Петрович. Я бы даже сказала мудрый, но Вы имели неосторожность влюбиться. Да, никто и ничто не возвращается из царствия Мора просто так. Есть несколько условий: человек должен добровольно пойти за Вами, Вы не сможете вытащить его силой, а также, — на миг Василиса замялась, наблюдая за реакцией дознавателя, — если человек отвергнет Вас по пути назад, он вернётся в мир живых, но Вы падёте так низко, как падают очень немногие грешники. Очутитесь на самом дне Ада, которому нет конца и откуда нет выхода. — Согласен. -Может Вам нужно время на раздумия? — Я достаточно обдумал за эту неделю и не вижу смысла тратить ещё одну.

***

Больно ли умирать, Николай Васильевич?