Элегия

Явись, возлюбленная тень, Как ты была перед разлукой, Бледна, хладна, как зимний день, Искажена последней мукой. — А. Пушкин

***

Может, любовь, может, самолюбие двигало Яковом, когда он сделал первый уверенный шаг в Ад. Чем заслужил Николай такой участи он не знал. Удивительно, что вся жизнь — чреда решений: глупых, необдуманых, совершённых под воздействием момента, но важнейшее решение — начинать ли эту жизнь, нам принять не дано. Решают другие, так и за Николая решили. Вытащили из того света, тем самым обрекая младенца на страдания, кои способна выдержать лишь душа писателя. — Дальше Вы сами, Яков Петрович. Путь не лёгкий, но пойти с Вами я не смогу, — она грустно улыбнулась при свете свечи. Дознаватель лишь кивнул головой за миг до того, как его поглотил мрак. С каждым новым шагом его охватывали сомнения, согласиться ли Николай. Не покинули ли его былые чувства товарищества и близости, которые он испытывал к Гуро в Диканьке. Может ли человек быть счастлив в Аду? Может ли смерть стать избавлением от мирских страданий?

***

Смрад становился всё сильнее — крайне неприятное смешание гнили, серы и влаги. Гуро достаточно хорошо сдерживал порывы тошноты, хотя сознание начинало слегка мутнеть. — Назовите имя, — произнес хриповатый ехидный голос. — Яков Петрович Гуро. — Ваше время ещё не настало и настанет не скоро, зачем Вы явились? — спустя несколько секунд молчания произнёс голос, чьего обладателя не было видно. — Я пришёл за душой. Забрать её обратно. Лёгкая насмешка пронзила абсолютную тьму. — Занима-а-тельно, — протянул голос, — и что мы получим из этого? Только не говорите что Вашу душу, Яков Петрович, ведь она давно принадлежит нам. — Назовите цену. Полминуты в воздухе было слышно лишь нерозборчивое перешёптывание множества голосов. — Вы ведь осведомлены насчёт последствий отказа? — Да. — Если не сможете вернуть душу обратно, будете обречены стать её мучителем. Каждый день до нискончания веков Вы будете наблюдать, как она страдает от вашей руки. — Да будет так.

***

Преисподняя была одновременно раскалённной до испарины и холодной до дрожи. Необьяснимое чувство неизбежности и диссонанса охватывало любого, кто приходил сюда. Гуро слышал изовсюду, нет, не крик, вой — звериный вой, безумный смех, неистовый плач, но через мгновенье всё прекращалось, ещё мгновение — начиналось снова с двойной силой. Первое время он ступал в абсолютном мраке, не видя ни чертей, ни грешников. Но чем дольше он шёл, тем чаще начали ему видеться разные картины. Явь иль проказни бесов — Гуро не мог различить. Голос Николая Васильевича доносился то с одной, то с другой стороны, повторяя до звона в ушах: «Яков Петрович!» и «Я же доверял Вам, а Вы меня предали». Дознаватель не помнил, в какой момент начал отвечать. В какой момент ему мерещилась Диканька и мерещилась ли. Из тьмы вдруг выглядывали голубые глаза, наполненные отвращением, а внезапно картинка сменялась другой. Тонкие руки тянутся к Якову Петровичу из-под земли, хватают за горло, и вот уже Гуро не может понять задыхается ли взаправду.

***

«Вы глубоко мне симпатичны, Николай Васильевич» «Вы мне омерзительны, Яков Петрович» Простите ли Вы меня, Николай? Любовь и обида — вещи совместимые, но заслужил ли я первого? Был долг службы и долг сердца, и долг службы я исправно выполнял, а со вторым мне придётся расплачиваться, возможно, до конца жизни. Я не желаю любви, коль её недостоин, мне хватило бы просто знания, что Ваша жизнь будет продолжаться. Что горячая молодая кровь снова заиграет в жилах, что потускневшие глаза вновь наполняться творческой мукой.

***

Пока душу и разум следователя наполняли сомнения, он уже не был уверен, что отличит писателя среди множества знакомых голосов. Идти вперёд или свернуть? Хотя, собственно, куда сворачивать, когда в абсолютной пустоте «право» не слишком отличалось от «лево». Он видел мёртвые глаза, бежащие по кругу. И вдруг на них упал туман, затем они закрылись. И не понять, на чём тогда они остановились.

***

Так ли начинается безумие, Николай Васильевич?