Прости меня, Грейнджер...

Прости меня, Грейнджер… Чёрт, я даже мысленно обращаюсь к тебе по фамилии. Привычка — страшная вещь, прочно засевшая под кожей и диктующая свои правила игры. Гр… Гермиона. Гер-ми-она. Непростое имя, впрочем, не мне об этом говорить. Хотя кого я обманываю? Дело совсем не в привычке и не в сложности произношения. Просто если я начну обращаться к тебе по имени хотя бы в мыслях, я признаю то, что признавать не хочу, то, чего нет. Ведь нет же? Я сейчас уже и не вспомню, когда всё это началось. Тот момент, после которого я начал воспринимать тебя отдельно от Поттера и Уизли — был ли он вообще? Иногда я ловлю себя на мысли, что ты всегда была для меня сама по себе, вроде бы и с непременным приложением в виде этих двоих, но всё же — не вместе с ними. Почему? Я не знаю ответа на этот вопрос. Изначально именно ты больше всех раздражала, больше всех действовала на нервы и больше всех заставляла думать о том, как причинить боль. Тебе, разумеется. Знаешь, не зря говорят, что ненависть — это слишком, слишком сильное чувство. И порой его очень сложно отличить от совсем другого. Причины моей ненависти к тебе банальны до неприличия. Вечное всезнайство, статус героини — безусловно. Но главным, конечно же, было происхождение. Ты воплощала в себе всё то, что мне с детства внушали презирать. Сейчас, спустя время, я понимаю всю абсурдность этого. Теперь я знаю, что нет никакой разницы между «чистой» и «грязной» кровью. Все эти ложные ценности, впитываемые с молоком матери в аристократических семьях — одна сплошная нелепость, способ обрести уверенность в меняющемся мире. Или придать себе важности хоть в чём-то. Ты так не вписывалась в моё представление о маглорождённых… До приезда в школу я был уверен, что волшебники, рождённые в семьях маглов, не способны и на часть того, что дано нам, чистокровным. В моём воображении они были кем-то вроде прислуги, никчёмными, неотёсанными, глупыми. А тут — ты, самая что ни на есть маглорождённая из маглорождённых — и лучшая ученица Хогвартса. Подобное несоответствие фантазий с действительностью заставляло меня искать причины, но они не желали быть найденными. Ты всегда была лучше меня, меня — чистокровного мага. Как такое могло быть? И оставалось лишь продолжать презирать тебя. Ведь я был слишком сыном своего отца, а он не забывал напоминать мне, кто именно обошёл меня в учебе. Причины же того, во что ненависть превратилась, я даже не могу сформулировать. Или не хочу… Это слишком сложно. Я внезапно начал тебя замечать чаще, чем раньше. Твой образ рождал какие-то нелепые сны и мечтания, вызывающие омерзение вперемешку с возбуждением. Так или иначе, сорвался я на всё том же проклятом седьмом курсе. Ты, наверное, и не вспомнишь теперь, что забыла в тот день на восьмом этаже, а меня тогда это и не волновало. В голове словно щёлкнул переключатель, я понял, что если не сделаю этого сейчас, то не сделаю уже никогда. Ты, святая наивность, даже не услышала моих шагов, пока я подкрадывался к тебе. У тебя даже палочки с собой не было, наверное, ты думала, что раз война с Тёмным Лордом закончилась, то и бояться тебе нечего. Глупая. Размытое движение — и одна моя рука хватает тебя поперёк талии, не давая выскользнуть, а вторая крепко зажимает твой рот, не позволяя крику вырваться из него. Затащить тебя в Выручай-комнату, которая непостижимым образом возродилась после Адского пламени (я обнаружил это ещё месяц назад), оказалось ещё легче. Всё-таки было в этом что-то забавное: чудо-комната ведь могла и не проявиться, однако моё желание было услышано. Как там говорится — она появляется, только если кто-то отчаянно нуждается в ней? Видишь, Грейнджер, я нуждался в тебе, даже старые стены это признали, раз уж явили нашему взору… спальню. Я бы даже рассмеялся от неожиданности, но в тот момент было не до этого. Сейчас, спустя почти год, я помню не всё из того, что было дальше. Словно часть воспоминаний покрылась непрозрачной плёнкой отрицания. Помню, как бросил тебя на кровать и навалился сверху. Помню твои крики и мольбы о пощаде. Помню громкий звук разрываемой одежды. Помню безысходность и осознание происходящего в твоих широко распахнутых карих глазах. Помню твой громкий вопль боли в ответ на мой сладострастный стон. Ты была девственницей, но меня это не остановило. Моё тело окончательно победило разум. О, эта эйфория от ощущения того, как я раз за разом проникал в твоё онемевшее от боли тело и понимал, что сейчас, в этот самый момент, ты принадлежишь только мне. Мне, и никому больше. Жалел ли я тебя тогда? Лишь отчасти. Я сдерживался, совсем чуть-чуть, старался хотя бы немного облегчить твою агонию, но ты вряд ли это заметила. Я знаю, что ты никогда меня за это не простишь. И никогда не расскажешь ни одной живой душе, с кем был твой первый раз. И я тебя не виню. Я не мог иначе, Грейнджер. Просто не мог. Ты была единственным светлым пятном в том аду, в котором я очутился. Я не мог тебя упустить. Просто не мог. Меня разрывало на части от двух противоречивых желаний: сделать тебе ещё больнее, избить, заклеймить навсегда или упасть на колени, вымаливая прощение. Но я не сделал ни того, ни другого. Я тонул в твоих слезах, в твоём отчаянии, в твоих всхлипах. Омерзительно-прекрасно. Это ощущение власти над кем-то, несоизмеримо более чистым, чем ты сам… Ни до, ни после этого секс не приносил мне таких эмоций. И дело было даже не в самом факте насилия. Важно было только то, что он был с тобой. Я не могу это объяснить, но в тот момент я знал, что свободен от всего. Ты не понимаешь, каково это — быть пленником в собственном доме, в собственной семье и в собственной голове. Быть обязанным принимать установленный порядок, не задумываясь о сопротивлении. Я не представлял себе, как можно ослушаться отца. До тех пор, пока однажды не вернулся домой раньше обычного и не застал свою мать, окровавленную и скорчившуюся на полу у камина в гостиной, а над ней — стоявшего с палочкой отца. У каждого свои демоны, как видишь. Тебе не понять, как чувствовал себя я тогда — мой мир буквально разлетелся на мельчайшие осколки. Я знал, на себе прочувствовал ещё в детстве, что Люциус Малфой совсем не отличается мягким характером. Но почему-то был уверен, что к маме, этому белокурому ангелу, он относится иначе. Наивный… Мама, мама. Что же ей пришлось пережить в этом доме? Не уверен, что хочу знать. А ведь я раньше и не догадывался, насколько необходима ей моя поддержка. Как я был слеп… Наше родовое поместье было пропитано болью, а я всё верил в добро. Что ты знаешь о боли, Грейнджер? Что ты можешь понимать в этом? Когда «Круцио» слышишь в свой адрес чаще, чем «Здравствуй»? Когда лежишь на мраморном полу в собственном доме и слышишь только, как скребут твои ногти по его поверхности, пытаясь зацепиться, пытаясь не чувствовать, как внутри всё горит. Когда тебя выворачивает наизнанку, но ты не смеешь отвернуться, наблюдая, как на твоих глазах истязают и убивают людей. Когда тебя самого вынуждают мучить кого-то, потому что выбор прост: либо он, либо ты сам. И тебя разрывает от осознания неправильности происходящего и жгучей ненависти к тем, кто этим руководит. Что ты можешь знать о ненависти, Грейнджер? Особенно о ненависти к самому себе… Я не оправдал надежд ни родителей, ни себя самого. Этакий не соответствующий ничьим стандартам проект. И если в конце концов родительское одобрение перестало меня волновать, то как оправдаться перед самим собой? Я не знаю, чего хочу от жизни. Мне словно нет места на этой Земле. Да и не верю я ни во что хорошее для себя. Я упустил столько возможностей поступить правильно, что и не сосчитать. Может, получи я другое воспитание и имей другого отца, всё могло бы быть по-другому? Напрасные надежды. Я не оправдываюсь, нет. Я ещё не настолько слаб, чтобы валить вину за свои поступки на психологические проблемы из-за семьи. Просто, знаешь, я завидую. Тебя наверняка любят в семье, не пытаясь сотворить из любимого чада нечто иное. Я дошёл до того, что завидую даже Поттеру, у которого родителей вовсе нет. Иногда лучше ничего, чем мой отец. Я раньше думал, что мама любит его, а потом понял, что у неё просто не было выбора. Грейнджер, ты такая смешная со всей этой слепой и наивной уверенностью в справедливость жизни. Дружба, любовь — что значат они в сравнении с хладнокровным и расчётливым убийством? Кстати, о хладнокровии. Знаешь, что позволяет мне двигаться дальше, несмотря ни на что? Воспоминание о том, с каким независимым видом ты вошла на завтрак в Большой зал на следующее утро. Ни опухших глаз, ни затравленного выражения на лице. Я поразился твоему самоконтролю. Один-единственный твой взгляд, брошенный в мою сторону, выражал лишь презрение. Ты даже не боялась. Почему? Почему в тебе не вызывал страха человек, который тебя изнасиловал? Ты не сломалась, выстояла. В тот момент я осознал, что никогда не пойму тебя по-настоящему. Да и я упустил возможность для этого ещё тогда, кажется, в прошлой жизни, когда впервые назвал тебя грязнокровкой. Прости меня за то, что всё могло быть совсем иначе. Прости меня, Гермиона…