playing the blame game

Он далеко не самый запоминающийся из всех. Мари гоняет вокруг света с её восемнадцати, и за её четверть века каких людей она только не встречала, и несмотря на то, что он ярче на фоне других — назвать самым язык не повернётся. Всё, что его выделяет — умение объявиться только тогда, когда ему что-то нужно. Он появляется, когда его никто не зовёт и не ждёт, а когда вспоминают, не важно какими словами, он пропадает и где-то отсиживается тихо, как мышонок в норке, поджав хвостик. Настолько тихо, насколько возможно при его профессии певца ртом и лягушки-путешественницы. Мари записывает демки с первого раза, и хотя пальцы слушаются её идеально, мысли возвращают на два месяца, четыре, полгода назад. Ноябрь–декабрь они записывают альбом Валеры, на день рождения Германа они его выпускают, в конце марта уже с юмасами на краю света — где-то между Сиднеем и Мельбурном. Что может пойти не так? Конец апреля и весь май они гоняют по Европе, и юмасы ползут паровозиком по соседним странам, и Мари талантливее всех делает вид, будто милый мальчик из Лондона не раздражает. Она не помнит, что к этому её привело, вероятно, распитая бутылка шампанского с Лизой, которая приехала, просто потому что соскучилась, раз она пишет Джошу: Хэй, я скучаю в Брюсселе, а тут под окнами вой, жаль что не твой. Не хочешь исполнить мне серенаду? … и не помнит, почему ничего не делает и пускает ситуацию на самотёк, когда на следующий день, уже в Амстере, он объявляется в гримерке. Они напитываются настолько, что просыпаются в одной постели, и хотя Мари ничего не помнит, она знает точно — у них не было. Джош не рискнул бы. Какого ловеласа он бы не строил, и как каким бы Львом Толстым не был на словах, на деле он просто львёнок, беззубый и беззлобный. А ещё с другой стороны от неё лежит Герман, и хоть её брат достаточно раскрепощённый, на такое бы он не решился. Точно не с этим выскочкой-бриташкой. Джош залетает с ними прицепом в Кёльн и Франкфурт, и если в первом ему терпимо, хотя воспоминания о той самой его давят со всех сторон, то во втором он аккуратно отваливается и возвращается домой, потому что Германия — территория Мари, уж точно не его. Мари душит клокочущее ощущение, захлёбывает гнев, что Джош Франчески — птица свободного полёта, которая не принадлежит ей в полной мере. Поразительно, но его сравнивать возможно только с животными. Весь июнь они катают с Валерой. Успешно. В июле снимают клип. Ещё успешнее. В августе они сидят в студии с Группой, устраивают мозговой штурм над лирикой, и главная задача Мари — подливать Лизе алкоголь, чтобы она выдавала тупейшие фразы, которые потом будут заставлять пятнадцатилеток реветь в подушку. Лиза в печали, а когда Лиза в печали, их альбомы пишутся ещё быстрее. А потом случается страшное: главная сцена на самом важном фестивале в Европе, и, конечно же, после кого они могут выступать? Они даже обижаются на то, что им сократили сетлист из-за «чертовых бриташек» на две песни. Лиза та ещё предательница — из своей печали она мгновенно ретируется, плещет своим позитивом. Всем смешно. Ну как всем. Только Лизе. Герман ловит в очередной раз Макконахи и думает только о грядущем альбоме, Таня вкалывает, как ломовая лошадь, выполняя свои обязанности лучшего в мире менеджера, лишь бы не думать о том, кто собственно вокруг Мари и ошивается. Никакой совести. И если избегать разговоров о них (нем) получается, то самих юмасов (Джоша Франчески) избегать не получается. Фальшивые улыбки — прерогатива Мари, она справляется с ней мастерки, хотя он, если быть честным, тоже довольно неплох. Ей так смешно, когда они выступают. По сути, она — прямое олицетворение его собственной песни. Жаль, что написанные строчки не о ней. Иногда ей хочется на полном серьезе посадить его на ошейник, прицепить к будке, чтобы он никуда не убегал. Чтобы только её, чтобы только навсегда. Несмотря на то, что в это навсегда Мари никогда не поверит. И никогда никому не доверится, потому что о каком доверии может идти речь, если она не верит не то что бы ему, а ещё самой себе? Доверие к себе пропадает в тот момент, когда Мари перестаёт ощущать время. Два месяца зимы они сидят в предвкушении, а весной ей хочется чего-то легкого, например, ебанцы и юмора Джоша. В нем Мари не видит ничего из своего прошлого, и, вероятно, это единственная причина, по которой она позволяет ему находиться где-то рядом. Хоть где-то он выигрывает. Они выглядят как брат и сестра, и от этого сравнения Мари хочется ударить Лизу. Обстановка накаляется и становится привычной непозволительно быстро: города меняются, как в карте колода, и вот он прилетает к ней на день рождения, потому что… потому что никто так не умеет играть интонациями, как она. Мари никогда не сидела на скоростях или волшебных пилюлях, но, кажется, эффект от них — такой же. Когда он ей предлагает траву, она отказывается, потому что знает, что её психика не восстановится. Когда он без проблем её поднимает и перекидывает через своё плечо, она думает, что надо перестать ему позволять так много. Джошу — двадцать два, он может себе позволить просыпаться в разных странах, даже когда он не в туре, менять друзей раз в три месяца и не думать о завтрашнем дне, потому что завтра ещё не наступило. А ещё он настолько способный, что всего лишь с помощью восьмерых человек узнает немецкий адрес Мари. В первый раз он заявляется к ней практически трезвый. Мари и не заметила подвох, если бы не его собственная строчка о том, что он выпивает только тогда, когда хочет забыть свою жизнь, и его заплетающийся язык: — Надо будет нормально погулять, пятый раз в Берлине, а все ещё ничего здесь не выучил. — Вообще-то это Мюнхен, Джош. — Да? Я и не знал. Они так похожи. Убыстрённый день сурка. Мари прописывает каждую ноту для Группы, контролирует монтаж клипов Валеры, ведёт все соцсети и выполняет свою привычную роль курицы наседки. Иногда даже умудряется кому-то отвечать в перерывах между пчелиным трудом. В перерывах думает, что надо перестать пускать его к себе. Когда в следующий раз он опять гадает, в каком городе он находится (Гамбург? Дюссельдорф?), будучи мокрым и потным, точно канализационная крыса, Мари не выдерживает, но героически сохраняет лицо: — Уймись. Тебя слишком много. Привязываешь либо ты, либо тебя. — Ты ещё на ковре тут развались. Могу миску с водой принести. Непереносимость инфантильности увеличивается в кубе, а чтобы выветрить его запах, требует проветривать квартиру два дня. — Тебе самому не надоело за мной бегать? Джош выигрывает ещё в том, что во время разговора с ним слова всегда застревают в глотке Мари. Она работает, чтобы жить, но проживает эту жизнь счастливо, чтобы всегда были силы для вдохновения и работы. Джош двигается ей параллельной линией где-то на соседней стороне, но прожигая все, что только можно. Мари отрицает, что это её добивает. Её жизнь — катание на лыжах по непротопченному сугробу. А затем в её жизнь красиво и грешно входит мальчик с глазами голубой лагуны, преданный как собачонка из кино, но идущий как раз по этой протопченной дорожке. «Мы с друзьями с четырнадцати лет играем по пабам». Когда ты живешь с родителями и тебе помогают как и материально, так и морально, солнышко всегда светит ярче. Сколько они с Джошем знают друг друга? Знают ли? Мари не может ответить, но зато может вспомнить Лизино «помнишь, как в восьмом году мы их подобрали и приютили? Могли взять кого-то талантливее с собой в тур, а взяли их?». Подобрали. Подходящий глагол. Потому что Джош действительно чем-то смахивает на щенка: нашли на дороге, вымыли-причесали, стали везде таскать с собой, потому что, вроде бы, милый. Щеночек сначала скулил, потом тявкал, а потом обрёл голос, который не заткнешь. Фесты, разогревы, чьи-то дома. Лиза собак не любит, Таня не переносит тех, кто громко кричит. Ни с кем из них не вышло — значит, с Мари выйдет точно. Она открывает вордовский файл с названием НОВАЯ ПЕСНЯ ВАЛЕРЫ и пишет: «не стыдно ли донашивать мальчиков за подружками?». Надо бы сделать вид, будто у неё дела лучше среднего. И дописать наконец бас партии, не с пустыми же руками ей ехать в Штаты. В дверь звонят на её двадцатой попытке записать куплет. Джош закомплексованный, хитрый и амбициозный. Его дерзость в большинстве случаев неоправданна, а недостаток внимания светится яркими буквами на лбу. Джош ещё не повзрослевший, и ещё не до конца осознающий, насколько этот мир ледяной и жестокий. А ещё Джошу нужен кто-то, кто не даст потеряться в этом ледяном и жестоко мире. Иначе не справился, иначе — позор. Поэтому он звонит в дверь. Снова. — Джош, ты должен перестать сюда приезжать, — скомканно, но не виновато, уверено. — Почему? — Потому что ты… Потому что это утомляет, как минимум. Джош по хозяйски начинает рыться в шкафах в поисках растворимого кофе. — Давай переедем в Штаты осенью. — А смысл? Мы все равно будем сидеть в подвале писать альбом. — А смысл тебе сейчас капать на мозги? Все равно сидишь, ничего не делаешь, — восклицает Джош, вернее, агрессивно шепчет. — Можно подумать, так сильно утомляешься. Ты либо скажи нормально, что тебя не устраивает, либо я начну думать над переездом. С тобой. — Я тебе уже сто раз объясняла, что меня не устраивает, и в сто первый раз повторять не собираюсь. — Почему ты меня отталкиваешь меня, хотя тебе не наплевать? Потому что даже смотреть на него — трата энергии и ресурсов. Потому что Джош не умеет что-то отдавать, только забирать и оставлять ни с чем. Потому что ему нужно повесить на шею колокольчик, чтобы заранее быть готовым к его появлению. Мари не понимает, что делает рядом с ним, не понимает также, как Джош не понимает элементарные базовые вещи: после вечеринок не всегда хочется проснуться; деньги зарабатываются иногда буквально кровью и потом; от наркотиков всегда отходники; а ещё ты не всегда можешь быть с тем, с кем хочешь. — Ты сама не заебалась выгонять меня каждый раз? Мари чувствует себя так, будто оставляет на обочине собаку, с которой она прожила лет десять, но которая ей просто надоела, а искать нового хозяина как-то лениво. Растворимая бурда, которую он пьёт, выглядит как жидкое говно. — Я заебалась объяснять тебе на пальцах простейшие вещи, Джош. Займись полезным делом, перестань шататься по левым впискам, сходи к венерологу. Заведи ещё одного щенка, кролика или хомяка. Найди себе новую девушку и приезжай сюда с ней на каникулы. Научись брать больше пяти нот и запиши альбом о том, какая я сука. Но так продолжаться больше не может. Джош практически успешно делает вид, будто кофе действительно съедобный. Мари опережает его: — Прости, но себя я люблю больше. Поэтому не хочу тратить время и силы на все… это. — Хорошего ты о себе мнения. Корона не жмёт? Он настолько хочет протеста, что впервые убирает за собой кружку, а не оставляет на столе, как обычно. Неудавшийся актёр погорелого театра. — Потому что я знаю, что подсознательно тебе все это не нужно, — уже в прихожей говорит Мари, — ты просто не готов пока себе в этом признаться. — Ты лучше меня знаешь, что мне нужно? Мари прикусывает язык, и он не слышит, но читает «если бы не знала, то позволила тебе добиться своего». — Ты меня не знаешь, — произносит Джош, с его стороны - уверенно, с её стороны - капризно. Дверь хлопает перед тем, как Мари успеет пожелать ему спокойной ночи. Но, кажется, её нет смысла даже запирать, с такой частотой, с которой он возвращается. Надо бы включить какое-нибудь немецкое музло. Джош просто влюблённый мальчик, и это Мари льстит. Джош всегда практически скулит, но у Мари нет права сдаться. «Совсем скоро он откусит гораздо больше, чем способен проглотить, и, наверное, это закончится», успокаивает себя Мари. Она знает, что у Джоша все контакты — длинноногие модели, и есть одна на примете, но каков в этом смысл, если она, кажется, окончательно теряет власть? Если Мари прикажет исчезнуть из её жизни и никогда не появляться снова — он сломается пополам, затопчет сам себя, закопает, но исполнит, ведь так будет лучше всем. Если Мари напишет те самые три заветных слова — Джош прикусит губу, проглотит, ничего не скажет и они будут друзьями. Если Мари признаётся, что он ей нужен гораздо больше, чем она предполагала — в его лондонской квартире на следующий день не останется ни следа, а в самолёте он откроет учебник немецкого для неё, и только для неё. Холодным октябрьским днём она прыгает на поезд и едет в Берлин, вроде бы по делам, а вроде бы развеется, и в совершенно неприметной забегаловке недалеко от вокзала она встречает общего друга с Джошем, а также знакомого Кевина, вокалиста эскимо, с которым она почти ежеминутно переписывается последние две недели. Друг Джоша передаёт привет от Джоша. А затем этот самый Джош пишет ей первый, спустя пять минут после того, как Мари наконец-то отправляется по делам. Где-то эту серию Мари уже видела. У него великие планы и очень плохие мысли, у неё — невидимый ошейник, и чем больше Джош дёргается и злится, тем уже этот ошейник сжимается. Но Мари, в отличие от него, всегда думает о последствиях. Над диалогом с Джошем появляется ещё один, с кружочком «1». Сообщение на немецком. Мари открывает телефон и делает выбор.