playing the blame game

Вопрос, почему человек, заставивший всех своих подруг занести его в список людей, которые никогда не войдут в эту реку ещё раз, выходит замуж, возникает у всех из двухсот пятидесяти присутствующих на свадьбе. Предложение Джош делает, конечно, изящно. Тянет до предпоследнего трека, зовёт Лизу на сцену спеть с ним, а затем резко всех затыкает и начинает неожиданно говорит по-русски. Все аплодируют и визжат, а Лиза стоит, хлопает глазами, мысли на разных языках, мысли Германа, стоящего в вип ложе, только об одном: будь он на месте Джоша, он бы поработал над произношением и интонацией. Высокий рост Джоша закрывает Лизе какой-либо обзор, и, кажется, это единственный раз, когда Лиза любит его всецело, неподдельно: у неё просто не хватает смелости посмотреть в глаза Герману. Джоша назвать дураком сложно: был бы классический сценарий — она могла отказать. А тут незаезженно, необычно, нетаккакувсех. Она же не настолько монстр, чтобы отказывать ему перед голодной десятитысячной толпой? Особенно когда говорят на её родном языке. Лиза тогда набиралась смелости сказать «да» дольше, чем когда она признавалась тому же Герману, что она отказывается поддерживать в их начинаниях и едет в тур с Nothing But Thieves. Мозоль на ноге начинает ныть непозволительно не вовремя. ​– Вань. Мне чутка страшно. Костюм брата похож на костюм Джоша — такой же тёмно-сапфировый, дорогущий. Переливающиеся кольца на пальцах Вани гипнотизируют и успокаивают, галстук на шее Джоша, стоящего от них в тридцати метрах, забивает гвозди в гроб Лизы, и с каждой минутой все больше заставляет хотеть на нем удавиться. – Да не волнуйся ты так, он же не сбежит от тебя прямо из-под алтаря. Лиза благодарна брату за то, что он не говорит вполне уместное «родители бы гордились», не напоминает о том, что она самая красивая, не шутит как-то по-дурацки, чтобы разрядить обстановку. Лиза смотрит на него, не сдерживая ухмылку — кажется, в его двадцатидвухлетних глазах опыта больше, чем ей доведется набрать за всю оставшуюся жизнь. Когда она громко досчитывает по-русски до десяти, начинает играть свадебный марш. И перед тем, как пройти эти проклятые пятьдесят метров до алтаря, брат скороговоркой шепчет: ​– Только не выкидывай ничего идиотского, я тебя умоляю. Лиза ядовито ему улыбается, мол, за кого ты меня принимаешь, а сама думает: «точно выкину». В голове — разбомбленный город после войны. Кажется, аппликация на подоле, которую сестра Джоша наспех утром пришивала, не сильно выделяется. Реанимированный час назад ноготь успешно держится. Синий цвет ей вообще не к лицу, но чертовы традиции. Еще Марго со своим костюмом — трудно что ли один раз в жизни платье надеть? Главное — чтобы макияж не поплыл. Хотя нет — Джош, не наступающий ей на ноги во время танца, главнее. И неужели было так трудно найти обувь своего размера хотя бы на собственную свадьбу? Мимолетно проскакивает мысль попросить Ваню ближе к ночи включить русский шансон, все равно никто ничего не заметит. Когда она смотрит на стоящего у алтаря Джоша, Лизе кажется, что собрать Лоллапалузу, Уэмбли и Ледовый вместе взятые проще, чем пережить этот день. Одна из скрипачек берет не ту ноту, но Мари очень вовремя начинает читать свою речь. Интересно, а каково вообще Джошу? Его свадьбу с девушкой, которая френдзонила его пятнадцать лет, регистрирует его бывшая, в то время как организатор этой свадьбы ещё одна бывшая. По крайней мере, Герман обещал отсидеть торжественную часть, Лиза — не единственная тут русская, а для молодых играют любимые грек и компания. Джош начинает читать клятву. Говорит что-то про своего отца, который пример для него настоящего мужчины. Достаёт листок и по-русски, очень криво, но так старательно обещает при свидетелях, которые любят её гораздо больше, чем его, быть с ней до самого конца. Лиза включает боковое зрение. Цепляется за Алексея, снимающего их практически незаметно, за Мари, стоящую за стойкой, за всех сидящих на первых двух рядах. Когда Джош произносит последнюю фразу, и все умиляются и восторгаются его попыткам в великий и могучий, Лиза смотрит исключительно в большие голубые и не врущие ей глаза, но сквозь них замечает ещё и Германа. За секунду до того, как она начинает свою речь, он ей незаметно кивает. Лиза говорит. С расстановкой, не спеша. Об их детях, у которых обязательно будут итальянские или французские имена, о кошке, которую ему придётся полюбить, о футбольных матчах, на которые она будет ходить ради него, и о русском языке, который он рано или поздно выучит. Последнее, что Лиза видит перед тем, как уже муж её поцелует — Герман и Мари, смотрящие ей прямо в рот. — Эти секунды могут длится вечно, дорогие друзья, но сейчас я приглашаю всех родных и близких подойти сфотографироваться. Они фотографируются минут двадцать, и под конец Джош шепчет ей на ухо, также эйфорически улыбаясь, что он чувствует себя хуже обезьяны в зоопарке. С каждым днём Лиза все больше приятно удивляется тому, что у них, оказывается, общего намного больше, чем ей сначала казалось. Она рассматривает океаньи глаза Джоша, и думает лишь о том, что у стоящего где-то сбоку Германа взгляд — заточенный кинжал. Если этот кинжал вонзится ей в шею, будет очень кинематографично, пусть кобальтовый шедевр от Вивьен Вествуд будет испорчен. Кинжал резал её два раза. Именно столько они сходились с Германом. В первый — перед свадьбой Лизы, когда она разошлась со своим женихом прямо после помолвки. Она никого не послушала и вернулась к нему. Во второй — после развода Лизы. Она никого не послушала вновь и подумала, что катать тур, будучи в отношениях — замечательная идея, которую срочно надо воплотить в жизнь. Десять месяцев и девять дней назад, Лиза, скушав на завтрак горсть таблеток, сказала в крематории: лучше бы меня не было. Четыре месяца назад, в предпоследний день года, когда у них с Джошем было новоселье, Лиза пряталась ото всех на крыльце и записывала голосовое на русском: лучше бы его не было. Два месяца и восемнадцать дней назад Лиза обнимала Германа в гримерке, и, кажется, впервые с ним перешла на немецкий: кажется, он это серьезно. Фраза «приходи на нашу вечеринку в честь помолвки, начало в шесть» звучала как кинутая прямо в лицо перчатка. Герман тогда, кажется, думал только пару секунд. Не прийти — проиграть не Лизе, даже не Джошу, а самому себе. Прийти — благоприятный исход примерно один к четырём. В итоге Герман красиво пришёл, красиво проиграл и так же красиво, как в песне пелось, ушёл. Легендарная выдержка, о которой можно написать трёхтомник. Сейчас Лиза сидит в жемчугах, пьёт розовый Дом Периньон и улыбается почти что неподдельно, несмотря на уставшие от поцелуев губы. У неё есть две недели, перед тем, как она начнет стонать и кричать и биться в постели — пока таблетки ещё приносят облегчение, они успеют исчезнуть из общего поля зрения в небольшое свадебное путешествие. Когда Джош танцует со своей мамой, Лиза рассматривает обручальное кольцо и малодушно думает об одной единственной вещи: а кто сорвётся из них первый? Глянцевые журналы уверяют, что возня со свадебным платьем, обсуждения с фотографом и прозвон всех гостей — замечательное и волнительное времяпровождение, наполненное радостными хлопотами. Лиза думает, что те, кто это пишут — пробитые идиоты, потому что ни черта это не радостно, сплошная нервотрёпка и истерия. Кажется, она похудела за день на несколько кило. Лиза на телефоне с девяти утра, она прозванивает двух фотографов, подрядчиков, банкетного менеджера, почти не забывает в перерывах отписываться Джошу и пытается нормально покушать. Она не забывает абсолютно весь список дел, забитый в ежедневнике, не забывает позвонить всем, кому надо и не надо, но забывает про, возможно, самого главного человека в своей жизни. За последние два месяца Лиза тысячу раз раскладывает воспоминания по полочкам в голове, анализирует все услышанные и сказанные слова, пытается дать определение тому, чему это сделать практически невозможно. Она готова кусать локти, лишь бы не допускать возможность того, что Герман может быть сейчас занят. Лиза думает: ну, а что ей терять? Хуже её завтрашней свадьбы ничего быть уже не может. Хуже Германа, завалившегося ровно полгода назад в лондонскую квартиру Лизы в три ночи и впечатывающего её в стену во время дикого и немного грязного монолога о том, какая его новая девушка отзывчивая и ласковая, и как ему с ней тепло, и как она готова сделать что угодно ради него, ничего быть не может тем более. ​Можешь заехать вечером на ненадолго? ​Хотя бы на час ​Мне просто страшно честно говоря ​Герман, пожалуйста Лиза звонит Тане (в 47 раз за день) и ещё раз обговаривает, что, когда и во сколько. Пишет флористу насчёт запасного букета. Редактирует в заметках клятву. Вспоминает, что, наверное, надо начать собирать чемодан — медовый месяц не за горами. Все движения громкие, резкие, автоматические. Уведомления на телефоне бьют ультразвуком. Марго не заслуживает подругу, которая вечно втягивает её в неприятности, Таня и Мари не заслуживают подругу, которую нужно всегда вытаскивать из этих неприятностей, Джош её не заслуживает, потому что брак — неподъёмная для неё ноша, а Герман, Герман, кажется, в принципе заслуживает лучшую жизнь, в которой нет креста в виде Лизы. Герман не читает. Че за игнор Герман, ты отвечаешь всем в тви, я вижу Если ты мне сейчас не ответишь, то я Придумать, что она сделает, Лиза не успевает. Дверь хлопает, когда до начала свадьбы остается ровно двадцать часов. — Во сколько завтра Оли приедет снимать? — кричит Герман, моя руки. — В половину десятого. — Не сиди допоздна тогда. Пока Лиза заваривает Герману чёрный чай, ее посещает мысль — первая трезвая за день — а можно ли вообще представить его в этом доме? Пытается понять, и осознаёт, что положительный ответ только ухудшает её положение. — Так ты скажешь, что ты хотела? Лиза ставит перед ним его любимую кружку. — Увидеться. — Тебе больше делать нечего за день до свадьбы? Лиза не знает, что ей думать. Кажется, Герману немного наплевать. Кажется, лавина надвигается ещё быстрее. — Ты за рулём? — Я не буду пить. — Я и не предлагаю. Я просто так спросила. Кажется, она с него слезет, словно с кокаина, либо ногами вперёд, либо путём долго и принудительного лечения. Только врач там будет далеко не Джош. — Ты уверена, что это сейчас тебе… нужно? — слышит Лиза, а по глазам дочитает «мы же это уже проходили». Лиза хотела видеть Германа будучи в (скорее всего) последний раз невестой, а не женой, сейчас хочет к нему прикоснуться, а он сидит перед ней за столом, скрестив руки на груди, и гипнотизирует пиалу с фруктами. Ей нужно что-то ещё, помимо мнимого самовнушения, что раз он не сморит на неё — значит, боится, значит, ему не так уж и все равно. — Да. Иначе бы я сейчас думала, как все отменить, и ты бы здесь не сидел. Герман громко выдыхает, мол, слава богу, наконец-то скинул груз со своих плеч, теперь это все не его ответственность. Пусть Джош сам с ней нянчится и мучается, а он теперь со спокойной душой может ехать домой. — Тебе нужна какая-нибудь помощь? — Просто уходить — невежливо. — Нет, я справляюсь, вроде бы. На лизином телефоне начинает сверкать лицо Джоша. Кажется, эта фотка сделана Мари пару лет назад. — Я, наверное, домой уже поеду. Лиза выключает звук, но не отвечает. Самое время ставить детский мат. — Хорошо. Только ты туда не хочешь. Легендарная выдержка — Герман невозмутим чуть более, чем полностью. Джош все ещё рвётся в бой. — Не хочешь ответить ему? — ​Подождёт. Герман ухмыляется и проигрывает партию в невербальные шахматы. Облизывает губы, смотрит по сторонам, о чём-то думает, Герман не пытается сдержаться — сюр, не иначе, настоящая фантасмагория. — Лиз, я… «Сейчас что-то произойдёт», думает Лиза, разбавляя себе мартини соком. Они на двоих знают пять языков, но есть ли хотя бы в одном определение тому, что происходило между ними за последние семь (одиннадцать? девятнадцать?) лет? Их отношения — не сдерживать себя. Покурить хорошей добротной травы из Амстердама, но только даже после самой лучшей травы на следующее утро у тебя будет раскалываться голова. Сначала круто, а потом не круто. Их отношения — это словно собирать мебель из икеи, и осознать, что у тебя осталась лишняя деталь. Или наоборот, собирать часы напролёт пазл, и в итоге увидеть, что последнюю делать ты где-то потерял. Их отношения — сдерживающаяся из последних сил Мари. Проглатывающая и терпящая, бережливая и охраняющая. Закрывающая глаза и не влезающая. Вот кому нужно давать Грэмми, Оскара, какие ещё там премии существуют. Мартини с соком — на вкус хуже сиропа от кашля, но Лиза давится не от него, а от неожиданного: — «Бердмэн» или «Великий Гэтсби»? — ​Что? — ​Тебе надо отвлечься. Герман, конечно, догадывается, что переодически происходит на этом диване, но из всех, кто оставался ночевать в этом доме, только он вписывается органично. Словно этот дом покупался исключительно для него. Лиза закрывает дверь на все замки (будто она доверяет Джошу ключи) и возвращается к Герману на диван, когда проходит пять минут от фильма. Когда Лиза открывает диалог с Джошем и начинает переписываться минут пятнадцать, Герман молчит и не язвит. Когда Лиза кладёт ему на колени подушку и укладывается на неё, Герман ни говорит ни слова, потому что сколько раз такое было. Герман на неё вообще не смотрит, а пялится пустым взглядом на экран. Он давно потерял нить сюжета, ему давно неинтересно, потому что он знает каждую реплику наперёд. Лизе бьет в виске так любимое ею «вывести на эмоции», лишь бы слышать ещё хоть что-то, потому что Эммы Стоун в телевизоре недостаточно, чтобы заткнуть мечтающего вылезти наружу монстра внутри. ​– По-дурацки как-то все сложилось в итоге. Жизнь проживается, а я так и стою, как витязь, на распутье. Твоя сестра беременна вторым ребёнком и наверняка родит ещё третьего. Мои друзья переженились. Твои тоже. Марго с Максом, кажется, вообще раньше всех поженились тайно. Остальные живут в своё удовольствие. Ты нашёл наконец-то хорошую девушку. Герман все также скрещивает руки на груди, на лице — ноль эмоций, от него самого — ноль реакции, сидит изображает памятник самому себе. Во время поцелуя Майка и Сэм на крыше Герман внезапно оживает: ​– Зато ты нашла хорошего мужа. ​– На первые полгода. Танец на костях какой-то. На языке и где-то в глотке очень горько. Противоречие: ей страшно с ним сейчас разговаривать о Джоше, но не страшно не сорваться и не натворить чего-нибудь непоправимого. ​– Я всегда знал, что у нас ничего не выйдет. Лиза вздыхает тяжело. Герман даже не смотрит на неё, но смотрит на часы, которые она постоянно теребит. ​– Я, если честно, тоже. Но признавать очевидное вообще не по моей части, ты знаешь. Молчание встаёт тромбом между ними, но мысли Лизы настолько громкие, что она почти упускает, как он практически одними губами произносит её имя. Она атакует: ​– По-дурацки как-то все вышло. Герман смотрит на неё — не кивает, не моргает, но в отличие от Лизы, он не хочет рефлексировать на эту тему — себе дороже. ​– Да. По-дурацки. Руки Германа — не прохладные, а ледяные. Взгляд Германа — настоящий, впервые за долгое время. И перед тем, как Лиза захлебнётся и ослепнет окончательно, она слышит: ​– Не переживай, ты привыкнешь. Спросить «а что, если не привыкну?» Лиза не успевает — еле слышное «Die Zeit ist der beste Arzt»* она ощущает уже на своих губах. Её мозг перестаёт что-либо генерировать. Скомкано, быстро, Герман опускается к её лицу и целует — биполярно нагло и тесно, но бережно и тепло. Пальцы вгрызаются в пережженные волосы. Лиза гнездится на его коленях — осторожно, плавно, пока разум мутнеет со скоростью молнии. Она делает глубокий вздох, но Герман её прерывает: громко дышит и без слов так и просит — «молчи». Если составить кривую нравственно-идейных исканий Лизы, то получится интересная и впечатляющая синусоида: первый гитарист в группе, Герман, Джош, Герман, пока что ещё парень, Герман, уже муж-бывший муж, Герман - дальше функция резко возрастает в виде разных персон, а потом снова Герман и снова Джош. Никто не понимал, зачем, никто не понимал, для чего это все нужно, и почему это оправдывается уже давно не рабочим «я сначала делаю, а потом думаю». Герман никогда не скандалил - либо держал в себе, либо безэмоционально тебя уничтожал, что казалось - лучше бы скандалил, он никогда не мстил по-крупному, шуточные треки были очевидно шуточными. Герману было все равно, догадывается ли ещё хоть кто-то помимо Мари о происходящем, Герман был, просто был. Твёрдым плечом товарища, хорошим собеседником-собутыльником, наставником, помощником, холодным рассудком, причиной, по которой не стоит с собой творить неразумные вещи, а еще Герман был человеком, который не подвёл, кажется, ни разу. Германа не любили «отчаянно и неподдельно» в позднем подростковом, Германа не привязывали к себе на поводок и не удерживали десятилетней нездоровой «великой любовью» с хлопаньем дверей, упрямством и едкими интервью друг про друга. Германа не уводили целенаправленно и не рушили ему отношений, чисто чтобы посмотреть, что будет. Германа не выжимали задорным девизом «что происходит в Москве - остаётся в Москве», не манипулировали банальным, но всегда действенным «я продала всю недвижимость и переехала в другую страну ради тебя». За Германа, черт возьми, не выходили замуж, не выходят и никогда не выйдут. А сейчас, когда он несёт её на своих руках, этот момент - отчётливый, яркий и поворотливый, станет предисловием в книге, которую Герман никогда не выпустит, ну или напишет единственно верный экземпляр для себя - в книге, в которой будет дана подобнейшая инструкция о том, как правильно надо удерживать человека рядом с собой. Чашка из сервиза, которую Лиза смахивает со стола пяткой в резком движении. Коленка, выключающая свет. Локоть, игольчато бьющийся о перила. Взгляд Германа, поплывший и расфокусированный, губы Германа, которые Лиза случайно прокусывает, когда он спотыкается о последнюю ступеньку. Его кровь на её языке - парализующий яд; его требующий, но удушливый стон на её языке - месиво из обрубленных и подавленных фраз на всех трех языках, на которых он думает в обыденной жизни. Колется, раздирается, кусается, скручивается. Растворяется и разрождается, поддаётся и задаёт нужный тон, сбивает с толку и приводит снова в чувство. Её кровать - бассейн огромной площади, только вместо хлорки или соленой воды в нем её слёзы, пролитые из-за него за все время их знакомства. И каждая прожитая эмоция с 2003 года, которую они вдвоём сейчас повторяют - прыжок пластом в эту воду с олимпийской вышки. Размеренное тиканье часов должно убаюкивать, но сейчас Лиза может лишь вспоминать все сны, в которых ей проигрывалась их последняя встреча. Ростов-на-Дону, март, 2020. Бар с идиотским названием «Чёрная собака, белый пёс». Ребята из Nothing But Thieves успешно освоили русский мат, но родные буквы все ещё режут Лизе глаза. Кажется, у басиста и гитариста на них с Марго какие-то планы. Кажется, Лиза не видела Германа полгода, а не общалась практически столько же. Внутри неё - водка с кофе в пропорции четыре к одному, а в заметки телефона выплёвывается весь набор слов, который уже второй час на уме. Первая мысль, которая у неё появляется, когда она рассматривает свои синяки под глазами - что нужно делать с этим зеркалом, раз оно настолько заляпанное? Вторая мысль - как ты все ещё дышишь, функционируешь? Как ты все ещё функционируешь без него? У неё героически получается не заплакать. Лиза открывает мессенджер и срывается. Две галочки появляются почти сразу же. Но когда Герман звонит ей через час, Лиза занята уже кое-кем другим. Герман целует её так, будто завтра на смерть собрался, так, будто вынимает остатки разума, души. Совести. Кажется, на её осколках Лиза сейчас танцует завтрашний свадебный танец, потому что назвать то, что они сейчас делают, по другому не получается. Лос-Анджелес, сентябрь, 2016. Герман переезжает к ней на две недели, чтобы созидать и расписывать локации для клипов. Когда он возвращается в их подвальную студию после долгого разговора с тогдашней девушкой, он находит Лизу спящей в одежде поверх одеяла на огромном неудобном диване. Герман укрывает её пледом и впервые ложится рядом, а не идёт спать в кресло или на пол. Как он обычно делал до этого. Сейчас главное - не оставить следы. Эйфорическое хождение по острию ножа какое-то. Май, 2014, самая пафосная гостиница Бостона. Они сидят в номере Лизы, и пока Мари отходит позвонить мужу, Герман посреди разговора о том, что надо бы написать какую-нибудь слащавую песню, чтобы раззадорить фанатов на грустные видео и фанфики, становится непривычно серьёзным, словно из пустоты достаёт укулеле и начинает наигрывать демку для Валеры. И, видимо, шампанское действительно берет Лизу, раз она неожиданно для самой себя хватает телефон и фотографирует перебирающего струны Германа исподтишка. Когда все уходят, она перебрасывает фотку на ноутбук и прячет ее в двенадцати папках под тремя паролями. Открывает её три счастливых раза: когда ей впервые делают предложение, когда она впервые выходит замуж и когда разводится. Лиза запрокидывает голову, уставившись в потолок. Тот куда-то уплывал. Думает: а когда, собственно, началась точка невозврата? На часах минуты первого. Теперь уже сегодняшний день её перемелет. ​– Её имя переводится как «вытесняющая», - говорит Лиза, устроившись у него на плече. ​– Чего? ​– Я говорю, надеюсь, она лучше меня, - сердце стучит где-то в горле. ​– Прекрати. ​– Нет, правда. Так же будет всем лучше. Хотя, наверное, кто угодно будет лучше меня. ​– Она не лучше тебя, Лиз. Но с ней спокойнее и надёжнее, она .... Она просто другая. Я не люблю её так, как... - Герман предательских проглатывает глагол, -... тебя, но так больше продолжаться не может. Поразительно, как даже в самых безвыходных ситуациях Герман не столько сохраняет лицо, сколько находит в себе силы выстраивать из речи ряд струн, которые в один момент порвутся и отдадут тебе в глаз. Прожигает её этими словами, пока дотрагивается пальцами до ее щеки и заставляет через эти пальцы растворяться, словно песок. Если так подумать: она сама верила, что у них все может получиться? Было ли вообще хоть что-то, кроме музыки, сцены, отельных номеров и трёх стран? Было ли в её жизни хоть что-то, что могло отгородить её от этого прогибающегося над ней навеса в виде того, что она столько лет так упорно выстраивала? Ей вспоминается песня с максимально тупой строчкой «я не хочу быть твоим другом, я хочу целовать твою шею», а потом вспоминается, что нет никакого «мы», а есть «Джош и я». Даже когда нужно максимально сокращать, она не ленится выговаривать «Джош и я, я с Джошем, Джош со мной». Если включить любое голосовое сообщение из общей беседы Группы, вероятность того, что оно начнётся с «Мы с Германом...» очень велика. Сейчас же он обводит плавными движениями все позвонки, так что ей хочется плакать. Цепкие руки вскрывают все то, что было спрятано десятилетием. Герман знает, что и как сказать, где прикоснуться так, чтобы сердце разбилось и склеилось заново. Он читает её не просто как раскрытую книгу, а как книгу, автором которой он и является. И если Герман - писатель, то Джош - не годящийся ему в подмётки очередной графоман, которому мама внушила, что он у неё талантливее всех. Джош - пустой. Не пустышка, ничего из себя не представляющая, но если его жизнь – холящая и лелеющая – мать-кошка, вылизывающая ему загривок, то жизнь Лизы - кошка, царапающая лицо с каждым разом все сильнее. У него есть всё, о чем он так мечтал, даже больше. Но у него нет себя. За кулисами известнейших фестивалей с Мари, на Кельнской канатной дороге с Таней, в дорогущей квартире в центре Лондона с Эби, может быть, где-то в баре на отшибе Сан-Франциско с Максом, может быть, летом девятнадцатого года, когда впервые приехал в Москву - у него никогда не было самого себя. В той же самой Москве он и сказал Лизе, будучи уже поддатым: ​– Собаку не заводят от хорошей жизни. Провалился. Джош окончательно провалился, Лиза окончательно убедилась в том, что его пустоту уже никто не заткнет. Джош потерял себя настолько безвозвратно, что даже решился на свадьбу. Пустой, но не пустышка. Парадокс. ​– Если он решил на тебе женится, значит, он считает, что ему с тобой спокойно, комфортно. Он уверен в тебе, как ни в ком другом. ​– Герман, на мне женится человек, за которого я пообещала выйти в двадцать, если он никого не найдёт к тридцати двум или трём. Человек, который настолько боится остаться наедине с самим собой, что берет с собой в тур собаку. ​– А ты... ​– А я не хочу дальше тебе портить жизнь. Не понятно, кому из них хуже - Лизе, смирившейся со своей участью и готовой врезаться в айсберг, или же Герману, который до последнего этот корабль пытается вырулить. Лизе только понятно, что будь они действительно на Титанике, то это она позволила бы Герману спастись на куске двери. Он знает, о ком написаны песни на их первом альбоме. Знает, как сильно она загоняется из-за постепенно появляющегося акцента на русском и почему они на самом деле с отцом никогда не общались нормально. Герман знает, сколько раз ей разбивали сердце, и догадывается, сколько раз разбивал ей сердце он сам. Джош не знает о Лизе ничего, в то время как Лиза знает о нем гораздо больше, чем ей самой хотелось бы. А ещё Джош не знает, что он никогда не сможет стать для неё номером один на пьедестале не потому, что его не любят или с ним что-то не так, а потому, что место уже давно забронировано неоспоримо. Она падает Герману в шею своим лицом, дышит так, будто ей выбивают рёбра. Он кладёт ей руки на спину. ​– Если ты смогла полюбить его собаку, значит, и его сможешь. И без меня прожить тоже сможешь. Для Джоша завтрашний день - событие, которого он, возможно, все эти пятнадцать лет ждал, сам того не осознавая, звезда, к которой он попал через тернии, а для Лизы галочка в списке планов на жизнь, просто эта галочка наиболее жирная, так как свадьба - серьезно. – Ты поставила будильник? – Давно уже. – Тогда спи, просто спи, у тебя завтра сложный день. Лиза начинает отсчитывать до десяти, пододвигается к нему ближе, кладёт свою ледяную руку на живот, Герман начинает ещё что-то шептать, но последнее, что она видит, перед тем как заснуть - абсолютное хладнокровие в огромных серых глазах, которые врут ей впервые. Утром она не находит Германа сбоку от себя и не находит его вещей на кресле возле кровати. До свадьбы остается шесть часов. Джош появился на её еле проглядывающем горизонте как гром среди ясного неба - без карты, без компаса, как он умеет. Просто напомнил о себе, а дальше как в тумане, и это спонтанное мероприятие в последний апрельский день - событие, на которое Лиза подписывалась как раз в этом тумане. Но ведь что не сделаешь ради любви? Было подло со стороны Джоша мучать её пятнадцать лет, было подло с её стороны кричать о том, как она любит своих подруг, а потом произносить свадебную клятву. Лиза думает о том, что все было бы намного проще, если это был какой-нибудь мальчик из ниоткуда, из массовки. И хоть они диаметрально противоположны, они цепляются за крупицы общего, пусть это и всего лишь любимый режиссёр, хип-хоп и пара приглянувшихся им московских баров. Джош и Макс выходят, чтобы исполнить Always Attract, и жених признаёт, что она изначально была написана о ней, и противоположности наконец-то притянулись. Когда Лиза и Джош остаются на сцене вдвоём и она садится за рояль, где начинает Stay With Me, Герман за кулисами смотрит на неё подозрительно незнакомо, не понимая, почему он должен терпеть эту бойню. Он мстит, когда уже они выходят выступать: ​– Расслабься, он слишком сильно тебя любит, чтобы твой дрожащий голос его напрягал. «Да мы за пятнадцать лет лишь два дня не выясняли отношения», думает Лиза, пока Герман настраивает гитару, но вслух говорит: ​– Я знаю, что эта песня изначально была написана не о Джоше, но какая теперь разница, если она идеально описывает то, что я к нему чувствую сейчас? Лиза срывается и берет в кульминации на октаву выше, но Герман даже не ухмыляется - легендарная выдержка, как же. Яннис договаривает длиннющий тост за здоровье молодых, пока все покидают танцпол, и когда медленный вальс сменяется на энергичное ча-ча-ча от молодожёнов, на девятой секунде My Number, Лиза, сменяя ронд шассе на лок назад**, осознаёт, что практически все присутствующие здесь - пары. Кроме Германа. Очевидно, что его девушка - последний человек, которого Лизе хочется здесь видеть, но он же должен ей был как-то объяснить, почему мужа Мари и парней остальных подруг невесты здесь хотят, а её нет. А потом Лиза вспоминает, как два месяца назад трясла Таню с криком «я не знаю, кому и как там надо продать душу, но её на моей свадьбе быть не должно», и надо же, Таня выполняет просьбу (просьбу ли?) так же, как она делает последние десять лет любую неприятную работу группы: быстро, бесследно, безоговорочно. Когда Лиза сталкивается с ней глазами, то думает, что надо бы повысить ей зарплату. Как минимум, за её терпение и терпимость к некоторым лицам на этом цирковом представлении, как минимум за то, что через десять минут Таня окажется в той же яме, что и Лиза. Идея - безумная, но разрушительная. Впрочем, как и любая идея Лизы. Ловить букет выходят почти все девушки на свадьбе, даже замужняя Мари. Не все сначала понимают, что происходит: Лиза замахивается, но вместо этого резко поворачивается, делает шаг к Тане, ловким движением всовывает букет ей в руки и разворачивает на сто восемьдесят градусов. Кольцо в коробочке в руках стоящего на одном колене Алексея - сапфировое. Таня - сама расчётливость. Эта многоходовка была очевидна ей с самого начала церемонии. Она размышляет буквально две секунды и срывает голос хриплым, но твёрдым «да». Если Таня завтра не пошлёт её куда подальше и не уволится, Лизе очень повезёт. Она наблюдает за обнимающимися женихом и невестой, гипнотизируя Таню взглядом, мол, прости подружка, не мы такие, жизнь такая. Кажется, ей придётся расплачиваться оставшуюся жизнь. В их тройке было правило ни за кого не выходить замуж, Мари нарушила это правило самая первая, а Таня слишком хорошая подруга, поэтому падает в это болото из солидарности и уважения. Лиза ждёт, пока все разойдутся, чтобы утащить Таню в кусты и поговорить с ней, ну или как минимум уткнуться ей в плечо и попытаться не заплакать, но вместо этого получает ледяной взгляд и напоминание о том, что скоро должны начать подавать торт. Оставшийся вечер Лиза не чувствует вкуса. С Германом они сталкиваются в месте, отведённом для курения, и это обоим кажется забавным - никто из них не курит, а курящих здесь, собственно, и нет. Гости пляшут под песни Джоша, которые сам Джош и включил. Она достаёт - Герман даже не замечает, откуда - электронную сигарету, и это кажется одновременно сюрреалистичным, и одновременно логичным - надо же проветривать заплесневевшие мысли. Лиза настолько мертва, что начинает обманывать мужа уже в день свадьбы. Герман, пока что, только раненый. Он слышит: ​– Сколько? ​– ​Что сколько? ​– Сколько времени ты нам даёшь? Лиза надеется, что её тактика - которую Герман, конечно же, уже знает наизусть, хотя бы немножко колет нёбо. ​– Вам или тебе? Лиза, я не знаю. Как там говорится? Любовь живет три года? Пусть будет три. Лиза смеётся как-то слишком отчаянно для собственной свадьбы. ​– ​Неправильный ответ. Они поедут в тур осенью. Ей кажется, что любая реплика сейчас неуместна: не иначе как дешёвая мелодрама. Сейчас кто-то из них бросит что-то едкое напоследок, уйдет, и сзади пойдут титры. Лиза думает, что если сейчас останется наедине с собой, то свадьба точно сорвётся, поэтому она сдвигается с места первая и случайно задевает плечо Германа. Лиза видит многое: «для кого весь этот цирк?», «самой не надоело наступать на те же грабли?» «тебе хотя бы немного жалко меня его?» «ты правда считаешь, что нам стоило рисковать?» Видит даже разбивающее и выбивающее из-под ног землю «ты правда считаешь, что нам стоило все это начинать?», но уже касающееся их музыки в целом. Кажется, дело всей их жизни и причина, по которой они те, кем сейчас являются, подошли к завершению. Они сошлись во многом: в текстах, музыке, одинаковом жизненном ритме, взгляде на дружбу и ценности, вкусах и интересах. Но они так и не смогли подойти друг другу: пазл не собрался, лишняя деталь не нашла применения. А бесконечно склеиваемая кружка, которую Лиза каждый раз подбирала с пола, рано или поздно рассыпется окончательно. Но даже в такой момент, когда кажется, что самое худшее уже позади, Лиза видит очень много. И в Германе она видит Буриданова осла: скажет прямо сейчас - разочарует его и испортит вторую свадьбу. Не скажет вообще - разочарует себя. Тишина непростительно громкая для них обоих. – Я тебя тоже люблю, - бросает Лиза и возвращается к своему мужу. Герман не признаёт, что где-то на дне истоптанного сердца он по-детски рад бесшумно появившейся рядом с ним сестре. ​– ​Du siehst so aus, als wüsstest du nicht, wie das alles enden würde. Erstaunlich, aber nicht erstaunlich.***. Мари стоит около него ещё где-то минуту, грустно улыбается и уходит танцевать. Герман вспоминает, что в последний раз плакал пять лет назад на похоронах бабушки. Решает, что сегодняшний день, если думать трезвым рассудком, а не (закаменелым окончательно) сердцем, не настолько значительный повод, чтобы сорваться. По крайней мере, сейчас вот вообще не подходящий момент. На сцене включают I Write Sins, Not Tragedies и просят всех выйти на танцпол. Легендарная выдержка ломается.