Долгий путь домой

Вернувшись на корабль — ни намёка на дождь, когда он вышел из хижины, не было, так что дошли они с отцом быстро — Джек первым делом спрятал компас: во-первых, он вполне мог не уследить за ним, а у пары матросов были зоркие глаза и ловкие руки, а, во-вторых — впрочем, эта причина была в разы важнее — отец вполне мог забрать вещицу и вернуть примерно никогда, что его самого, ну, никак не устраивало. Прятал он долго и со вкусом, так что и комар носу не подточил бы, а после вернулся к своим обычным делам: выслушал мамину ругань, которая, правда, не превратилась в трёпку — а жаль, если мать выходила из себя настолько, то отец его уже не трогал — некоторое время драил палубу, заштопал несколько дырок на парусах, ужинал — оказалось, его маленький побег занял по времени больше половины дня — и собирался идти спать, так как надеялся, что отец — не важно по какой причине — не будет с ним говорить о всём том, что случилось. Надеждам его, конечно, оправдаться было не суждено. Мама позвала его, выйдя из капитанской каюты, как раз когда он собирался уходить с палубы: — Джек! Эдвард зовёт тебя! Он сглотнул: мама звала отца по имени только когда забывалась, а забывалась она в трёх случаях: когда была пьяна, зла или взволнована. Первые два случая Джек исключил. Его слегка тряхнуло — в этот же момент корабль немного, но неожиданно накренился — и Джек еле выровнялся, причудливо расставив ноги и вскинув руки в стороны. «Туманная Леди», похоже, чувствовала настроение своего капитана, так что спокойным шагом дойти до каюты ему не удалось, и Анна, наблюдая за сыном, тихо хихикнула: даже не нарочно, ему всегда удавалось её рассмешить, а потому, когда он уже был у двери, она громко, но как будто бы в никуда, сказала: — Погода странная сегодня! Обманчивая. Шторм пришёл, да не начался, — и, усмехнувшись, поднялась к штурвалу. Джек, прекрасно всё слышавший, намёк понял, и всем сердцем в этот момент был матери благодарен: оно и так полдня провело в пятках, а из-за рухнувших надежд было готово замереть навсегда, так что сейчас такое подбадривание был как нельзя кстати. Уже более спокойно он постучался и открыл дверь. Каюта была слабо освещена: только на столе перед отцом стоял подсвечник, и невольно он вспомнил домик-на-воде. Вот только два сумрака имели одно большое отличие: темнота здесь отторгала, словно сама боялась его и света, не хотела принимать, а тьма в хижине Калипсо желала заполучить каждый клочок пространства, объять, поглотить — или обнять? — весь доступный ей мир. Джек вдохнул поглубже, но спёртый воздух мужества ему не придал, и прошёл внутрь, остановившись посередине, недалеко от стола. Тиг, до этого уже успевший поговорить — хотя скорее послушать — на повышенных тонах с Анной, глаз не поднимал. Он разглядывал бумаги, доставшиеся ему вместе с грузом с последнего ограбленного судна: ничего интересного, но кого ты потопил всё же знать надо. Наконец он обратил внимание на тонкую, в свете свечей маленькую и такую незначительную фигурку сына, и в который раз поймал себя на мысли, что он не верит в их родство. Не будь у них брови вылеплены одним мастером, а улыбки — копиями друг друга, он давно бы вздёрнул Анну на рее, а мальчика бросил за борт. То, как Джек был сложен, как вёл себя, как мыслил было чужим. Ни он, ни Анна или их родители, судя по рассказам, такими не были. Тиг закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и неспешно выгнал из головы всех непрошенных гостей: гораздо важнее сейчас было объяснить, с кем их сегодня свела судьба, и чего он — Тиг — ждёт от Джека. И узнать, что Тиа Дальма успела ему наговорить. Тиг открыл глаза и произнёс: — Итак, Джекки. Нам предстоит долгий разговор.

***

Джек вышел из капитанской каюты, когда ночь уже полностью вступила в свои права и, ни жив ни мёртв, отправился к носу корабля. Темень стояла страшная, так что он даже не увидел, кто сейчас у руля, что в тот момент и не представляло важности: раз его не окликнули, значит либо там стояла не мать, с которой он не хотел видеться в данный момент — его сознание будто разметало по голове, а тело казалось ватным, как если бы все кости из него резко исчезли, — либо просто не заметили, что было бы не удивительно. Аккуратно пробравшись к самому носу, он привалился к фальшборту и вцепился в него что было мочи, чтобы не упасть. Дрожь пробрала его и он зажмурился, потому что отступить назад, отпустить злосчастную деревяшку, отказаться от рискованного пути он не мог и не хотел. Там, внизу, вспенивалась кровь, вытекая из-под лезвия форштевня, гулко билась о борта, и, когда корабль проходил дальше, оставляя за собой глубокую рану, глухо смыкались за его кормой два потока, залечивая нанесённое увечье и заглушая свою боль. Наконец Джек смог нормально дышать: воздух жёг лёгкие, но именно такой: солёный и колючий, он был лучше любого другого. Пальцы болели, так сильно он сжимал их, а в глазах мелькали радужные круги. Он сел, прислонившись спиной к такому надёжному сейчас дереву, и ещё несколько минут успокаивался, начинал снова чувствовать своё тело, приходить в себя. Джек чихнул, высморкался, утёр выступившие слёзы рукавом. Он обхватил колени, согреваясь, и уставился в небо. Оно качалось, и ему показалось это очень смешным, ведь на самом-то деле это волны и корабль. Однако тихое веселье быстро прошло так же быстро, как и появилось: его сменили задумчивость и усталость. Хотелось спать, но Джек не мог уйти сейчас, как и не мог и тогда, стоя на самом краю и чуть не теряя сознание, а потому остался сидеть: ему нужно было обдумать всё произошедшее.

***

— Джекки, скажи мне, знаешь ли ты с кем сегодня познакомился? — Тиг смотрел прямо в глаза, высматривая каждое мало-мальское изменение в чужом лице. Джек сглотнул, но ответить попытался совершенно беззаботно: — Не могу сказать точно, но ты явно с ней знаком. А ещё она, кажется, ведьма, — это он решил не скрывать: вряд ли отец в этот раз будет отрицать наличие в мире магии, — эта Тиа Дальма. Джек тихо вздохнул от напряжения, маскируя его под усталость. Лучше пока было придержать карты в рукавах: ситуация с именами всё ещё казалась странной. — Не ведьма, но в одном ты всё же прав: она владеет магией. Как и любое другое божество. Взгляд словно стал ещё тяжелее — Джек дёрнул плечом, прячась за движениями и осмысливая новость: в голове закрутились вопросы, один из которых бился настойчивей всех: богиня? отец должно быть шутит: как в теле-то человека она оказалась тогда? Впрочем, ответ он получил тут же: — Совет Баронов заключил её в тело человека уже много лет назад. Но в момент, когда до конца заклинания оставались секунды, — Тиг прервался, закрыл глаза и нахмурился, как будто пытался что-то скрыть, — она успела изменить его: не просто создала себе возможность вернуться, но и предрекла, — он взглянул на Джека долгим взглядом, — когда. И кто будет её освободителем.

***

Джек поёжился от холода. Сон одолевал несмотря ни на что, и спасали от него только мысли: он немного успокоился после разговора с отцом и наконец мог разобраться в том, что ему сказали. И первое: каким-то образом он должен был стать избранным. Прикусив губу и зажмурившись, он попытался представить себе это: он с помощью Девяти Песо и заклинания освобождает Калипсо. Но зачем он бы стал это делать? Потому что так сказала она когда-то давным-давно? Он тряхнул головой и ударился о фальшборт, тихо пискнув. Джек не верил в судьбу, как раньше не верил в магию, но существование одной ставило под сомнение отсутствие другой, а потому идея бытия «тем самым» казалась дикой вдвойне: это было не просто бессмыслицей, но и вязало всю его жизнь по рукам и ногам. Холодный ветер хлестнул Джека по щеке, на что тот вскинул голову, снова ударившись затылком. Отец сказал ему, что только в посвящение Калипсо должна была встретить Джека. Но ведь всё произошло сейчас. И случайно. Джек вскочил, чуть не рухнул ничком и всей грудью вдохнул ледяной воздух, заставляя себя поймать это мгновение. Лишь на секунду, на крохотную секунду, но он почувствовал, как полотно судьбы трещит по швам.

***

Тиг стоял отвернувшись от Джека и смотрел сквозь стекло на море и его волны, вспенивавшиеся от хода корабля. Словно ненасытный волк, ночь пожирала едва видные пенные гребни, но не смела приблизиться к «Туманной Леди», тяжело ступая вслед за ней. — Я хочу, чтобы ты понял, Джекки. — Тиг остановился — свет в каюте будто поблёк в испуге, — Я жду, что ты, выслушав всё, во-первых, не станешь трепаться: о Тиа Дальме известно только баронам. Тишина повисла в воздухе, скрюченными кистями обхватила голову Джека, острыми ногтями надавила на виски. Слова лавой втекали в уши, и его мозг плавился в них, а Джеку казалось, что на мир он смотрит сквозь мутное стекло: и так душный воздух с каждым словом отца всё больше походил на трясину, которая его утягивала, проникая в глаза, уши, нос, желая пожрать целиком. Как смертного приговора или милости ждёт на суде обвиняемый, так ждал Джек сокрытое в глотке тишины «во-вторых». Тиг развернулся и, снова поймав взгляд Джека, глухо произнёс: — Во-вторых.

***

Джек, подгоняемый морозным ветром, быстро долетел до спуска в трюм и, проскакав по ступеням, оказался в кромешной темноте. Вспоминая расположение гамаков, он прикусил губу: разбудить неосторожным толчком кого-нибудь было проще простого, но и слепо щупать пространство не хотелось. В конце концов благоразумие — и так за сегодня посланное к чёрту немалое количество раз — восторжествовало: Джек медленно вытянул руки вперёд и чуть в стороны и аккуратно пошёл, почти тут же нащупав пальцами чей-то бок. Он мысленно похвалил себя: решение было принято верное. Добравшись до своего гамака — десятого по счёту — Джек забрался в него и устроился поудобнее: сон обещал скоро вернуться, но пока можно было ещё немного помучить себя раздумьями. Прикрыв глаза, он окунулся в свою память, и прошлое накрыло его с головой.

***

Джек слушал отца, и тихо-тихо, вместе с лёгким свистом дыхания, в его голову проникала тайна Пиратского Кодекса. Книга, которая всегда казалась ему лишь сборником дурацких указаний — он даже мысленно не называл их законами — сейчас чудилась хуже библии дьявола, если таковая вообще существовала. Морган и Бартоломью — дед Джека в пятом колене и его первый помощник — составляли Кодекс не для пиратов и мира между ними, а чтобы спрятать и сохранить заклинание Калипсо, и, Джек был в этом уверен, ничем хорошим это кончиться не могло. Липкий страх, ещё в начале разговора холодивший ему жилы, сейчас обвил всё тело жгучими морозными путами: пираты ни за что бы не стали так просто отказываться от пленения самой сути моря, ведь это делало их полноправными его хозяевами, тем более, что они должны были понимать, что в случае освобождения наверняка разъярённой богини всех их — или как минимум большую часть — ждёт месть. А это значило, что его отец, дед и весь его род сидели всё это время на пороховой бочке: Кодекс скрывал за своими замками что-то, что могло, а похоже и должно было нейтрализовать заклинание Калипсо. А быть может даже убить её саму. Тщетно пытался Джек заглушить эти мысли, отогнать от себя или даже вообще выкинуть подальше: они упорно бились в его черепе так, что в висках уже стучала кровь, а голова кружилась. Отец кончил свой монолог, так и не отведя взгляда, а Джек мысленно уже четвертовал себя несколько раз подряд: ни одно слово не намекало на то, что Хранители Кодекса всегда врали Калипсо, но одно то, что об этом зашла речь… Однако дальше отвлекаться было опасно: от него ждали ответа. Джек сделал вид, что глубоко вздохнул, обдумывая всё сказанное, и прикрыл на секунду — только на секунду, но ему и этой передышки было достаточно — глаза, приказав себе не думать ни о чём всего-то несколько мгновений, и медленно проговорил: — Я… понимаю, отец. — он сделал паузу, лихорадочно подбирая ёмкую, но общую фразу, — Я понимаю, насколько всё это важно. Тиг последний раз испытующе оглядел лицо Джека, но испуг и дезориентированность были ожидаемы, и он остался уверен, что его услышали и что ему будут повиноваться — направляясь к столу, он уже смотрел в другую сторону. Он не знал и даже не мог подозревать, что холодный пот, градом скатывающийся по спине Джека, и расширенные зрачки глаз вызваны не страхом от услышанного, но ужасом, что его предательство будет раскрыто. А тот только что совершил одно такое: он спрятал — от любопытного света свечей, от трусливых глаз угловой темноты, от вязкого ядовитого воздуха и от жёсткого взгляда отца — маленький ключ от цепей Калипсо. Джек не отрываясь смотрел на отца, подмечая все перемены, и вот он увидел их: долгожданная расслабленность вернулась на лицо, а движения перестали быть такими скованными. Вряд ли кто-то другой — кроме Анны — заметил бы перемену, но сейчас она могла означать только одно: двойное дно правды не увидели, а значит сейчас разговор закончится. Следующие слова отца стали для Джека полной неожиданностью: — Тогда, Джекки, у меня есть к тебе вопрос. Только утихший страх взвился и схватил за горло: Джек прикусил себе язык, чтобы не проболтаться в тот же миг. — Какой вопрос, отец? — на выдохе быстро и чётко спросил он через пару секунд, не в силах терпеть молчание. Тиг сурово нахмурил брови и чуть качнул головой: на этом судне его никто не имел права перебивать, если разговор был серьёзным. Не отрываясь от дела — он собирал бумаги в ровные стопки, чтобы после перевязать их и разложить по ящикам — он пристукнул по лакированному дереву костяшкой пальца, предостерегая. Звук был похож на выстрел пушки — далёкий и тихий, но от этого не менее устрашающий — он растворился в тишине прежде, чем Джек успел испугаться, и только лёгкая дрожь на мгновенье пробежала по его телу: он понял предупреждение. Наконец Тиг закончил наводить порядок: и хоть в реальности прошло не больше минуты, для Джека это время — пятьдесят две секунды, он считал — было нестерпимо долгим.

***

Рядом зашуршал чей-то гамак, и Джек повернулся на другой бок. Пока он был на палубе, ему казалось, что в любую секунду он просто упадёт и уснёт, такая сонливость его одолела, а сейчас всё как рукой сняло. Напряжение не исчезло, но словно уснуло: таким тихим и далёким оно казалось сейчас. Наверное, он всё-таки смог оставить его там, на палубе. Решив принять последнюю попытку уснуть, Джек закрыл глаза, и почти сразу его вновь унесла своим течением река памяти.

***

Джек не заметил, как отец подошёл к нему: вопрос, совершенно простой на первый взгляд, выбил почву из-под ног, и сейчас вокруг была лишь одна бездна, в которую он — слишком быстро, чтобы прийти в себя, и слишком медленно, чтобы почувствовать реальность — падал вниз головой. Из оцепенения его вывела рука, тяжело опустившаяся на плечо, но в ответ он только едва заметно склонил голову: тень скрывала его лицо, а в каюте и так было достаточно темно, и он знал, что разглядеть его выражение сейчас было практически невозможно. Если бы Джек мог, то продал бы душу кому-нибудь, только бы это всё просто исчезло: он не мог солгать отцу здесь и сейчас, под этим взглядом, с этой рукой на плече, в этой резко сузившейся каюте. Тиг ждал ответа. — К… — Джек запнулся, чуть не назвав Калипсо по имени, — Компас. Она подарила мне компас, но не говорила ничего о себе. Мысли безумствовали, отплясывая странный танец в черепушке у Джека, пытаясь сложиться в правильные слова и предложения: нужно было доказать, что он не заинтересовался богиней, что принял свою роль и что он не будет даже пытаться узнать больше. Тихо выдохнув и зажмурившись на долю секунды, он поднял голову и продолжил: — Я взял его. — Зачем, Джекки? — Тиг нахмурился, насторожившись: Тиа Дальма ничего не делала просто так. — Она сказала. — Джек лихорадочно пытался вспомнить все до мелочей, чтобы не соврать ни в одном слове, но и не выдать настоящие чувства, — оказалось, что он не работает. — И где он сейчас? Джек почувствовал, как отец сжал его плечо: не больно, не сильно, но сердце от этого ушло в пятки. — У меня. Я оставил его: он, — что-то в голове взорвалось, лишив Джека последней капли рассудка, и он продолжил совершенно бездумно, — красивый. Тиг, ожидавший любого ответа — от увёрток и лжи до полного молчания — застыл. А потом рука его расслабилась, и глаза потеряли свой холод: похоже, Джек действительно был странной породы, ведь кто ещё мог оставить себе бесполезный компас только потому, что тот был красивый. — Тогда, раз это единственное его достоинство, оставь себе. Джек недоумённо моргнул, не веря. Красивый. Нет, это не было неправдой, компас выглядел как самый настоящий старый артефакт, и нравился ему внешне, но эта мысль… так точно сформулированной его ещё не посещала. На ум пришли слова мамы: «шторм пришёл, да не начался». Можно ли было назвать их пророческими? Ему казалось, что да. Отрешённый от мира, он вновь не заметил действий отца. Джек дёрнулся, когда на его голову опустилась ладонь, легко ероша его волосы. Стало тепло, и на секунду ему показалось, что вот так всё и должно быть, что сейчас все страхи исчезнут, и всё станет правильными и… Он мельком поймал взгляд отца, тут же прячась за руку. Его хвалили. Наверное, впервые на памяти Джека его не отчитывали, не нейтрально одобряли или отдавали приказы, а поддерживали, по-настоящему. Похоже, он совершил наконец в глазах отца нечто стоящее внимания. Сохранил тайну, не поддался соблазну, выбрал сторону? Джек сглотнул, пытаясь подавить в себе волну ужаса, грозившую захлестнуть его и уволочь на самое дно: его наконец-то признали, а он от этого… отказывался. Хотелось кричать, и только ком в горле не давал ему это сделать. Он променял отца на незнакомку. Вместо долга, который единственный, возможно, был ценен, выбрал пойти на поводу у своих желаний. Он был предателем, а его хвалили за честность. Ладонь на голове вдруг стала обжигающе-горячей, и он плавился под ней, мучимый этой первой, но незаслуженной лаской, и что-то в нём сгорало заживо в этот момент.

***

Кто-то громко закашлял. Вырванный из омута памяти, Джек цыкнул от досады: он не просыпался, даже когда полтрюма храпело во всё горло, но вот засыпать, если ему что-то мешало, не научился до сих пор. Поворочавшись пару минут, он со вздохом открыл глаза, уставившись в темноту. Ему это ощущение не-видения всегда казалось странным, и, наверное, именно поэтому он любил так делать. Голову в такие моменты наполняла какофония криков страха и смеха радости, и Джеку начинало казаться, что его тела, души — всего его просто не существует, а весь мир состоит из слившихся с пространством, бесформенных и бесцветных, но живых чувств. И лёжа так, на спине, растворяясь в не видимом им нигде, он вдруг понял, почему выбрал преданность лишь сегодня встреченной женщине, предпочтя её своему отцу. Она была опасной и озлобленной, и, наверняка, жестокой, но у них обоих, было одно несчастье на двоих: ни сила, ни значимость, ни власть не могли дать то, в чём они так отчаянно нуждались. Свобода. Эта валюта, которой люди без единой задней мысли платят за любую мелочь, хотя она даже никогда им полностью не принадлежала, была украдена у них безвозвратно и на законных основаниях. Джек резко сел, чуть не навернулся, но вовремя ухватился за края гамака и удержал равновесие. Он не собирался с этим мириться. Нити судьбы были крепкими, но, похоже, не неразрывными, и если обрывалась одна, то другая вплеталась на её место, изменяя узор предопределённости. И сегодня Джек уже трижды, прямо или косвенно, оборвал несколько из них, а значит, если судьба и существовала, то явно филонила большую часть времени. Джек согнулся, зажмурил глаза, пряча в себе эту болезненную радость. Сейчас он был свободен как никогда.