vale et me ama.

тишина нагло разъедает мозг — лишь кот, царапающий диван, как-то нарушает этот вакуум. сегодня сердце непроизвольно пропускает каждый сотый удар за минуту. сегодня они с юликом увидятся, и руслан не может вспомнить, чтобы он за последнее время был в таком хорошем расположении духа. возможность лишний раз взглянуть старшему в глаза окрыляет, хоть руслан и выбирает утонуть в них без остатка. равномерные движения вдоль красных локонов даже, наверное, успокаивают. конечно не так, как нежный шёпот юлика в голосовых. «записывай их чаще, пожалуйста…» — однажды попросил тушенцов, понимая, что слишком скучает по этому солнечному парню. растерянный всхлип выдал его, и онешко тогда просто телефон хеллу оборвал. они разговаривали до утра; несмотря на ворчания насти, они бесились и смеялись, а старшему до жути было приятно видеть улыбку кареглазого на экране своего смартфона. им так этого не хватало. — настюх! — крикнул парень, преодолевая порог и заставляя девушку вздрогнуть. — я только что разговаривал с юликом, он сказал, что они с дашей будут на вечеринке! наконец ты познакомишься с ней! — тушенцов улыбнулся, заметив то, что настя сегодня в приподнятом настроении. ему было приятно, что ей данное не в тягость. — это отличная новость! — ответила девушка, откладывая расчёску в сторону и мило улыбаясь ему.

***

место будущей вечеринки встречает руслана дружелюбными приветствиями. все знают, что настя слишком закрытый человек для таких мероприятий, поэтому стараются не смущать. но выглядит это как простой игнор. и, знаете, шпагиной немного обидно. руслан, казалось бы, такой неуверенный в себе мальчик, но везде в доску свой, а она… настя понимает, что даже тушенцов сейчас о ней забыл. ну конечно, ведь вокруг столько друзей. ведь рядом юлик… она давно подозревает их, потому что смотреть без умиления на смущённого вниманием юлия руслана просто невозможно. и, сказать честно, она даже не ревнует. тушенцов просто невозможно счастлив; ощущение тепла от объятий с онешко слаще всего в этом мире. уютнее ладоней, горячее шеи, вокруг которой можно обернуть руки и просто повиснуть, зная, что тебя прижмут к себе только крепче; глубже глаз, которые так по-доброму насмехаются; светлее улыбки и нежнее губ руслан не знает. потому что — он уверен! — подобных больше не существует. юлик незаменим. юлик зависимость. юлик плюшевый медвежонок; любящий и нежный мужчина, под взглядом которого тушенцов чувствует себя влюблённым мальчишкой. их объятия — это что-то интимное, что-то очень родное и близкое. что-то такое, что оседает тягучей патокой на дне души и сознания. — я так скучал, — шепчет онешко в самое ухо парню, проводя пальцами вдоль чужого позвоночника. руслан лишь сильнее вжимается в мускулистую грудь юлика, ластясь щекой об его крепкое плечо. охуенно. так охуенно слушать сладкую неразбериху, горячо нашёптываемую на ушко, ведь хеллу необязательно отвечать, потому что все тут и так всё прекрасно понимают. так не хочется отрываться от тёплого тела напротив, но руслан, неожиданно переплетая пальцы их рук, становится к барной стойке спиной, принимая такое же положение, что и юлик. замок надёжно спрятан за спину, а голова до сих пор покоится у старшего на плече. — нам нужно их познакомить, — шепчет руслан, прислоняясь к чужому уху как можно ближе. старший хмыкает, замечая заинтересованный взгляд насти, направленный на каплан. — определённо, — улыбается юлик, легко чмокая парня в висок, и отходит к даше, которая моментально дарит ему самую искреннюю улыбку. — настюх, вставай, пойдём знакомиться! — зовёт девушку руслан, ласково поглаживая ту по плечу. онешко ведёт дашу в сторону от толпы, чтобы им никто не помешал. девушка улыбается и смеётся от чепухи, которую юлик нашёптывает ей на ухо, иногда что-то печатая в телефоне. онешко прижимает каплан к себе, устраивая свою массивную ладонь у неё на талии. у руслана щиплет нос и горят щёки, но он делает вид, что ему безумно всё равно на происходящее, весело подпевая абсолютному хиту мальчишек, и повторяет движение друга, прижимая к себе свою девушку, будто бы безмолвно мстя, не прекращая при этом смотреть в глаза юлика так, как будто в них можно найти ответы на все вопросы. — даш, я думаю, вы давно знаете друг друга. ну вот я и организовал первую встречу наших «анти гейских» защитниц! — дебил, блядь! очень приятно — даша! — девушка улыбается во все тридцать два и делает шаг навстречу, протягивая крохотную татуированную ладошку. и руслан опять злится; он понимает, что она тут вообще не причём, но на подсознательном уровне считает её тупой пиздой. — взаимно, настя! — такой же широкой улыбкой отвечает шпагина, принимая рукопожатие. девушки неожиданно долго держатся за руки, поэтому тушенцов и онешко неловко переглядываются. первой руку аккуратно освобождает каплан, щёки которой немного покрываются румянцем, а белые зубы слегка закусывают нижнюю губу. хелл нервно хмыкает, сжимая пальцы у насти на рёбрах, поэтому она осторожно перекладывает его руку на своё плечо. — не хочешь немного поболтать? — округляя свои и без того большие глаза, спрашивает даша. ухмылка трогает губы руслана, потому что он вспоминает дашины рассказы о своих бывших девушках. — с удовольствием! — не разрывая зрительного контакта, говорит настя, сбрасывая с плеча ладонь руслана. — мне кажется, они подружатся! — одобрительно кивает юлик, сокращая разделяющее их с тушенцовым расстояние и обнимая за талию точно так же, как пару секунд назад дашу. руслану становится неприятно и он, спасаясь от этого чувства, неопределённо тыкается носом в чужую горячую шею, чувствуя, что его вновь прижимают к себе. тушенцову тепло в объятиях юлика. он плавится от лёгких прикосновений к копчику и млеет, вдруг слыша шёпот парня: — еба-а-а, они куда-то собрались… — он чешет затылок. — пусть валят, — улыбается руслан, оставляя невесомый поцелуй у парня на ключице.

***

— петь, дай, пожалуйста, ключ от кабинета, — говорит онешко со своей обаятельной улыбкой. он благодарит петра, когда у него в ладони оказывается железная деталь, и тащит смеющегося тушенцова за локоть. они, перепрыгивая ступеньки, оказываются на втором этаже. онешко спешит открыть комнату, хотя, наверное, комнатку. — проходи, — улыбается кареглазый, придерживая для руслана дверь, а после заходит сам и притягивает парня ближе к себе. — о, боже, — онешко втягивает запах чужих волос, растворяясь в сладкой нирване. они снова вместе. они вновь чувствуют сильнейшую зависимость и потребность в человеке напротив. — хочу целоваться, — тихо произносит хелл, стараясь не нарушать атмосферу. и юлик беспрекословно подчиняется, склоняя голову к руслановому лицу. дыхание сбивается, как будто всё в первый раз, опаляя губы человека против тебя. и юлик аккуратно льнёт ближе, так по-детски прикасаясь к бутону напротив, будто пчела, пробующая нектар. губы тушенцова вполне сравнимы с розами — такие же нежные, но с шипами глубоких следов от зубов и корочек. забавно, но юлик обожает то, как руслан прикусывает нижнюю губу, оставляя вмятины на атласной поверхности. они сухие и колючие; режут словно тысяча маленьких иголок, когда ты прикасаешься к этим губам впервые, но мокрые поцелуи смягчают ощущения, заставляя рвано выдохнуть. целоваться с русланом охуенно. а младший обожает рот кареглазого. за всё. за прекрасную, лучезарную улыбку; за нежные губы и хитрый язык. ох, за последнее особенно, потому что по-французски юлик целуется просто мастерски. нежно лаская язык партнёра, онешко забирает у парня последние крупицы сознания. невероятно. юлик тянет руслана на себя, плюхаясь на стул, стоящий около стены. хелл присаживается сверху, перекидывая ногу через чужие бёдра и стараясь не отрывать губы от чужого лица. до боли знакомая ситуация, не правда ли? как хорошо, что тот поцелуй вырезали… онешко обнимает, пододвигая его ближе. вдыхает запах чужого одеколона и целует в линию челюсти. они молча улыбаются друг другу, в потёмках комнатки заглядывая в глаза. онешко греет руслана, которому, кажется, со временем стало немного холодно даже в затхлом воздухе кабинета. да как они, чёрт возьми, не задохнулись в этой маленькой комнатке? наверное, потому что дышат друг другом… — я люблю тебя, — тихие признания — самая интимная часть их отношений. да, обниматься они безусловно обожают, но еле слышный шёпот слишком трогает руслана, который моментально краснеет настолько, что пунцовый румянец разливается на щеках, оседая даже на худых коленях, которые частично видны через дырки в его джинсах. и юлик видит это даже в тусклом свете одной настольной лампочки, потому что уже просто инстинктивно это знает. молчать с юликом так же просто, как говорить. с юликом вообще просто. руслану с ним легче забыть хоть на время о своих комплексах и проблемах, потому что юлик и так забрал его сердце без остатка, а наедине вообще творит невообразимое с его разумом. словно кислота заполоняет всего парня, растворяя в своём присутствии до последней клетки, заставляя медленно умирать, но именно этот человек тот, с кем он чувствует себя нужным и живым. всё завязано на противоречиях. онешко целует парня за ушком, чувствуя, как он прижимается только ближе. тепло, руслану тепло, а юлику просто в удовольствие поделиться с ним заботой и лаской. они любят. они зависимы. им не бывает неловко вместе, потому что они два идиота, которые понимают друг друга лучше, чем кто-либо. с полуслова. с одного взгляда или жеста. они обнимаются крепко; целуются каждый раз так, будто боятся, что их разлучат. они упиваются всем этим; они черпают из друг друга жизненную энергию. их дуэт — своеобразный вечный двигатель. они просто надеятся, что вечный. руслан часто думает о том, что он априори недостоин юлика. он бывает груб даже с ним, неосознанно срываясь и задевая за самое больное. но онешко не обижается — он слишком хорошо знает руслана, который ночью может написать что-нибудь очень нехорошее, а на утро ломиться в дверь его квартиры, поняв, что он вновь не сдержал в себе дерьмо, которое вот-вот изо всех щелей попрёт. и юлик примет, юлик приласкает, но сначала откроет дверь и показательно проигнорирует, уходя в свою комнату и сделав безразличное лицо. а когда тушенцов начнёт плакать, говоря, какой он уёбок, юлий по-доброму над ним усмехнётся и вновь обнимет, позволяя солёной влаге впитываться в его домашнюю футболку. — эй, рус, — онешко тормошит младшего за плечо, услышав, как тот влажно сопит. — что такое? — я люблю тебя, — зажмуривая глаза крепче, произносит тушенцов, пытаясь вжаться в юлика только крепче. и руслану всё равно, что между ними и так не осталось воздуха. он роняет крупные капли на чужое плечо, тихонько всхлипывая. старший успокаивающе гладит парня по спине. руслану нужно иногда проплакаться, просто необходимо. иногда ему кажется, что юлик просто исчезнет и сделает ему очень больно. он боится этого, но, конечно, знает, что у него в башке слишком много дури и что он себя накручивает. потому что такие люди, как юлик, просто так не кинут. онешко идеальный, и если вы спросите почему, руслан с радостью запишет вам целый двухчасовой подкаст, в который уместится только пара процентов всех его, юлика, заслуг, потому что рассказывать о шатене тушенцов может вечно. конечно, если этот человек настолько плотно осел у руслана в сердце и так часто бывает персонажем в его мыслях, что иногда кажется, что юлик возится с ним всю жизнь. за пять лет они отчётливо оставили отпечатки пальцев у друг друга прямо на душе, потому что только им было позволено проникать под кожу, пуская там корни. эти следы не стереть, не смыть и не выжечь; их жизни сплетены, словно корневая система газонной травы, запах которой — кстати, свежескошенной! — они оба просто обожают. — нужно идти, — шепчет юлик, чувствуя, что руслан полностью успокоился и затих. — а то нас потеряют, — тушенцов недовольно мычит и дует губы, нехотя вставая с колен юлика. онешко встречается с русланом взглядами. у него определённо что-то не так с настроением. — что случилось? — наконец-то спрашивает старший, поправляя свои волосы. кареглазый моментально тупит взгляд в пол, громко и горько выдыхая: — блядь, я ревную, — ему стыдно, потому что юлик на самом деле весь и целиком его, и он это знает. — ты так её обнимаешь, что… — он задыхается, чувствуя на себе взгляд. — прости, я… — это такая чушь, русь. ты слишком много думаешь, — юлик вздыхает, вновь прижимая хелла к себе. — моя истеричка, — шепчет он парню на ушко, посмеиваясь и чувствуя, как тот улыбается ему в шею. хватая ключ со стола, молодые люди покидают кабинет и спускаются в гущу событий, где их встречают всё те же, только уже пьяные лица. шпагина и каплан по-прежнему где-то шляются, но, честно сказать, руслан даже этому рад. если его отношения с настей ограничиваются простым сном в одной кровати и отсутствием сексуальной жизни, то у юлика с дашей всё совсем иначе. и младшего это ужасно бесит. ему не хочется делиться этим идеальным мужчиной, ибо каждому дятлу понятно, что юлик всей душой давно его. но грёбанная каплан… — хватит грузиться, — шепчет ему некогда любовник, поглаживая по острому плечу. руслан еле заметно улыбается, накрывая его руку своей ладошкой. ему определённо хотелось бы жить с юликом в его светлой, тёплой и уютной трёшке с мансардными окнами; хотелось бы при любом удачном случае целоваться с ним, спать в обнимку, а не видеться раз в пару недель всего-то на несколько часов. определённо. но грёбанная каплан… да, ревновать было, есть и будет глупым всегда, потому что такое противное чувство не принесёт абсолютно никакой пользы. и руслан понимал, что онешко ему предан всем сердцем, но сука, ему не давали покоя царапины от ногтей у юлия на спине. хоть старший и говорил о том, что он спит с дашей, решая, что он должен быть полностью честен перед хеллом, тушенцову это отнюдь не нравилось. да и кому такое может понравиться? — не скучаете? — юлик вырывает руку из замка, и руслан слышит совсем рядом голос даши. он инстинктивно поднимает глаза, но сердце больно сжимается, когда он видит каплан — в частности то, как она целует онешко. сука, у него аж зубы скрипят от жгучей ненависти к этой милой девушке, которая, казалось бы, не делает ничего противозаконного: она всего лишь целует своего парня, только тушенцов с этим мириться не хочет. вдруг его взгляд падает на такую же подавленную шпагину, у которой в яшмовых глазах читается самое настоящее разочарование. — нам пора, — руслан резко встаёт, накидывая на себя пуховик. — насть, идём, — девушка еле кивает. — эй, — слегка отталкивая от себя дашу, окликает их юлик. — ну куда вы так резко собрались? — время же ещё детское, — поддерживает бойфренда каплан, мило улыбаясь. ох, руслан бы с радостью стёр эту улыбочку с её личика. — ириса пора кормить, — мелет какую-то чепуху младший, видя, как юлик подходит к нему вплотную. — что случилось? — какой раз за вечер он уже это спросил? — мне просто больно, — с грустной улыбкой отвечает тушенцов, делая шаг назад. — пока, — он приобнимает шпагину за плечи, не дав девушке даже попрощаться с дашей, и они спешно выходят из магазина, оказываясь в прохладе уличного воздуха.

***

— прекрати меня игнорировать, — прижимая парня к стенке вплотную, шипит юлий. — руслан, хватит! — отъебись, — упираясь парню в грудь, произносит тушенцов. — иди свою дашу потрогай! — ты, блядь, о ней думаешь чаще, чем я, — онешко перехватывает чужие руки, прижимая парня к себе и заключая в цепкие объятия. — русь, хватит, — он удерживает вырывающегося младшего, а потом просто целует. целует глубоко, удерживая чужую голову и пресекая всё сопротивление. — что ты творишь?! — тушенцов отбивается, не желая успокаиваться. — юлик, люди вокруг! — похуй, — улыбается парень, отпуская вырывавшегося младшего. руслан закипает, фыркая напоследок: — ненавижу!

— похуй, блядь?! допрыгался? — истерит руслан, когда юлик, вздыхая с мученическим взглядом, переступает порог его квартиры со скринами постов из пабликов. кто-то из гостей случайно снял их поцелуй и выложил в историю, а, как известно, из интернета ничего нельзя удалить до конца, тем более проёб такого масштаба. — мы в таком дерьме, — выдыхает тушенцов, зажимая переносицу. — пора признаться, — решительно выдыхает юлик, вводя пароль на телефоне. — в пизду, я заебался. — нет! — хелл выхватывает из рук старшего технику. — я не хочу, — руслан смотрит в глаза, слегка подрагивая. — я не готов и не уверен, что… фраза повисает в воздухе, оставаясь незаконченной и позволяя наступить неловкой паузе. — не уверен в том, что я буду с тобой до конца, да? — выплёвывает юлик, отстраняясь. — знаешь что? иди-ка ты нахуй со своими вечными загонами. заебал, блядь. онешко выхватывает свой смартфон из чужих ослабших пальцев, уходя прочь. напоследок он смотрит на руслана, который так и остался стоять посреди комнаты. — иди нахуй, руслан! — хлопает дверью. и тушенцов несколько следующих дней просто ничего не чувствует. ничего, кроме всепоглощающей ноющей боли, отдающейся в висках и груди. он такой трус, чёрт возьми. юлик ощущает себя неполноценно, стараясь не думать о руслане совсем. назойливые мысли о том, как было бы хорошо сейчас обнять своего мальчика, не дают продохнуть. блядь, «своего мальчика»! онешко даёт себе пощёчину, потому что быть настолько зависимым ненормально; он болен им. хотя норма — это явно не их прерогатива. всё доходит до точки кипения, когда игнор с обоих сторон превращается в жуткую пытку. настя слышит каждую истерику тушенцова, который закрывается в ванной, с особым остервенением ударяясь лбом о белоснежную кафельную стенку. руслан плачет так сильно и громко, с досадой осознавая, что он ругается со внутренним «я». но, наверное, ему не впервой драться с собой же самим. а онешко бы приласкал и успокоил, ещё раз избавив от назойливых мух — комплексов, но юлик ведь не придёт, правильно, тушенцов? юлику же всё равно, да? он считал, что абсолютно. и руслан очень удивляется, когда слышит тихие шаги в коридоре около спальни. это не шаги насти, однозначно. шпагина всегда ступает полупрозрачно, оставляя в воздухе хрустальный звон. юлик же скользит, словно мягкий солнечный луч; будто он весит не целую сотню килограммов и не является горой мускулов. — малыш, — тихо звучит в затхлом воздухе комнаты, которую не проветривали уже несколько дней. руслан жёстче утыкается в подушку носом, зажмуривая глаза и глубоко вздыхая. боль передаётся воздушно-капельным? — давай поговорим, — голос у юлика хриплый и отчаянный — то и дело надрывается. таким, пожалуй, руслан его ещё не слышал. — я погорячился, ладно? — тёплая рука гладит у чужого загривка, а матрас прогибается, когда онешко присаживается рядом. — мне не нужно было этого говорить, руслан. тушенцов поворачивает к старшему лицо, болезненно улыбаясь, понимая, что он всё-таки пришёл. под глазами легли серые тени, а скулы, казалось юлику, осунулись ещё больше, чему старший абсолютно не рад. руслан, наверное, снова морил себя голодом, о чём говорит излишняя хрупкость пальцев, когда онешко осторожно обнимает его ладонь своей. они тихо улыбаются друг другу, после чего тушенцова тихонько тянут за руки и помогают сесть. хелл вновь оказывается в тёплых объятиях самого родного и лучшего мужчины, который так нежно проводит всей плоскостью ладони по костлявой спине. две улыбки чеширского кота озаряют полумрак комнаты, потому что они снова есть друг у друга. руслану давно стоит понять, что всегда были. но что-то не даёт расслабиться до конца. юлик, пытаясь отвлечь парня, шепчет новые признания ему на ухо, но тушенцов продолжает накручивать себя. ещё один вопрос заставляет вздрогнуть: — помнишь, что мы хотели съездить вместе в лондон? — озвучивает юлий их старую мечту, почти прикасаясь губами к ушной раковине. руслан сконфуженно кивает, продолжая слушать сладкий голос, но сердце непроизвольно сжимается. у руслана, на самом деле, есть одна самая заветная мечта: жить со своим парнем спокойной жизнью без всякого дерьма, но, конечно, он большой мальчик, который прекрасно понимает, что такого не будет. он давно перестал верить в то, что мечты сбываются. слишком опрометчиво надеяться на что-то — это удел детишек, к сожалению. а ведь раньше он умел мечтать: в детстве он хотел быть таким же, как все — просто здоровым ребёнком, но всё испортил грёбанный сдохший отец, из-за которого он всё подростковое время прокусывал стаканы, выкрикивал латынь и дёргался при малейших стрессовых ситуациях. об этом напомнил очередной тик, отражаясь на бледном лице, чего юлик не заметил или вида не подал, продолжая дальше вспоминать вслух какие-то приятные моменты из их отношений. онешко считал, что таким макаром он убаюкает и успокоит парня, но с каждым новым словом неуверенность в правильности всего этого только пуще разгоралась в руслане. всё в том же неуверенном мальчике, который хотел быть как все. как, блядь, все. ох, нет, что-то явно пошло по пизде. — я очень люблю тебя, руслан, и боюсь потерять, — ещё тише признаётся юлик, вырывая тушенцова из мыслей. — мы со всем справимся. хотелось бы верить, но верится с трудом. юлик исчезает из объятий так же быстро, как там и появился, забирая всё тепло и уверенность… ведь, блядь, позвонила даша. и тушенцов скоро на стену полезет, потому что от этого имени хочется выблевать все внутренности. он конкретно, категорически заебался. с уходом юлика растворяются все надежды на то, что всё действительно когда-то встанет на свои места. точно не в голове у руслана. точно нет. почему-то не верится, что у этой любви есть шанс на существование. поэтому он решает поставить все точки над «i» и поговорить со шпагиной, какими бы сложными не были последствия. — настя, нам надо серьезно поговорить. я думаю, ты в курсе того, что всё неумолимо летит в пизду и надо что-то делать. мне больно об этом думать, не то что говорить, но послушай: у нас нет грёбанных шансов. просто нет, — тушенцов болезненно вздыхает. — даже если сейчас эти чувства делают нас живыми, станет намного хуже. поверь… — на что ты намекаешь? — дрожащим полушёпотом спрашивает девушка. — мы явно проигрываем судьбе. единственное, что можно сделать — переиграть всё; сделать то, что вообще никто не мог ожидать, — руслан обрывается на полуслове и, дрожа всем телом, становится на одно колено. — настя, у нас нет другого выхода, весь интернет видел наш с юликом поцелуй, ещё и на вас с дашей из-за этого грязь льётся; даже при большом желании что-то доказать, ничего не получится. если мы конечно не перевернём игру в нашу пользу… насть, ты выйдешь за меня? — он протягивает свои руки к ней, беря её ладони в свои. такие же холодные, как и всегда. шпагина хлопает ресницами, нервно вдыхая воздух. и это вовсе не от счастья. — я понимаю, что не при таких обстоятельствах ты ждала подобного от меня, да и вообще не думаю, что ты этого ждала, зная моё отношение к институту семьи и прочему… но насть, я прошу тебя, хорошенько подумай, прежде чем дать ответ. я не знаю, кому из нас сейчас тяжелее и сложнее, поэтому… — выдыхает тушенцов, осторожно сжимая её ладошку своей. — я даю тебе время на ответ, — едва слышно и сбивчиво тараторит он, принимая вертикальное положение, и направляется на балкон. правильно ли он поступил? тяжело осознать, что ты выбрал пойти даже против своих чувств. насте будет больно, потому что она такой же человек, что любит всем сердцем. но выхода нет. тушенцов вышел с каре против стрит-флеша, так как его поступок действительно не был безрассудным, но они все явно останутся в проигрыше. он никогда не умел блефовать; судьба раскусила его ход. — я согласна, — слышится тихое позади. девушка шмыгает носом, стеклянными глазами смотря в черноту улицы. «у меня с детства никтофобия» — она горько усмехается собственным словам, ведь сейчас её абсолютно не страшит темнота. её страшат люди и их выборы. — только есть одно условие, — девушка чувствует, как руслан вполоборота смотрит на неё, произнося «выкладывай». — последняя ночь с ними наедине, — тушенцов кивает, кашлянув: — я понимаю, что ты любишь её, но мы живём не в сказке. мы напрямую связаны с людьми и их мнением о нас, — шпагина кивает, упираясь бёдрами в бортик балкона. — мы не хозяева собственной жизни; от рождения до смерти мы связаны с другими прошлым и настоящим, — девушка опускает взгляд, но вдруг слышит хриплое продолжение своей речи: — и каждый наш проступок, как и каждое доброе дело, рождает наше будущее, — заканчивает руслан, улыбаясь шпагиной в свете тусклой луны. — «облачный атлас», вачовски. у нас всегда был одинаковый вкус на фильмы, — он хмыкает, туша сигарету о стеклянную поверхность пепельницы. и в один момент кажется, будто вся неловкость и недосказанность между ними пропадает. вот так просто. чувства — это переломанные кости, что никак не срастутся. они ноют где-то под сердцем, доставляя пульсирующую боль и разочарование в травматологе, явно неправильно наложившем гипс. время, которое калечит — гипс; обстоятельства и недосказанности — тренировки по баскетболу на следующий день после травмы. настя тихо обнимает себя трясущимися руками, пока тушенцов наблюдает за ней с таким же ощущением неполноценности. это копилось в них годами. капля за каплей в бесконечном океане, но… что есть океан без множества капель? странно-странно, непонятно и ужасно запутанно. тушенцову осточертело. баста.

***

минуты, пока тушенцов стоит у двери, кажутся вечными. юлик встречает его с такой счастливой улыбкой, что хочется сбежать и не делать ему больно. — привет, — тихо произносит руслан, неловко улыбаясь. — прости, что пропал, — юлий целует парня в лоб, принимает его куртку и вешает в шкаф, сразу приглашая на кухню. — как дела? — спрашивает юлик, всё-таки замечая подавленное состояние шатена. — что-то случилось? младший пару мучительных секунд молчит, а после жмурится и тихо произносит: — я женюсь, — и ему всё-таки хватает смелости взглянуть на искренне недоумённого юлия. — ты шутишь? — онешко хмурит брови, заставляя прикусить губу и отрицательно покачать головой, и мышцы старшего под футболкой моментально напрягаются. — послезавтра свадьба, — он даже не слышит судорожный и болезненный выдох юлика, ведь кровь, безустанно пульсирующая в висках, не позволяет сосредоточиться на чём-нибудь другом. — а после мы переезжаем в одессу, чтобы начать всё с чистого листа… тушенцов на свой страх и риск поднимает взгляд на юлия, но тот не смотрит укоризненно, нет, он смотрит… пусто. радужка будто стала на пару оттенков темнее, погружая в свою смолёную глубину. юлик сглатывает спустя минуту слишком громко, сдерживая всю злость в себе. он весь напряжён настолько, что кажется, что прикоснуться к нему сейчас сможет только самоубийца. что ж… — я очень рад, что мы были вместе такое долгое время, — начинает хелл, осторожно беря парня за руку. — но безграничному счастью всегда приходит конец. — и что? вот так просто выкинешь меня из своей жизни? — юлик нервно усмехается, пытаясь выровнять дыхание. не получается. — ты серьезно готов всё это разрушить? юлик вновь делает паузу, а после поддаётся порыву и, хватая тушенцова за плечи, что есть мочи трясёт: — ответь хоть на один, блядь, вопрос, — и руслану кажется, что он сейчас задохнётся, потому что в глазах юлика злость сменилась болью, и это даёт под дых. «я сделал ему больно». и всё. юлик отпускает его плечи, немного успокаиваясь и облокачиваясь бёдрами об обеденный стол. рука зарывается в густых волосах, слегка оттягивая их в попытке остудить мысли. а руслан вдруг утыкается лицом в грудь парня, крепко-крепко обнимая. онешко тускло улыбается в его затылок, чувствуя дрожь тушенцова и пытаясь успокоить поглаживаниями по худой спине. — прости меня. я люблю тебя, — шепчет тушенцов, слыша, как стучит сердце в сильной груди онешко и как трескается его собственное. — у нас осталась последняя ночь, юлик. юлий молча кладёт подбородок на затылок парня, прижимая его к себе крепче, и слегка покачиваясь из стороны в сторону.

— я очень люблю тебя, руслан, и боюсь потерять, — ещё тише признаётся юлик, вырывая тушенцова из мыслей. — мы со всем справимся.

— но мы же можем общаться, правда? — с надеждой шепчет онешко, понимая, что отпустить этого милого мальчика до конца он не сможет. на это руслан лишь бодает его головой в ключицу, давая понять, что нет. им нужно отвыкать друг от друга, что равносильно быстрому прекращению употребления тяжёлых наркотиков. — блядь, — юлик целует его в мягкие волосы, чувствуя себя просто отвратительно. у них есть последняя возможность побыть друг с другом. — прости, — шепчет тушенцов, которого теперь уже пробивает на слёзы. юлик чувствует, что даже он сам — такой морально устойчивый человек — уже на грани. — прости меня, прости, — горькое рыдание вырывается вместе с хрипом. юлик вновь пытается его укачать, дабы немного успокоить, но даже у него сейчас трясутся руки. они не виделись всего лишь неделю, но слишком многое изменилось. и онешко вдруг понимает, что руслан, похоже, носил эту боль в себе уже давно. жутко. — послушай, прекрати. если вы с настей приняли подобное решение и ничего не изменить, никак повлиять ни я, ни ты, ни она, ни даша на это не сможем, потому что мы все дошли до края и… тогда, может, мы просто расслабимся и проведём последнюю ночь вместе, чтобы не было никаких стрессов, тем более твой тик обострится. и… почему бы нам сейчас с тобой не окунуться в прошлое, когда всё было хорошо и когда у нас ещё было время побыть вместе, когда не оставалось буквально пару часов до того, как мы больше не сможем… — он замолк, будто и не тараторил сейчас этот несвязный бред. — блядь, руслан… — заметив, что он сделал ещё хуже, онешко шепнул ему: — пожалуйста, пойдём в спальню, и ты попытаешься успокоиться, ладно? руслан сконфуженно кивает, понимая, что у них действительно осталась совсем крупица того, сколько они планировали провести вместе. он всхлипывает и чувствует, как его берут за руку, уводя за собой. гремят дверцы шкафа и юлик, снимая на ходу выцветшие треники, подаёт тушенцову свою растянутую футболку, в которой он, переодевшись, просто тонет. ткань прикрывает даже аккуратные ягодицы, оставляя созерцать только краешек боксёров. такой руслан самый красивый и домашний, что заставляет улыбнуться. мой. люблю. юлик, расстелив кровать, зовёт его к себе, мягко хлопая ладонью по ткани. тушенцов лишь хлюпает носом и чешет довольно свежую татуировку, прижимаясь к юликовому горячему боку и укладывая свою тяжёлую голову к парню на грудь. вслушиваясь в чужое сердцебиение, руслана наконец посещает умиротворение. он вдыхает прохладный воздух, который неожиданно обжигает лёгкие. онешко аккуратно гладит пальцами чужие рёбра, открывая галерею на телефоне. перед глазами тушенцова мелькают года, когда онешко листает фотографии наверх. взгляд цепляется за разные моменты из их жизни, пока юлик не оповещает о том, что он долистал до даты их знакомства. неловкая улыбка, потрёпанная кепка, русланова любимая ухмылка на его молодом лице и шапка, нелепо спадающая набок. фото, снятое на четвёрку в день их знакомства при совершенно странных обстоятельствах. у тушенцова перехватывает дыхание, как и у юлика, когда они вдруг осознают, что, возможно, и не начали бы общаться, если бы в тот день руслан из-за плохого настроения остался дома, а юлик не пришёл бы по причине сгоревшего завтрака. — пизде-ец, — тянет старший. — май пятнадцатого года, русь, — и тушенцов немного улыбается, вспоминая всю неловкость их первой встречи. — «я буду звать тебя юлей, сладкий мальчик», — смеётся юлик, вспоминая первую фразу руслана после рукопожатия. — сладкий мальчик, бля, — онешко мажет ладонью по чужому бедру, усмехаясь. — дальше, юль, — бурчит с насмешкой младший, притираясь щекой к тёплой груди. кажется, что всё хорошо, потому что его онешко рядом; его нежный и милый мужчина. — о, вот это уже интересно, — улыбается юлик, натыкаясь на древнее селфи со смазанными лицами. — это мы бухали впервые вместе, — он гладит тушенцова противоположной рукой по плечу, усмехаясь: — твои подкаты я никогда не забуду, — юлик прыскает от смеха, замечая на себе взгляд а-ля «ты охуел?», но тушенцов будто вторит его мыслям: — ты охуел? юлик мотает головой из стороны в сторону, показывая немного другие фотографии. руслан морщится. — эй! — он выхватывает телефон у онешко в попытке удалить позор. — руслан, ты стесняешься, — скорее утвердительно улыбается юлик, наконец отобрав смартфон из красивых изящных рук. — а нехуй было меня лапать в тот день, — ворчит младший шуточно, тыкая юлия пальцами в бок. — я намёки не понима… а-ахах-а-а… — тушенцов, не успев договорить, заверещал и засмеялся, пока юлик с нажимом щекотал его рёбра. — стой, стой! и юлий остановился, тяжело дыша, повернув голову к лицу шатена и приоткрыв губы, легко улыбаясь. руслан гипнотизирует его взглядом, с такой же тяжестью вдыхая воздух, и вдруг тянется ближе, аккуратно прикасаясь к губам. онешко гладит парня по щеке, нежно лаская его губы и язык. ладонь тушенцова неосознанно закапывается в чужие волосы, после чего он резко соскальзывает ниже и укладывает голову юлику на грудь, утыкаясь в футболку лицом. и глубоко вздыхает, сжимая зубы. — малыш… — юлик с сожалением находит его руку и переплетает их пальцы между собой, сжимая ладонь в своей. — расскажи мне всё, пожалуйста, — руслана передёргивает, а сердце сжимается с особой силой. — я не буду пытаться тебя переубедить, я просто хочу успокоить, — и тушенцов опять чувствует, как его накрывает с головой. он посмел сделать больно такому прекрасному, доброму, отзывчивому и заботливому мужчине. его мужчине, который так самоотверженно сейчас пытается забрать хоть грамм боли тушенцова, чтобы младшему стало легче. — ты уверен, что хочешь слушать то, что больше напоминает пиздострадания не определившегося подростка? — руслан просто не понимает: по какой причине проведение так сжалилось над ним, подослав юлика? — абсолютно, — он крепче сжимает руку парня, приготавливаясь к долгому монологу. — и помни, что я никогда не осужу тебя, что бы ты не навыдумывал, — тушенцов кивает и набирает больше воздуха в лёгкие. — я даже не знаю с чего начать, — он грустно усмехается, изучая замок из их рук. — знаешь, так много мыслей в голове; о тебе в том числе. я… ты очень хороший, юлик, честно, и я так люблю тебя. и только моя вина есть в том, что сейчас мы все на грани нервного срыва, но… я просто один большой сгусток неуверенности. я так злился на себя за то, что посмел усомниться в том, что твои намерения серьёзны. прости меня за это, но я действительно тебя не заслуживаю, — онешко вздохнул, но перебивать не стал. — и я, наверное, сомневался в первую очередь не в тебе, а в себе и том, что заслужил счастливой жизни с тобой. я сделал так много дерьма, юлик, что я… — он замолчал. — мы с настей переезжаем, потому что я понимаю, что если мы с тобой будем продолжать видеться, то я сорвусь. и я никогда тебя не забуду, — он еле выговаривает последние слова, срываясь на хрип. — я так хочу, чтобы эта ночь длилась дольше, потому что мне будет очень сильно не хватать тебя, юль, ведь я люблю тебя больше жизни, — уже совсем тихо произносит парень, замечая, что у старшего дрожат руки. странная реакция заставляет приподняться на локтях и заглянуть в пустые глаза. — юлик? — я тоже люблю тебя, — непонятный рык вырывается из груди, и юлий отчаянно искажает губы в улыбке. — я так хотел бы провести с тобой всю свою жизнь, но безумно благодарен хотя бы за те годы, что мы были вместе, и… — он заикается, утопая у руслана в радужке, захлёбываясь в этой влажной нирване. — я не могу представить свою жизнь без тебя, но… нужно отпускать, правда? руслану хочется сказать красноречивое «нет» и послать всех нахуй парочку раз, но он лишь отвечает тихим: — да, правильно, — он криво улыбается в ответ, складывая губы в дрожащую полоску. — но так чертовски больно. онешко кивает, абсолютно соглашаясь, и второй рукой прикасается к руслановой щеке, мягко поглаживая. тушенцов ластится, прикрывая глаза и утыкаясь носом в изгиб большого пальца и вдыхая запах юлика, а после осторожно приоткрывает рот и целует, в самом нежном жесте прикасаясь губами к коже, заставляя старшего хихикнуть, на что тушенцов отвечает печальным взглядом. — русь, — юлик медлит, потому что не знает слов, которые бы подошли в их ситуации. — послушай… — но тут же оказывается перебит дрожащим: — обними меня… пожалуйста, — добавляет парень следом и чувствует, как его притягивают к своей груди, крепко-крепко прижимая к себе. — мне будет тебя не хватать, — голос опять срывается, и юлий улавливает нервное искажение чужого лица в свою грудь. — ты просто не представляешь насколько… — представляю, — горько произносит юлий, гладя младшего по волосам. — нас слишком многое связывает, руслан. мы там, где мы есть, частично благодаря друг другу и… я очень рад, что разделял с тобой всё это, — он замолкает, после добавляя с добродушной ухмылкой: — без тебя было бы очень скучно и плохо. и руслана наконец-то отпускает. все страхи и сомнения отходят на второй план, оставляя только любовь к человеку напротив. тушенцова захлёстывает нежностью, поэтому он тянется к лицу онешко, вновь оставляя на линии челюсти жаркий, но такой невинный поцелуй.

***

делая последний скачок, тушенцов оседает у онешко на бёдрах, отвечая на полурык парня собственным тихим стоном и ощущая сильно сжавшиеся пальцы на своих ягодицах. упираясь ладонями старшему в грудь, он позволяет юлику вновь полюбоваться на свои шелковистые тёмные взъерошенные волосы; на приоткрытые губы, блестящие от слюны; на открытую шею и призывно-соблазнительные ключицы; на всё ещё возбуждённые бусины сосков, торчащие острыми вершинками. «самый красивый» — проносится у парня в голове, и он тянет младшего вниз, затягивая в усталый и неровный поцелуй. сбитое к чёрту дыхание опаляет губы, и тушенцов падает на простынь рядом с юлием, облизывая зацелованные губы. через пару минут парни успокаиваются, с нежностью поглаживая друга друга ладонями по спине и груди. одни карие глаза смотрят в другие, купаясь в шоколадной нирване. они пристально смотрят друг на друга, почти не дыша. руслан тянется рукой выше и проводит пальцами по чужой щеке, оглаживая чуть щетинистую кожу около скулы. юлий смотрит долго и глубоко, почти не моргая и беззвучно неровно вздыхая. вдруг предательская слезинка скатывается по переносице на подушку, под силой притяжения с характерным тихим звуком ударяясь о ткань, и руслан невольно ахает: — юлик? младший подвигается ближе, а онешко прижимается к его груди, устраивая свою макушку рядом с правой ключицей. он ласкается щекой о гладкую кожу, вдыхая любимый запах мандаринового геля для душа, смешанного со своим собственным одеколоном. боль режет, убивая хрупкую душу и комкая пластилиновые рёбра, обрушивая всю свою мощь на сердце. юлику просто очень больно сейчас. — эти отношения были обречены на несчастливый конец с самого начала? — спрашивает старший, наблюдая за мелькающим огоньком роутера в другой части комнаты. — я не знаю, — честно отвечает тушенцов, закапываясь пальцами в чуть кудрявые волосы у шатена на затылке, но его несчастный взгляд случайно падает на электронные часы, горящие зелёными цифрами в темноте: четыре часа двадцать три минуты утра. он прикусывает нижнюю губу, игнорируя внутренний скулёж и обнимая юлика крепче. — рассвет, — сипит он, целуя старшего в макушку и наблюдая за лучиком солнца, который пробирается сквозь плотные шторы. юлий вцепляется в бок руслана пальцами, не давая пошевелиться. «не отпускай!» — гласит мутная надпись перед глазами, и он любовно касается губами солнечного сплетения парня. а потом тушенцов чувствует, как мелкие поцелуи прекращают порхать по его груди, и пальцы на рёбрах начинают держать не столь остервенело. онешко, совсем утомлённый эмоциями, уснул, наслаждаясь родным теплом под боком. младший же наблюдал за тем, как юлий размеренно дышит. он, руслан, был спокоен, хоть и понимал, что вот-вот всему этому наступит конец, а после, полюбовавшись спящим ещё немного, уснул и сам. утро нельзя назвать добрым, но они очень стараются, тихо произнося эту фразу и пытаясь выглядеть убедительными. один целует второго в лоб, натягивая на себя лишь его футболку: тушенцов уходит готовить завтрак, пытаясь не думать о том, что это всё происходит в последний раз, а юлик тяжело вздыхает, тоже вставая и немного заправляя сбившуюся за ночь простынь. онешко целует в макушку стоящего у плиты руслана, проходя мимо, и кладёт чайный пакетик в кружку, нажимая на кнопку включения чайника. — подай сахар, пожалуйста, — говорит онешко, поворачивая голову в сторону младшего. до боли похожая ситуация всплывает в сознании у обоих, когда из дрогнувшей руки падает сахарница и разбивается. они смотрят сначала на осколки, а потом друг на друга, одновременно садясь на корточки и беря в руки рулон бумажных полотенец, чтобы собрать стёкла, в ту же секунду проигрывая в своей голове чёткие воспоминания. переезд в питер. ситуация была абсолютно такой же, только разбили они кружку кофе… а потом сломали ножки у стола, с остервенением стягивая с друг друга одежду. — руслан? — а? — отзывается парень, поднимая глаза на юлика. — ты порезался, — выдыхает он, отрывая по перфорации ещё одно полотенце и оборачивая вокруг царапины на указательном пальце шатена. — вставай, сейчас промоем, и я всё сам уберу. руслан виновато закусывает губу, но слушается. шипит, когда перекись пенится вокруг пореза, и улыбается, когда юлик заботливо дует на ранку. мило. а после они едят пригоревшую глазунью и пьют горячий — слава богу! — чай, без энтузиазма смотря в окно и наблюдая за голубями на крыше соседнего дома. — мне… — тушенцов останавливается, потому что даже говорить об этом не хочет. — мне скоро нужно будет ехать, ладно? — ладно? — вздыхает юлик, грустно усмехаясь. — ага. и вновь неловкая тишина, в которой они встают из-за стола; потом ставят посуду в раковину под тихое «я сам потом помою» и направляются в комнату; курят на балконе, вновь вспоминая старое. тушенцов вызывает такси, держа юлика за руку, и дрожащими пальцами блокирует телефон, опуская взгляд вниз и отводя его в сторону, а онешко заключает его в мягкие объятия, прижимая к себе и целуя в висок. — когда-нибудь всё наладится, — шепчет он. — ты обязательно будешь счастлив. и руслану последнее кажется ирреальным. уведомление о том, что такси будет через пять минут, разрывает тишину комнаты, и ему опять хочется кричать от досады, но он молча одевается и забирает все свои вещи, а после чувствует как юлик обнимает его со спины. тушенцов тяжело вздыхает и разворачивается к парню, обхватывая его лицо ладонями и затягивая в последний поцелуй, от которого они долго не могут оторваться. — я никогда тебя не забуду, юль, — шепчет тушенцов, упираясь онешко в лоб собственным. — пора, — юлик кивает, рвано выдыхая, и они идут к выходу. проход из комнаты в коридор кажется точкой невозврата, поэтому переступить порожек оказывается нереально сложной задачей. шаг, и теперь они просто друзья, какими их должны все видеть. потому что их хотели бы такими видеть. — тогда… пока? — слегка вопросительно произносит руслан, надев куртку и обувшись, протягивая онешко ладонь. — пока, — юлик поджимает губы, пожимая чужую руку. вызывая лифт, руслан старается смотреть куда угодно, но только не на юлика, боясь разрыдаться, в отличие от онешко, который прожигает его своим глубоким взглядом. гремят железные двери, и тушенцов всё же поднимает глаза на старшего, выдавливая из себя подобие улыбки, пока по щеке катится одинокая слезинка. и всё. тушенцов трёт глаза рукавом, а юлик продолжает стоять и смотреть на закрывшиеся двери. теперь не твой. руслан садится в машину, с третьего раза открывая дверь. он постепенно успокаивается снаружи, но внутри всё рушится. последнюю несущую стену его души будто сносят, когда в такси на встречной полосе он цепляется за такой же разбитый взгляд каплан. всего секунда, но этого вполне хватает, чтобы почувствовать всю её боль, плещущуюся в глазах. он потерял это в момент, когда их автомобили разминулись в бесконечном потоке петербуржского транспорта, заставляя покрепче сжать руки в кулаки.