you are mine

Солнечный свет тёплыми лучами прорвался к вам в палату, радостно встречая столь давно потерянное из виду лицо, что сейчас выглядело так измучено, что его было практически не узнать: большие тёмные мешки под глазами, серая, чуть ли не синяя кожа, и пустой взгляд, отражающий  в себе предметы вокруг. «Как она дошла до этого, что с ней случилось?», спрашивали незнакомцы у врачей, которым временно приходилось находиться в одной палате с «куклой» [Т.И]. «Мы не можем говорить об этом», словно скорбя отвечали они, «это строго конфинданциально». Несмотря на фразу упомянутую выше, между собой они, естественно, обсуждали события происходившие с пациентки до прибытия к ним, которые были озвучены молодым высоким шатеном, рассказы которого не были правдивы от корки до корки. Жизнь девушки рухнула в одно мгновенье, и даже если её спали, она  уже вряд ли поймёт, что с ней будет дальше. Её сломали как куклу, использовали, как тряпичную игрушку, наскучившую и «приукрашенную» во что-то новое со временем. Отрицание, сожаление, самоуничтожение — ничего из вышеперечисленного не тревожит душу юной девы, кои грёзы были наполнены уже не заботами этого мира, а своим единственным самовозпроизглашенным божеством, чьё имя, оставляющее  во время его произношения привкус железа во рту — было самым ярким и ненавистным воспоминанием в жизни. — Карс, — тихо шептала она в пустоту, на время заполняя её своей подавленной болью, но увы, как и звук, этот порыв быстро растворялся в пространстве, оставляя после себя неприятный холодок и некое чувство умиротворения, ведь, все уже позади… «позади, а позади ли.?»                    

***

" Да, я помню как сейчас: мрачная ночь с унынием встретила меня, опаляя холодным ветром, с частицей пробирающего до костей ужаса, и без этого леденящим прикосновением его, — Карса. Для меня он был никем, — просто выскочка, прыщ, который выскочил прямо перед важным мероприятием, или, того хуже, «проходным боссом» на очередном уровне жизни, победив которого я, как вольная птица — упархну от него навсегда. Посещала ли такая мысль этого урода? Вполне возможно, Карс сжимал мою руку, каждый раз, как я поднимала на него глаза, полные ненависти к нему, от чего тот  заставлял её хрустеть от оказанного давления, а меня чуть ли не плеваться на него токсичным ядом, в простонародье  — слюной. Ему нравилась такая «смелая» игрушка как я, он дышал и леял мной, по-своему, естественно, ведь такому монстру существенно лишь извращеное понятие любви и привязанности к кому-то, существование чувств которых у него —  я отрицаю. —  Ох, — приговаривал с подавленным наслаждением он, вновь выворачивая мне какую-то конечность за «непослушание», — как жаль, что такая прелестная кукла создана из столь хрупкого материала, — он недовольно цокал и ждал, пока я попрошу его вернуть все в нормальное положение. И даже если моя просьба была исполнена, боль от этого не становилась тише, а захватывала мое тело с новой волной, что льстило ему еще больше. Я видела, какой экстаз он получает от моих страданий, моих всхлипываний и прожеванных слез. Он долго ломал меня, хотя, может, это казалось вечностью только мне? Он всегда был рядом, так долго рядом никто не может быть, нет…  а может, и да, — Карс хаживал за мной, его тешило то, что я нуждаюсь в нем, что он покровительствует надо мной, «той самой выскочке с прекрасным хамоном». Всегда рядом со своей «любимой-старой» игрушкой, сломанной им же, с накрученными волосами и мыслями о том «что такой мусор больше никто не полюбит».   Не смотря на всю ту боль, которую Карс мне наносил, он так же хотел думать, что делает мне приятно, начиная чуть ли не истерично обцеловывать мои переломы и раны, грубо, словно впиваясь в них и стараясь залезть внутрь моего тела, примерив его как скафандр и насладиться в полной мере моей сущностью. Отвратительно. Омерзительно. Ужасно. Карс вкладывал в свои «зализывания» страсть, но я в них видела только боль» Эмоции, наконец, рекой хлынули из ваших глаз, омывая ваши затуманенные страданиями очи. Ведь, все в прошлом, правда? Да, все уже в прошлом: ты лежишь в больнице, да, раненная, да, ты не можешь ходить и еле разборчиво говоришь, но ты жива и ты не поддалась ему, — ты победила. И эта мысль, может, со временем, но сможет уложится у тебя в голове, воспринимая тот ужас, что происходил с тобой борьбой, а никаким не унижением. Ты сильная, и ты знаешь это, но сейчас ты сломлена, но дорогая, уверяю, настанет день, и тогда ты покажешь всем насколько прекрасны твои крылья.