520

Одним из вечеров, когда удаётся слинять из студии пораньше, пока Чисон и Чан бодаются по поводу гармонии мелодии, Чанбин находит Сынмина и Чонина в гостиной, раскидывающими на полу красные пластиковые карты «хватху». Чонин, несмотря на возраст, любит трот, поэтому Чанбин даже не удивляется, что именно он обучает всю общагу по очереди игре в «гоу, стоп». Чанбина и самого когда-то бабуля учила, но навыки за ненадобностью уже все давно растерялись. ― Хён, хочешь с нами? ― предлагает Чонин, и Чанбин неловко отмазывается, говоря, что устал. ― Да он просто играть не умеет, ― берёт на понт Сынмин, сам того не понимая. Или наоборот ― очень хорошо понимая. Чанбин ведётся как деревенский дурачок на очевидную провокацию, обещая задать жару, «только вот на кухню схожу за перекусом и вернусь». Он берёт из холодильника пару банок газировки и сырные шарики и возвращается под очередной всплеск гомона от выигрыша Сынмина. ― На троих или на двоих? ― спрашивает Чонин, перемешивая карты и собираясь раздавать, пока Чанбин устраивается на полу. ― Давай сначала ты его нагнёшь, а потом я. ― Сынмин стреляет взглядом и самоуверенно улыбается, пока Чонин раздаёт по десять на двоих. ― На желание, само собой. ― Только не плачьте потом, ― с вызовом отвечает Чанбин колкостью на колкость и судорожно пытается вспомнить правила, выгребая из кармана пару монет по сто вон. Желание желанием, а в «гоу стоп» не играют без мелочи, это Чанбин помнит отлично. Чанбин выигрывает первую партию влёгкую, набирая себе побольше крупных карт ― раздача, однако, в его пользу, поэтому он собирает сразу пятёрку старших, «кван», что редкость, и кричит победным кличем. Чонин смеётся, видя, как Чанбин превращается в дурачка-хёна, который вдруг поверил в свои силы, и бросает тихое: ― Зря только поддавался. Чанбин делает вид, что не слышит, прощая ему желание в победном ликовании, лишь говоря: ― Карты только раздай так же хорошо ― и свободен. Всё-таки не Чонин говорил про «нагнём». Пока Чонин раздаёт, квартира заполняется шумом и гамом ― Хёнджин, Феликс и Минхо заваливаются с тренировки скопом, вместе с ними в комнату проникает запах пряной курочки, и Чанбин едва слюни не подбирает ― весь день не ел. Вспоминая про газировку, он видит у Сынмина открытую банку, которую тот свистнул у него под шумок, и возвращает на родину, делая пару глотков. Сынмин усмехается и обещает отомстить за Чонина. Очень страшно, да. Карта у Чанбина совсем не в масть, а проигрывать Сынмину ― да ещё и на глазах у всех, за исключением Чана и Чисона, которые всё ещё в студии, ― совсем не хочется, ибо тот вечно придумает что-нибудь такое каверзное, за что потом стыдно ещё пару недель из комнаты выходить после очередных сторис в приватках. Чанбин пытается выгрызть победу, отбирая у Сынмина возможность собрать «годори», но тот всё равно собирает три «квана», да ещё и три синих ленты, в отличие от Чанбина, у которого даже мелких «касу» не набирается на минимальное количество, за которое дают баллы. Чанбин внутренне сжимается, готовясь получить по полной, но Сынмин с кривой ухмылкой забирает его банку с газировкой и, отпивая, бросает: ― Посуду помоешь за меня. Чанбин скрипит зубами и набычено смотрит на Сынмина, пока все вокруг ржут над тем, что Чанбин опять посудомойка всея группы. Поздним вечером, когда все разбредаются по комнатам после ужина, который принесли Чан с Чисоном, Чанбин остаётся на кухне один. Хёнджин аккуратно спрашивает, помочь ли ему с горой посуды, которой даже плита заставлена, не говоря уж о столе возле мойки, но Чанбин качает головой, зная, что Сынмин не слезет с него, если желание не будет выполнено полностью самим Чанбином. Чанбин надевает перчатки и включает воду, пока шум в квартире постепенно утихает. В голове вдруг мысли складываются в стёбный стишок про каверзного Сынмина, но идея наложить на мелодию быстро перегорает. Мерный звук льющейся воды напрягает, и Чанбин жалеет, что не озаботился наушниками с музыкой ― всё веселее. А потом Чанбин вздрагивает и едва не подпрыгивает на месте, когда уха касается прохладное и твёрдое вместе с тёплыми пальцами. Чанбин оборачивается и видит вгрызающегося в яблоко Сынмина с равнодушием во взгляде, включающего тихо музыку на айподе. Один наушник у него самого, а второй, оказывается, он и всунул Чанбину. Чтоб нескучно было. Чанбин кивает в благодарность и открывает рот, чтобы дал куснуть яблоко, но Сынмин выгибает бровь в удивлении ― мол, ещё чего, может, пару миллионов на счёт? ― и протягивает палец, как зевающему котёнку. Чанбин отбрыкивается молча и фыркает, продолжая намыливать тарелки дальше. ― Это вообще-то несправедливо, что я постоянно мою посуду, ― бурчит Чанбин, когда Сынмин усаживается за стол, подтягивая к себе ногу, чтобы положить подбородок на колено. ― И вообще, ты почему спать не идёшь? Контролируешь? ― Больно надо, ― пожимает плечами Сынмин, раскрывая тетрадку и записывая туда что-то неведомое Чанбину. Скорее всего, снова вокальный дневник, который ведёт прилежный Сынмин, единственный из всей группы. Хруст яблока снова раздаётся по всей кухне, и Чанбин облизывается, представляя сочность фрукта. ― Ты никогда не мухлюешь в том, что касается наказаний, даже с учётом того, как часто проигрываешь. Сынмин прав, но правда глаза колет. Чанбин слишком часто проигрывает в том, где дело касается удачи. ― Помочь не хочешь? ― Нет, спасибо. ― Может, ещё сыграем? Если я выиграю, ты забираешь у меня остатки посуды. ― Хён, если ты проиграешь снова, будешь должен мне ещё одно желание, оно тебе надо? Резонный вопрос. ― Надо, ― с твёрдостью отвечает Чанбин, чувствуя, как спина уже отваливается за день. ― Тащи карты. Сынмин вытаскивает их из спортивных штанов, словно всё это время ждал своего часа, показывая, что всё с собой, и начинает раздавать, пока Чанбин выключает воду и снимает перчатки. Входная дверь тихо, но слышно щёлкает, и Чанбин понимает, что Чан снова уехал в студию и ночевать уже, скорее всего, не вернётся. Чанбин вытирает оставшиеся на руках капли о домашнюю майку и залезает на стул с ногами и, забирая раздачу, обхватывает их руками. В этот раз, судя по картам, может и выйдет победить. На коне аж три старших, и у Чанбина одна на руках, но Сынмин ходит первый, так как выиграл в прошлый раз, и сразу забирает себе две из них, оставляя Чанбину не так уж много. Чанбин бьётся до последнего, но Сынмин отбирает ещё старшую, собирая три, да ещё и мелочи нагребает полные карманы, пока Чанбин тщетно пытается собрать хотя бы какой-то «тан» из ленточек. Всё без толку ― Сынмин отбирает по одной из каждой серии, не давая ему вообще собрать ни одной комбинации. ― С тебя ещё… ― победно ссыпает обратно на стол маленькие пластиковые карточки Сынмин, но договорить не успевает. ― Ещё! ― У Чанбина просыпается азарт на почве проигрышей ― ну хоть одно-то желание он должен выиграть. И Сынмин раздаёт снова, не желая перечить. Они играют ещё несколько партий подряд, Чанбин почти психует, проигрывая раз за разом, а Сынмин только больше раззадоривается, закрывая дверь на кухню, чтобы не мешать спать остальным, несмотря на то, что и из спальни миллениалов доносятся редкие крики Феликса. ― Я снова выиграл, ― ржёт Сынмин, и Чанбин, не веря своим глазам, отбирает у Сынмина его карты, чтобы посчитать очки и сверить со своими. ― Как ты мог побить меня мелочью? Минхо уже спросонья заваливается на кухню, чтобы попить воды, ворча на то, чтобы были потише, и Чанбин сбавляет уровень своего голоса вполовину. ― Просто ты снова не собрал ни одной комбинации, ― парирует Сынмин, добавляя: ― А у меня четыре месяца полностью собраны. И два из них за один ход. Пять желаний уже, хён, остановись лучше сейчас, а то всю следующую неделю будешь за меня делать работу по дому. А потом что-то не сходится. Карт у них по-прежнему поровну, но Сынмин с завидной регулярностью отхватывает «жирные», пока Чанбин довольствуется мелочёвкой. ― Эй, куда?! ― кричит Чанбин, когда Сынмин кроет апрельской мелочью июльского кабана. Сынмин пытается сделать вид, что ошибся, но Чанбин видит его насквозь ― тот жульничает явно не впервые и явно неслучайно. Чанбин наваливается на него и щекочет, пока Сынмин со смехом вопит, не боясь, что Минхо снова придёт и выпишет им люлей. ― Хорошо, хорошо! Всё! ― сдаётся Сынмин, лишь бы прекратить мучения. ― Твои все пять желаний отменяются и посуду домываешь сам! ― Я тогда не мухлевал! ― А я тебе не верю! ― Чанбин выпинывает Сынмина с дивана и победно устраивается на его месте, забирая уполовиненное яблоко со стола. А Сынмин отправляется домывать посуду, не возражая, но Чанбин, доев за него яблоко, встаёт, чтобы помочь убрать чистую посуду в сушилку. ― Я же мухлевал, зачем помогаешь? ― спрашивает с прищуром Сынмин, домывая последнюю тарелку. Остаются только приборы в раковине да сковорода на плите. ― Чтоб ты быстрее закончил и я мог отыграться. Брови Сынмина ползут вверх, а в уставшем взгляде снова загораются искорки. Чанбин пытается не сознаваться себе, что ему нравится такое воодушевление. В конечном итоге, хочется узнать, кто победит по-честному. Посуда быстро заканчивается, и Чанбин тянет его в комнату, чтобы не мешать остальным, забирая с полки шкафа последнюю тёплую банку колы среди прочих. Они включают настольную лампу и усаживаются в полутьме на пол, Сынмин как провинившийся раздаёт карты, и Чанбин следит теперь за каждым его действием. ― Ты будто собираешься меня съесть, ― смеётся Сынмин, поднимая свои карты. ― Расслабься, это же всего лишь игра. ― В которую ты жульничаешь без конца и края, ― надувается Чанбин, делая первый ход. ― Играем до моей победы, так что если ты хочешь спать, советую думать, прежде чем снова включать мошенника. ― А, то есть если я буду поддаваться… ― тянет Сынмин, проверяя. ― Не вздумай! ― снова резко повышает голос Чанбин, после чего осекается и говорит уже тише: ― Я даже готов сам выполнить желание, если выиграю. Сынмин восторженно реагирует, едва не падая на пол, и забирает две ленты с кона. ― Хорошо, тогда свои желания за выигрыши я обменяю на одно твоё и загадаю что-нибудь интересненькое, ― интригующе хихикает Сынмин. ― Ну хоть не домашние дела, и на том спасибо. Чанбин проигрывает снова, несмотря на то, что в этот раз Сынмин играет честно. И ещё три раза. Чанбин сдувается, почти готовый сдаться, но Сынмин подбадривает его и каждый раз, когда он собирает с кона какой-нибудь крупняк, хвалит. Только это, вероятно, всё ещё заставляет его раздавать и раздавать. На четвёртый выпадает, кажется, хорошая карта, и Чанбин выгребает себе всех животных до единого, радуясь каждому как ребёнок. ― Тебе осталось… ― Я знаю, ― обрывает его Чанбин, вытаскивая из колоды мелочь, которой забирает с кона последнюю карту и за это ещё одну у Сынмина. Сынмин хитренько улыбается, и Чанбин понимает, что тот что-то задумал. Что-то, что Чанбину вряд ли понравится. ― Ну давай, жги. ― Чанбин хочет расквитаться со всем этим побыстрее, пока остальные спят, но Сынмин медлит, собирая карты в коробку и вставая с пола. А потом молча берёт и уходит, желая сладких снов. Чанбин недоумевает ещё пару минут, продолжая инстинктивно поглядывать на дверь и ожидать подставы, а потом переодевается в пижамные штаны и ложится, выключая свет. Чана всё равно до утра не будет, поэтому ждать его смысла нет. Ежедневное залипание перед сном в соцсети заканчивается тем, что в комнату проникает полоска света из коридора, после чего кровать Чанбина продавливается рядом с ним, и Сынмин нагло и в то же время всё ещё без единого слова тянет на себя его подушку. Под одеяло он тоже залезает под немое офигевание Чанбина, а потом как ни в чём не бывало выдаёт: ― Так и будешь на меня смотреть? ― У тебя, что, своей кровати нет? Или её Феликс разбомбил? Чанова кровать всё ещё пуста, если что. ― Чанбин чувствует тёплое дыхание Сынмина на своей шее, и это не очень располагает к спокойному сну, если быть честным. ― А ты всё ещё не выполнил моё желание, ― тихо и уже совсем без капли смеха. Такой серьёзный Сынмин завораживает, но слегка пугает. Иногда Чанбин даже не может предугадать траекторию его мыслей, и это хоть и пугающе, но всё ещё интригующе. ― Твоё желание спать сегодня со мной? ― Сынмин качает головой на его вопрос, и его глаза блестят в тусклом свете луны, бьющем в окно. ― Тогда какое? И почему ты в моей постели?.. ― Если я загадываю желание на твой выигрыш, должен ли я загадать то, что хочешь ты? ― едва слышно спрашивает Сынмин и грызёт нижнюю губу. Чанбин тушуется и не понимает, зачем Сынмин продолжает говорить загадками и нервировать его. Как будто лежать ночью и в тишине впритирку друг с другом на тесной полуторке недостаточно неловко. ― А ты знаешь, чего я хочу? ― бубнит Чанбин и не верит. Нет, Сынмин совершенно точно не знает. Не может знать. ― Знаю, потому и спрашиваю. Ну… так что? ― длинные паузы между словами говорят о том, что Сынмин и сам нервничает не меньше, и Чанбин перекручивает в голове сразу с десяток разных вариантов, но понимает, что вряд ли угадает ― душа Сынмина те ещё потёмки. ― Я не буду забирать свои слова назад. ― Хорошо. Но я уверен, что ты снова мухлюешь, потому что… Чанбин не успевает договорить, потому что: ― Поцелуй меня. И воздуха в лёгких словно не остаётся ни грамма. Чанбин забывает, как дышать и понимает, что вспыхивает от этого шёпота весь ― от макушки до пяток. ― Что?.. ― Ты слышал. Это моё желание. Точнее ― твоё. И ты пялишься прямо сейчас на мои губы, поэтому отрицать бесполезно. Чанбин трезвеет от этих слов кажется быстрее, чем трезвеют после глотка пива, и реагирует, наверное, как все бы реагировали в подобной ситуации, когда их заветные и личные желания вытаскивают наружу, ― уходит в отрицание. ― Нет, ты что-то явно перепутал, я не… ― Послушай, ― снова перебивает Сынмин, не давая оправдаться за то, что даже не он сказал. ― У меня был выбор, какое желание загадывать, и если ты думаешь… ― Ладно, заткнись. Желание так желание. Поцелуй так поцелуй, чё бубнить-то, ― бубнит Чанбин наперекор своим же словам и тянется к щеке. В конечном итоге, сколько раз уже приходилось чмокать и ребят, и семью, почему с Сынмином это должно быть неловко. Но Сынмин уворачивается и мычит протестующе, ловя его запястья пальцами. ― Не так. Ты же понял, что я имею в виду, зачем дурака включаешь? Чанбин смотрит на него с недоверием и опаской. Что если это просто очередной троллинг? Тогда откатить назад уже не выйдет, если Чанбин облажается и пойдёт у него на поводу. И вообще… откуда Сынмин узнал об этом? ― Я уже сказал вслух желание, так что забирать слова назад не имеет никакого смысла, хён… ― Сынмин говорит осторожно, словно боится спугнуть, хотя Чанбин и так напуган до усрачки, потому что если это развод, наутро вся общага будет знать о его глобальном проколе. И Сынмин как будто читает его мысли. ― Если бы я хотел, чтобы об этом узнали все, поверь, я бы не выбирал тёмную комнату, в которой не сделать пруфы, и ночь, когда все спят, а мы здесь совершенно одни. ― Тогда зачем тебе это надо? ― всё ещё с подозрением спрашивает Чанбин. ― Считай, жест доброй воли. Ну? Чанбин никогда не думал, что решиться на один поцелуй будет так сложно. Просто потому что не думал, что это может произойти вот так. С хорошим другом, с одногруппником, лёжа на одной постели и по проигранному желанию. Выигранному. А ещё, кажется, искренне и слишком интимно. Потому что Сынмин продолжает смотреть на него своими блестящими чёрными в ночи глазами и слабой надеждой в них и ждать, когда Чанбин наконец решится. Не подталкивая, никуда не спеша и словно боясь, что Чанбин передумает в последний момент. Чанбин наклоняется к его губам медленно, уже предвкушая, как он будет завтра краснеть перед всеми за завтраком, потому что каждый сто процентов узнает, но ему всё равно хочется. Хочется почувствовать вкус этих губ, и это, кажется, единственный шанс, который, к тому же, даёт ему сам Сынмин. И это страшно. Чанбин придвигается очень медленно и неловко, упираясь рукой в плечо Сынмина, сжимая его чуть меньше чем слишком сильно, и не может преодолеть последние пару сантиметров. Когда он чувствует на своей коже тёплое мерное дыхание, в мозгу что-то щёлкает, и Чанбин понимает, что прямо сейчас отступит. ― Я не мо… Но Сынмин не даёт ему отстраниться совсем, хватает одной рукой за горловину майки, а второй за шею и притягивает, чтобы самому подарить поцелуй, выдыхая в губы тихое «дурак». Чанбин даже сообразить не успевает, как Сынмин, гладя его по щеке, чтобы расслабить, обхватывает губами его нижнюю, а потом втягивает её в рот, чтобы дать понять, что на этом он заканчивать не собирается. Рука Сынмина скользит по его плечу вниз и касается полы майки, слегка сдвигая её выше и ложится на бок, а после перемещается на спину. Чанбин поддаётся, чтобы его притянули ближе, и, касаясь плеча Сынмина, всё же приоткрывает рот, впуская горячий и настойчивый язык. Поцелуй отдаёт арбузным бальзамом, и Чанбин не замечает, как теряется в нём не в силах сделать новый вдох. Он уже без стеснения закидывает на бедро Сынмина ногу и чувствует ладонь на своей ягодице, пока сам продолжает целовать. Сынмин прерывает поцелуй первым, заботливо стирая влажный след под нижней губой пальцем, и смотрит так проникновенно на часто и тяжело дышащего Чанбина, что не верится в происходящее. Продолжить хочется безумно, но смущение в эту паузу затапливает с головой так, что хочется накрыться подушкой и задохнуться, пока никто не видит. ― Откуда ты узнал?.. ― Из твоих заметок. Когда ты дал мне пароль от своего облака, они там лежали. Я думал, там песни. Если бы знал, что там личное, то не полез бы, ― оправдывается Сынмин. ― Но тогда и не узнал бы никогда ― ты же скрытный весь из себя и со всеми хороший хён. ― А для тебя дурак, значит, а не хён? ― припоминая недавнее обзывательство, пытается перевести смущающую его тему Чанбин. ― Вроде того? ― смеётся Сынмин, несильно получая в рёбра локтем. ― Эй! Сынмин старается не шуметь, перехватывая руки Чанбина и вновь касаясь его губ своими. Чанбин продолжает полыхать, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и благодарит всех богов, что они в темноте и цвета его красного лица не видно. ― Мелкая пакость, а! Всё, вали к себе в комнату спать, раз получил своё. ― Чанбин хочет избавиться от продолжающего его смущать Сынмина в надежде спокойно подумать над произошедшим и переварить за ночь, но не тут-то было. ― Можно я никуда не пойду? ― тянет Сынмин, обнимая Чанбина за пояс. ― Это что за наглость? Ты желание получил? Получил. Сказал одно ― значит, одно. Снова мухлюешь? Сынмин думает пару секунд, хмурясь, и уверенно кивает. ― Жулик, не воруй, ― бурчит Чанбин, но уже просто из вредности. ― Будешь пинаться ночью ― точно пойдёшь к себе. ― Чанбин отворачивается от него, чтобы Сынмин удобно обнял его на узкой кровати, накрываясь полностью одеялом. ― Хён, ты такой смешной, когда строишь из себя главного. ― А ну цыц! ― Бини, ― шепчет Сынмин, когда Чанбин закрывает глаза. ― М? ― Если ты сам не будешь целовать меня… ― Буду, ― не хочет слышать продолжение Чанбин. ― Спи. ― Спокойной ночи, ― целуя в шею, шепчет Сынмин и прижимает его к себе крепче, переплетая свои пальцы с его. И Чанбину кажется, честная игра не стоила бы свеч.