Бабочка под стеклом

— Клод… Мой глас, выронивший имя нашего бесстудного свидетеля, прозвучал удивительно беззащитно и конфузливо. Я крепче прижала к себе Алоиса, словно Он в силах уберечь меня от демона, который не уводил от нас хищный взор. В смоляном янтаре глаз появились рдяные всполохи, поселившие в моей душе более глубокую настороженность. Я никогда не видела Фаустуса таким, в нём словно пробудилась иная сущность, по-настоящему дьявольская. — О, Клод! — в отличие от меня Алоис излучил радость от появления дворецкого. — Ты как всегда великолепен: выиграл для нас столько времени своим танцем! Хотел бы я станцевать с тобой, но я был очень нужен Аи, — Он снова прижался ко мне, обняв с таким упоением, что я на миг забыла, что мы находимся в логове ворогов. — Хоть разорвись для вас, жаждущих моего внимания. Алоис был до инфантильного счастлив от своих рассуждений по поводу нашей с Клодом любви к Нему. Погрузившись в свой эскапизм, сотканный из всеобщего обожания, Он не видел, как глаза демона презрительно охладели, обратившись в авроровый криолит. Истина была открыта только для моих глаз, которым он совершенно не стыдился обличать свою мерзкую натуру. «Алоис не захочет слушать меня. Я опоздала», — испуганно подумала я. Более того, Клод скоропалительно вернул свой взгляд на меня, и демонические очи снова вспыхнули диковинным пламенем. Я гипнотически отвечала взаимностью на его взор, точно бросающий мне вызов. Чтобы я доверчиво подошла ближе, а его возбуждённо разрастающееся пламя заживо поглотило меня. Не выдержав его напор, я отвернулась, слегка надавив от напряжения ногтями на спину Алоиса. — Маркиза Мидлфорд была обеспокоена Вашим долгим отсутствием, поэтому, как Ваш дворецкий, я вызвался сам найти Вас, — наконец-то взяв себя в руки, произнёс Фаустус. Я всё ещё чувствовала на себе его прожигающий взгляд. — И ты нашёл! — задорно пролепетал Алоис. Он был до странно беззаботным от того, что мы собрались здесь все вместе. Но могла ли я винить Его в попытке абстрагироваться от будущих трагедий, чтобы не сойти с ума? — Теперь у нас совсем не осталось времени? — Клод отрицательно покачал головой. — Чёртовы плебеи в масках аристократов! — Алоис мгновенно сменил милость на гнев. Когда-то меня низвергали в пучину ужаса Его смены настроения. Но отныне я ощущала, что смогла приручить Его внутреннего ликана, который мог контролировать со мной превращения, а не слепо следовать зову тираничной луны. Капля ласки заставит вздыбленную шерсть разгладится, а рычащую пасть — любовно заурчать. Мои персты охотно вплелись в шёлк Его волос, призывая успокоиться. Алоис, точно податливая глина в руках мастера, принял расслабленную форму. Но никто из нас не мог подчинить себе загадочного Фаустуса. Он был криптидом, чья судьба заключалась либо в вечном одиноком скитании от людей, либо в полном уничтожении нашей цивилизации. Он взирал на нашу нежность со скепсисом, словно для него это было дешёвым феатром с никудышными актёрами, который он мечтал поскорее прикрыть тяжёлым занавесом, что снесёт нам головы сияющей гильотиной. — Аи, нам нужно снова разделиться, — тон Алоиса был трагическим, объятия стали туже. — Но в нашу следующую встречу я верну тебя в наше с тобой поместье. Слово «наше» имеет привкус нежной пряности, сбывшейся химеры и млечного пути, по которому мы сможем идти, держась за руки. Но мой искус был слишком богатым, чтобы я позволила себе закрыть глаза и отдаться ванилевым фантазиям. Я стала монолитным оплотом рационализма, поэтому не смела думать о светлом настоящем и уж тем более о будущем, над которым всегда густой и вязкий туман. Я моргнула, с сожалением отпуская Его слова и мечты. — Не торопись, Алоис. Я должна ещё побыть несколько месяцев у Сиэля, у меня здесь свои цели. — Свои цели? — глухо повторил Алоис, отстранившись от меня, словно его оттолкнула незримая сила. Цвет Его глас обрёл градиент циана и вайдовой мрачности. — А может, тебе понравилось служить этому маленькому псу? Я понимала, что Алоис невольно провоцирует меня. Я относилась с трепетом к Нему, но признавала, что у Него капризная натура, подзуживающая на конфликты. Это была болезненная зависимость, на которую я реагировала оправданиями, усугубляющими спор. Теперь, изнурённая и замечающая больше деталей, я могла остановить себя от ошибки. — Прекрати смотреть на всё со своей точки зрения и хоть раз послушай мою. Я думаю о нашей общей безопасности, которая зависит от Фантомхайва, и даже если ты попытаешься остановить меня своими капризами, я не отступлю. Я пережила столько испытаний и боли… но я до сих пор на твоей стороне, Джим, — я строго подчеркнула Его настоящее имя. Алоис невольно затих, посмотрев на меня осознанным взглядом. Я увидела в Его зеницах проблеск вины и рефлексии; Он начал наконец-то понимать, что я больше не игрушка в Его руках, что мне дан карт-бланш, и я не собираюсь поощрять Его вычуры. Я всё-таки стала другой, и перед Ним стоял выбор: принять меня или отвергнуть без возможности вернуть. — Аи, ты любишь меня? — спрашивает Он негромко, будто бы уголком рта. Его голос звучал беспомощнее обычного, когда речь заходила о чувстве, о котором Он грезил всю свою жизнь, испещрённую ненавистью, грязью и насилием. Этот вопрос был естественным для меня, потому что я видела, как Алоис колебался, пытаясь найти во мне прежнюю покорную личность. Мною прошлой было легко манипулировать, а моя нынешняя личность ухватилась за эгиду, и Ему было непривычно потерять контроль надо мной. Он думал, что вместе с моим характером изменились и мои чувства, поэтому так яростно не хотел принимать моё новое Я. И сейчас он протягивал мне этот вопрос, как матери протягивают смертельно больных младенцев — с иррациональной надеждой на чудо. Но что могла сказать о себе я сама? Я сломала привычную хлипкую скорлупу своего мира, обрела оперение и попробовала смак свободы, который пришёлся мне по душе. Я не желала возвращаться в клетку, даже если она будет сделана из адамантовой стали. Я хотела научиться любить вне кабалы, чтобы убедиться в подлинности уз, а не считать, что мне навязали романтическую привязанность страх и безнадёжность. Я трезво понимала, что отношусь с трепетом к Алоису, несмотря ни на что, и ощущаю в глубине Его души свет, пленённый мраком. Но любила ли я Его теперь, вытеснив ради своего блага обременяющие сердечные муки? Секреция лжи уже плотно вплеталась в мою суть, перетягивала жгутами моё сознание и пыталась ужалить алое сердце, окрасив его аспидным ядом. Но я хотела быть честной с Ним. Хотела сохранить память о том, какого быть с кем-то откровенной, даже если это может ранить. Я знала, чем может обернуться ложь, и была готова запутаться в своих будущих личностях до встречи с Ним. Сейчас я вспомнила гордость собой и иную свободу, когда могла, не стесняясь, говорить о своих чувствах. Я снова испугалась потерять возможность говорить правду. В моей нынешней жизни, которую я собиралась посвятить дворцовым интригам, способность говорить правду казалась талантом. — Я упорно травила в себе чувства, чтобы выжить, потому что они были моей слабостью. А после твоего очередного отказа от меня… это казалось самым правильным решением. Я хотела жить только для себя, — сказала пепельно я, роняя седые снежинки слов на сердце замеревшего Алоиса, постыдно опустившего белёсую макушку. — Но ты снова внезапно появился в моей жизни, поменяв своё мнение обо мне. Окунул сначала в гнев и ревность, а затем обратно в трепет. Я давно не варилась в котле таких многообразных эмоций. Но мною всё ещё руководит страх по поводу того, что ты оставишь меня или я обрету слабости, которые испортят мою битву, лишив безопасности нас обоих. Ты всё ещё дорог мне, но я не могу с уверенностью рассуждать о любви после оставленных шрамов. Я была уверена, что Алоис будет сломлен из-за моих слов и снова задумается об исчезновении. Мне было бы выгодно соврать, я прекрасно знала, как можно манипулировать Им, но не смогла и не захотела. Пусть хоть кому-то в этом бренном мире будет подарена моя честность. Другие могут посягнуться на моё тело, на мою честь, на мои мечты, но я не позволю им добраться до сердца и головы. Вопреки всему, Алоис шагнул ко мне дождливым шелестом и дотронулся пальцами до моего шрама на груди. Я зажмурилась, когда меня ослепила вспышка постылых воспоминаний. Он бережно и задумчиво поглаживал его, словно был в силах исправить эту уродливую отметину, напоминающую о несправедливости Вселенной. Ненавистный след не испарялся, но, доверчиво смыкая веки, я чувствовала, будто воспоминания о нём истончаются, а под мягкими подушечками перстов вырисовывается бархатная кожа, как у любой ухоженной дамы. Обычное плацебо, но невероятно елейное на вкус. — Все, кто не любит меня, должны исчезнуть… — говорит Он надломленно, балансируя на грани тихих слёз и громкой истерики. Я чувствую перманентную боль, но не могу обмануть саму себя. — Но я не хочу терять тебя, Аи. Я хочу вернуть твою любовь, — Он поднимает на меня голубые глаза, полные слёз, и они обращаются в ярчайшую зелень от саднящей влаги. Что-то во мне тоже надламывается с шумным хрустом, и я, плотно сжимая губы, чтобы перекрыть душевную боль, прижимаю Алоиса к себе. Я даю своё немое согласие на то, чтобы Он не сдавался. Даю надежду, щемящую нежность и обоюдную боль, с которой нам предстоит справиться вместе, иначе мы сгорим, так и не увидев следующий рассвет. Я хочу дать Ему шанс разрушить мои барьеры из страхов и сомнений. Клод неодобрительно хмурится, наблюдая за нами, и я чувствую, как напряжение растёт, делая бальзам ласки бесполезным, даже тягостным. Я рефлекторно отстраняюсь от Алоиса, когда это ощущение начинает сжимать со всех сторон. Если я не могу сосредоточиться на нежности, то сейчас самое время попытаться поговорить о других не менее важных вещах. — Как ты познакомился с Элизабет? — Ханна следила за ней, а я подстроил встречу на улице. Было удивительно легко подружиться с этой девчонкой. Особенно после того, как я сказал, что дружен с Сиэлем, — чванливо заявил Алоис, довольный своим достижением. — Ты молодец, нам пригодятся связи с союзниками врага. — Связи? — Алоис недоумённо поднял брови. — Я был бы не против убить её самым изощрённым способом на глазах у расстроенного Сиэля. Тогда бы он понял мою боль, которую я испытал, когда он забрал то, что принадлежит мне. — Алоис, мы должны мыслить глобально, а не расчленять всех направо и налево. У Сиэля сильный демон, и он может хорошенько навредить нам. Здесь нужна осторожность. — Ты сомневаешься в способностях моего Клода? — с наигранной обидой спросил Он, метнув восторженный взгляд на Фаустуса. Дворецкий оставался флегматичным валуном на нашем пути, но стоило нашим взглядам скреститься, как в нём снова вспыхнул неясный мне идефикс. Во мне было миллион внутренних мурашек от его метаморфоза. «Он — сплошной кладезь сомнений», — промелькнула едкая мысль в моей голове. Я с сожалением взглянула на Алоиса, поняв, что Он не прислушается ко мне. Ещё не готов. Но будет ли когда-нибудь? — Нам нужно рассчитывать и на свои силы тоже, чтобы стало ещё больше шансов, — как можно мягче сказала я, непроизвольно представив себе глорическую ухмылку Фаустуса, которому я не посмела бросить вызов. «Он ведь демон в конце концов. Как можно считать, что он способен на какие-то чувства? Алоис так отчаянно хочет больше любви, что не замечает очевидное равнодушие. Если бы я была в силах дать Ему больше нежности, перестал бы Он так тянуться к Клоду?». Но я не могла дать Ему больше. Только не сейчас. — Ты стала такой рассудительной, — задумчиво промолвил Алоис, переваривая каждое моё слово. Ему был чужд мой нынешний подход к жизни, но я чувствовала, что Он старается уловить его ритм, размышляет, как правильно подстроиться под него, как хотя бы не помешать мне, но оказать необходимую поддержку. Он пытался стать взрослее, для Него это были первые шаги младенца в страшном мире. — Мне следует стать таким же. Ведь ты всё-таки права: если у нас будет больше шансов на победу, то станет больше свободного времени, которое мы проведём вдвоём, пока весь мир будет гнить за нашими спинами. Последние слова овевало воодушевление, с которым Алоис снова заключил меня в свои объятия. Мне должно было стать спокойнее от того, что, кажется, мы пришли наконец-то к компромиссу, но я не позволяла себе акцентировать внимание на эйфории. Всё в этом мире временное, кроме оттисков трагедии. Если я сосредоточусь на безоблачности, я потеряю бдительность в разноцветье выдуманного мира. Лучше я буду вечно бояться, что позволит мне всегда сохранять хладный рассудок. — Мы уже слишком долго отсутствуем, нам нужно вернуться, — неохотно отрекаясь от необходимой нежности, сказала я. — Ты занималась фехтованием? — вдруг спросил Алоис, разглядывая мою забинтованную руку. — Да. Но у меня не очень хорошо получилось. — Вижу, — криво усмехнулся Он. Наклонившись, Алоис подарил лёгкий, бальзамирующий поцелуй моей ране. Я благоговейно вздрогнула. Столько забытой нежности, что я не успевала подбирать на них правильные реакции. Не успевала иногда напоминать себе о том, что дальше, возможно, их перекроют новые увечья. — Остановись на пистолетах, а я займусь мечами. — Откуда ты… — Я не зря сохранил Ханне второй глаз, — беззаботно пожал плечами Алоис. Мне была неприятна жестокость, с которой он говорил об Анафелоуз, но я не стала провоцировать спор, уповая на то, что Он прозреет и на её счёт. Я научилась ждать. — Кроме того, я считаю, что нет ничего лучше, чем лично всадить клинок в сердца наших врагов. Хочу видеть, как они жалко трепыхаются подо мной. Он поднял брошенную мною рапиру, приблизил к своему плутоватому лику и, высунув язык, украшенный золотой пентаграммой, эротично облизнул сверкающую долу. Опасная игра с клинком пробудила во мне тёмную ажитацию. Я снова вспомнила нашу страсть на чужой липкой крови, которая почему-то не вызвала у меня уместное отвращение, и загорелась изнутри ещё больше. Благотворный огонь шептал мне алыми язычками, что я должна попробовать ещё раз. Что мне понравится. Я не хотела сопротивляться его зову, который раскрывал мне прелесть эгоистичного сумрака. — Аи, — Алоис говорил мне почти в губы, приятно обжигая дыханием чувствительную кожу, — меня всё время окружала тьма, от которой я пытался сбежать. Но должен ли я делать это сейчас, если я вижу её в твоих глазах? Я внезапно растерялась, зардевшись, когда Он подметил мои глобальные изменения. В моменты пробуждения я пугалась, когда осознавала, куда меня влекут собственные шальные мысли. Когда меня поймал с поличным близкий человек, который мог разочароваться во мне, я ощутила себя уязвимой, нагой и пропащей. Но я видела в глазах Алоиса одобряющую экзальтированную иризацию, согласную показать мне просторы выбранного пути. Хотелось подать руку и позволить вести меня в самые глубокие уголки бездны, которая перестала казаться враждебной; если надолго всмотреться в её зрачок, можно найти с ней нечто общее. — Я пойду первый, а вы разыграйте спектакль, будто у вас состоялся важный разговор, — подмигнул Он мне, напоследок впившись в мои уста горячим, предсмертным поцелуем, от которого подкосились ноги. — Мы отомстим им всем, Аи: и Сиэлю, и его дворецкому, и той недо-женщине, которая посмела оставить на тебе свой след, — томно пообещал Он мне, и мы вместе расслабленно прикрыли веки, словно читая молитву.

***

Я незаметно подошла к лестнице, наблюдая за тем, как ушедший Алоис с притворным миролюбием ведёт беседу с Элизабет, уверяющую всех, что он крайне милый юноша. «Ты права, Он милый. Но не для вас», — невольная злорадная мысль подняла моё настроение. Элизабет подала мне мудрую мысль, подтолкнув к продолжению борьбы. И она не виновата в том, что данная сеча коснётся и её тоже. Прошлая сентиментальность была лишней в монохромном мире, в котором нужно было чем-то жертвовать. Теперь я была подобна Иудиному древу, некогда славящимся белоснежными соцветиями, под которыми справляли пышные торжества, а ныне мои свидетели будут вынуждены испытывать страх и совершать кровопролития. Часть меня смотрела на широко улыбающуюся девочку с сочувствием, а другая часть, совершенно новая, но заманчивая, хладнокровно рассуждала, как мне лучше убрать её со своего пути. — В одном господин был прав: у нас действительно состоится разговор по душам, — мои размышления прервал бархатистый голос под ухом. Я почти сразу же последовала за Алоисом, чтобы не оставаться наедине с демоном, и за своим созерцанием успела забыть о нём. Но Фаустус, не спеша, настиг меня в самый неожиданный момент. Я не успела подать реакцию, как оказалась прижата к стене; он сделал всё так быстро, что никто снизу не заметил подозрительные движения двух фигур на втором этаже. — К-Клод?! — ошеломлённо воскликнула я, хватая урывками воздух. Он крепче сжал моё запястье. Я затряслась, моя лунно-белая сейчас кожа покрылась мурашками под гнётом животного страха. Фаустус, игнорируя мои жалкие попытки сопротивления, спокойно притянул мою подрагивающую руку к своему лицу. Он обращался со мной, как с крошечным насекомым, и осознание того, что он мог умертвить меня одним движением, будь на то его воля, заставило меня заиндеветь. «И как бы я смогла противостоять демону?!», — устрашающим эхом звучал мой голос, нанизывающий мою уверенность на заточенный хищный блеск глаз Клода. Кровь от пореза давно засохла багровой коркой на пальце, но Фаустус надавил на кожу, словно она была фруктом, из которого брызнула капелька сока. Этого было достаточно для того, чтобы он медленно подчерпнул кончиком языка влагу. Мне было страшно, но я не смела отвести взгляд от его лика, который начал удивительно преображаться: от покоя до одичалого возбуждения, отражающегося мимолётными и яркими вспышками в расширенных зрачках. Его хватка под давлением экзальтации ослабла, от чего я незамедлительно вырвала руку, испуганно прижав её к себе. Завершив дегустацию, сопровождённую огненной феерией в его безумных очах, Клод взглянул на меня: с наитием, исконно человеческой одержимостью, с которой Адам и Ева бесстыже сорвали запретный плод, с любопытством и сытой ухмылкой, свойственной Себастьяну. — Блаженство… Он простонал это, запрокинув голову, и застыл на какое-то время в данной позе, ослабив хватку. Клод словно впал в иномирье, где не существовало ничего, кроме вкуса моей крови. Я испуганно оттолкнула его; он, кажется, не ощутил моё действо, но я всё равно смогла вырваться и теперь медленно отступала назад, не отрывая от него взор затравленного агнеца. — Должен признаться, я был слишком апатичен, чтобы заметить такой обед, — проговорил Фаустус, как под гипнозом. — Я считал, что ты портишь душу господина, которая и без того была отвратительна на вкус. Но, как оказалось, под моим носом всегда находился изысканный экспонат, который мне следовало защищать от Алоиса Транси. Он снял очки, и его смягчённый ими образ стал устрашающим: хитрый, изощрённый лис, с плотоядным блеском померкнувших от помешательства глаз и зловещая ухмылка. Дрожащая, я шагнула ещё раз назад. Тупик. Меня промораживает до самых костей. — Живых в мертвецов, равнодушие в одержимость, служанку в госпожу. Таков дворецкий семьи Транси, — символично проговорил он, и его глаза стали пурпурными, обличая растущий голод.