Весь в красном

      Инк обвел класс безразличным взглядом. Опять эти скучные, противные, тщеславные физиономии одноклассников. Фреш что-то кричит ему. Проще сделать вид, будто ничего не услышал. Наверняка опять начнет болтать про очередную компьютерную игру. Пф! Словно ему интересна подобная чепуха! Бывают же люди надоедливыми. Всего разок обменялся с этим идиотом парой слов, а он уже возомнил, будто они друзья. Упаси Боже иметь таких друзей! Впрочем, Блу раздражает даже больше. Бежит к его укромной парте, что удобно расположилась около окна, где не страшны колючие глаза классной руководительницы и других мерзких школьных персонажей. Надо мило улыбнуться. Хотя бы постараться. Голубев дурачок, но ему об этом знать не обязательно. Расплачется еще, ребенок-переросток, а Инк ненавидит чужую слабость, так же, как и свою. Какое счастье, что малявка отошел к Дриму. Королев тоже тот еще фрукт. Златовласка с фальшивой улыбкой. Его вечно хмурый брат-близнец куда приятнее, нежели оптимистичная кукла в, кстати говоря, кукольной одежде (ну кто в здравом уме приходит в школу в кофте-плаще?). Найтмер — темная лошадка. Выглядит, как начинающий преступник с полным отсутствием мозга и логики, что особенно видно на геометрии. Какой дурак не решит задачу на синусы и косинусы всего в два действия? Но, в любом случае, его Солнечный родственничек доводит до белого каления в два раза шустрее. А вот и Хоррор. Чертов любитель пожрать. Только и делает, что уплетает всякую дрянь и пачкает рабочее место. Одно удивляет: как он умудряется не толстеть? Нет, все же ясно. С ним ведь сидит Даст. Он не упустит случая стащить у дружка кусочек ватрушки или пирожка с мясом. Странная парочка. Бесят. Три самые популярные девчонки шушукаются и хихикают около раковины. Чернильного передернуло. Коровы… Кривляются дружно на камеру под тупую музыку, выедающую мозг. А, стоп, у них же нет мозга. Тогда нестрашно. Вот одна из них в упор посмотрела на него и показала белые щучьи зубки. Может, не отвечать стерве? Невежливо как-то… Хотя пусть лучше думает, будто она ему нравится. Инк наградил Наташку своей самой искусной невинной улыбкой. Жестоко? Нет, весело. Вот-вот звонок. Инк вяло вытащил из сумки учебник по русскому и толстую тетрадь, полную рисунков на любой вкус. Упражнения в процентном соотношении равнялись количеству пресной воды в Мировом океане. И все равно русичка его любила. Почему? Наверное потому, что он отлично делал вид, будто работает. И не срывает уроков, в отличии от, например, Эррора… Как говорится, вспомнишь его — вот и оно. В класс под аккомпанемент пискляво- торжественной мелодии впрыгнул Глюков и тут же, не успев плюхнуть рюкзак на пол, принялся кидаться бумажками с Киллером и Аутером. Что за детский сад? В восьмом «В» только один нормальный человек? В подтверждение мыслей Инка, над его черно-белыми пушистыми волосами, предметом зависти многих девчонок, пролетел бумажный самолетик и угодил точно в открытую форточку. Хохот беспощадно сотряс и без того несчастные лысеющие стены, но скоро прервался внезапным появлением учительницы. Школьники любили называть ее между собой Елизаветой Петровной, императрицей всероссийской. Но этим они вовсе не возвеличивали Марию Владиславовну. Просто однажды историк подобрал крайне неудачное изображение: пухлая государыня с прической, ну очень похожей на то, что обожает возводить на своей седеющей голове любительница Шекспира и Мольера. Впрочем, одни лишь волосы объединяли этих двух женщин. Классная восьмого «В» не могла похвастаться милосердием или высоким интеллектом. При чтении она совершала ошибки, которые постыдится сделать пятиклассник. Однако ребят устраивало маленькое количество домашки. Это было единственной причиной пребывания Марии Владиславовны в учебном заведении. Инк давно желал на нее пожаловаться. Вопрос только кому. Родители меньше всего хотят знать проблемы преподавательского состава, к директору идти стремно как-то. С другой стороны, она хорошо относится к нему, зачем испытывать судьбу и менять дурочку на злюку с третьего этажа.       — Открывайте тетради, я посмотрю, как вы выполнили домашнее задание. — проскрипела женщина. Как несмазанная калитка или заржавелые качели. Отличий ноль.       «А нам что-то задавали?» — удивленно зашептались вмиг занервничавшие восьмиклассники. Хотелось крикнуть: «Представляете, да! А вы, как обычно, поймаете заслуженных лебедей, пока меня будут хвалить за номер, оставшийся на листе с прошлого месяца». Но лучше не рисковать здоровьем. У Найтмера кулак тяжелый, если верить словам вечно побитого задиры Фелла. Провоцировать Королёва было бы глупостью. Да и Инк не настолько зловредный. По крайней мере, он сам так считал. Ученики принялись быстро строчить, размазывая гелевые ручки ладонями и прячась за книгами. За несколько лет ничего не изменилось. Русичка скользящей змеей, готовой вонзить ядовитый зуб в очередную неосторожную полевую мышь, подползла к первой парте первого ряда. Она уже наклонилась над полупустой тетрадью Фреша, но тут дверь тихо отворилась. Чернильного удивила внезапная гробовая тишина, на секунду-две воцарившаяся в классе. Все взгляды устремились в конец кабинета, туда, где стояла полудохлая пальма и умывальник. Зачем они поворачиваются? Им что, домашку дописывать не надо? Или там привидение, поэтом рты разинули? Впрочем, какая разница. Ему до лампочки, он и не посмотрит…       — Извините за опоздание, можно войти? — негромко, монотонно, словно заученный текст, выдал пришелец стандартную фразу, которую, наверное, когда-нибудь бурчал любой заключенный колонии одиннадцати лет ада. В его голосе проскользнули нотки, заставившие художника напрячься. Однако он не придал им значения.       — Входи… Ты же Кросс, верно? — судя по всему, новоиспеченный одноклассник предпочел кивнуть, не тратя лишних слов на пустую болтовню с пустой училкой. — Садись… ммм… К Акварелеву. На четвертую парту первого ряда, первый вариант… У тебя же нормальное зрение?       Нет! Пусть его зрение окажется плохим! Он не собирается терять сладостное одиночество! Золотая и лазурно-синяя радужки вспыхнули гневным пламенем, он это чувствует, но гасить недобрый огонь не торопится. Остается маленький шанс, что классная поменяет решение. Однако та даже не смотрела в сторону пыхтевшего паровозом парня. Как бесит… Опять с его мнением не считаются!       — Ребята, Кросс Крестов перешел к нам из другой школы. Надеюсь, вы примете его в наш коллектив… — начала толкать до недовольной дрожи банальную приветственную речь Мария Владиславовна. Иногда Инк думал, что ей стоило работать няней, а не учительницей. Серьезно, маленькие дети бы быстро засыпали под ее бубнеж, а здесь она со своей сонливой интонацией не нужна.       Пока она раскаленными щипцами вытягивала из самой себя общие скучные фразы, новенький бесшумно пробрался к своему стулу по узенькому проходу между стеной и окнами. Чернильный хищно оскалился, едва не зашипев. Тонкие губы презрительно скривились, стремясь показать будущему соседу, что ему здесь не рады и радости он никогда не дождется. Однако озлобление через мгновение сменилось искренним (а искренность — самое редкое из всего, что можно было наблюдать в этом восьмикласснике) удивлением. Невысокий незнакомец отгородился от него тканью плотного капюшона насыщенно-гранатового цвета. Нет, не только от него. От всего окружающего мира во всех его проявлениях. Мешковатая толстовка, казалось, защищала его душу. Или придавала решительности. Чернильный неприязненно прищурился. Пока не приперся этот недоумок, было хорошо. Холодно. А от Крестова исходило тепло. Удушающая духота, сухая, как ветер в Сахаре. И запах… Он сморщил нос. Знакомый, и от того только более противный.       — Я уверена, что тебя примут с удовольствием. Вы найдете общий язык, — наконец закончила женщина, окинув достаточно сильно осточертевших ей детей строгим взглядом.       Найдут общий язык? Кросс и его одноклассники? Ха, Акварелев скорее поверит в то, что Хоррор перестанет бесконечно есть, а Дрим сорвет-таки несуществующую корону с растрепанной, явно не царской головы. Крестов всем отличается от остальных. А это уже веская причина его гнобить или игнорировать. Разве нет?       — И, Кросс, сними капюшон. На занятиях нельзя сидеть, как дома за компьютером, — обратилась к пареньку, как к несмышленышу, русичка, надевая на нос ужасные кислотно-розовые очки и открывая в компьютере электронный журнал. Про домашние номера она как-то позабыла к облегчению доброй половины класса.       Мальчик не послушался. Сделал вид, словно не услышал ее, и продолжил пялиться в учебник, низко опустив голову. Раздосадованный художник не видел ни малейшего фрагмента его физиономии. Нет, равнодушие не уступило место любопытству, просто кому понравится сидеть с человеком, которого в глаза не видел? По классу на коротких мохнатых ножках насекомого бегал шепоток. Особенно среди представителей женского пола, обсуждавших мальчика, совершенно не стесняясь быть услышанными. А хотя чего еще ожидать от них, голодных до юношей гадюк? Разговоры за спиной сто раз взбесят кого угодно. Однако Крестов не подавал ровно никаких признаков жизни. Он даже не достал пенал или просто ручку. Если бы не его короткое «извините за опоздание…», Инк наверняка бы посчитал, что сидит с мертвецом в красной одежде или разрядившимся роботом.       Закатив разные глаза в линзах, он взял в умелые пальцы простой карандаш. Этот чудик не изменит его планов на урок. Темно-фиалковая яблоня, пустившая корни в самое сердце и называвшая себя воображением, потяжелела из-за наливных плодов, которые давно не собирала бережная рука садовода. Он уверенно чиркнул грифелем, острым, как заточенный метательный нож. Элегантный выпад, яростный взмах, сложный удар, ощутимый толчок стремительным наконечником… Парень действовал не хуже опытного мечника, нанося на бледную бумагу красивый узор, напоминающий россыпь порезов. Через десять минут он критично окинул взглядом работу. Мария Владиславовна все это время являлась не больше, чем белым шумом, портившим и без того вечно сварливое настроение своими вязкими, точь-в-точь густой школьный кисель нездорового блевотного оттенка, монологами о роли междометий в нашем языке.       Выедало изнутри ощущение, словно пацан пялится в его тетрадь. Он злостно втянул воздух и со всей присущей ему внезапностью повернулся к соседу, желая застать того врасплох. Но юнец сидел в той же самой позе с учебником, распахнутым на той же самой странице. Чернильный недоуменно приподнял бровь над кукурузно-желтой циничной звездочкой. Незначительная деталь бросилась в глаза только сейчас: ладони новенького прятались в длинных рукавах и судорожно сжимали ткань. И что здесь думать прикажете? Больного какого-то рядом усадили… Складывалось впечатление, что он очень замерз или чего-то до тихой истерики боится. Или и то, и другое. А вообще, самолюбие Чернильного было задето. Оно привыкло, что ему льстят вниманием как девочки, так и мальчики, загораясь желанием подружиться или понравиться неординарному юноше, в котором всё, начиная стройной статной фигурой, заканчивая родимым пятном на подбородке, похожем на изящную кляксу, светилось идеальностью и красотой. Правда, с характером дела обстояли далеко не радужно. Художник вновь украдкой зыркнул на мальчика. Неужели дрожит? Или просто кажется? В кабинете обычная комнатная температура, одно окно лишь открыто, но оно в метре от Кросса. Он мог двести раз его захлопнуть. Да и снаружи типичная для начала апреля необыкновенно теплая погода, готовая в любой момент обратиться в горячий прах, уступая место утренним заморозкам. Пугается? А тогда с какой стати его отправили в школу для здоровых (более или менее) детей? Пусть учиться где-нибудь, где лечат социофобов. Нет, такого классная никогда не допустила бы до занятий. Ну почему он не снимает капюшон?       Так, самое время отвлечься и дорисовать заброшенное здание с разбитыми окнами и пыльным пледом вместо двери. Не собирается же он пялиться на Крестова весь урок, в самом деле. Парень отрешился от скучной реальности и поплыл мыслями туда, куда активно тянула Фантазия своими крохотными, но сильными руками. Очнулся он нескоро. Урок уже подходил к концу, а русичка вещала что-то громче обычного. Чернильный нехотя оторвался от работы. Стоп, почему перед ним отвратно-розовая тетрадь для самостоятельных? И почему все внезапно притихли? Черт, Мария Владиславовна ведь текст какой-то шепелявит! Он торопливо схватил синюю ручку.       — Не успеешь, — с мягкой констатацией раздалось слева. — Уже больше половины пропустил. Закончи заброшку. Мне нравится твое лицо, когда ты рисуешь.       Инк обескураженно посмотрел на соседа, ощущая явно неправильную гамму чувств. Привычные ярость и нервозность ни с того ни с сего решили сотрудничать с легкой заинтересованностью и смущением. Отвратнее может быть только сочетание красного и густо-фиолетового. Но Инк не отрицал: тихий голосок, напоминающий колыхание камыша, пробирался в самую глубь души, обласкивая ее облаченными в бархатные перчатки ладонями… Брр! О чем это он только что подумал? Мерзость какая.       — Если тебе нравится, тогда точно рисовать не буду! — окрысился парень. — Вот еще. И мне, в отличие от некоторых, хочется окончить последний триместр без троек по русскому.       — Просто сдай другую тетрадь, — по-прежнему мягко, почти снисходительно посоветовал Кросс. — А потом попроси друзей, чтобы сфоткали тебе свою уже проверенную работу. Схема пятого класса, ничего трудного. К тому же ваша учительница довольно доверчивая, пусть и нахохлившаяся, как голубь.       Мальчик говорил еле слышно, но Акварелев на всякий случай проверил, где классная. Опять телефоны выискивает у компашки Эррора и Найта около замученных папоротников в повисших на жалких нитках глиняных горшках, не раз высыпающих землю на вычищенный пол. Хех, лучше бы на Дрима с Блу взглянула. Умненькие любимчики скатывали друг у друга в открытую.       — Ты дебил? — раздраженно хмыкнул парень, с трудом сбавляя тон. — Где прикажешь розовую тонкую тетрадку взять? В магаз сбегать, когда она отвернется?       — Акварелев, Крестов! — визгливо тявкнула Мария Владиславовна. — Сколько можно бубнить?       «Ты вот уже четвертый год бубнишь, я тебе претензий не предъявляю, » — мысленно заметил художник, чуть поворачиваясь к мальчишке, легонько толкавшего его в бок. К своему удивлению он увидел розовую тетрадь, не сильно отличавшуюся от тех, что лежали перед одноклассниками.       — Забирай, если хочешь. Я и сам выкручусь.       — Очень нужна мне твоя помощь! — грубо оттолкнул протянутую руку, замотанную в гранатовый рукав, Инк, гневно вспыхивая не хуже сухой степной травы. — Бесишь. Такой весь из себя таинственный… Достал! — цепкие пальцы потянулись к глубокому капюшону. Стянуть бы его к чертям… Однако запястье юноши бессовестно перехватили, даже не глянув в его сторону, и аккуратно, но твердо прижали к столу.       — Не настаиваю, — как ни в чем не бывало проговорил он.       Остаток русского они провели в молчании. Чернильный продолжал кипеть старым чайником, а эмоции новенького и при желании было не увидеть. Когда прозвенел звонок, Кросс спокойно передал тетрадь застенчивому Риперу, которого по-своему любили все, кроме Акварелева, бесившегося от одного лишь вида его «девчачей» кофты, и спрятал учебник в алый рюкзак с забавными большими молниями. Он осторожно покинул кабинет под заинтересованные взгляды восьмиклассников. Художник недовольно зыркнул вслед удаляющейся фигуре, жалея, что не взял ту тетрадь. Оправдываться перед Марией Владиславовной он не собирался, а двойку получить ну никак нельзя. Его же дома повесят прямо на турнике. Ладно, по барабану. Состроит невинную мордочку, пропищит: «Но я ведь вам сдавал! Может, положил не в ту стопку…», и дело в шляпе. Актерское мастерство никто не отменял. Он вновь сонно глянул на стоявшего в коридоре Крестова, к которому уже на всех парах летел надоедливый Фреш, и мысленно раскритиковал одежду странного чудика. Если толстовка еще куда ни шло, то винно-бордовые спортивные штаны и клюквенные кеды с недозавязанными шнурками делали его похожим на дорогого пидорка. Тень пробежала по лицу парня. И с этим попугаем ему придется сидеть до конца учебного года, то есть два месяца?! Нет, спасибо. Он сделает все возможное, чтобы стереть красное пятно со страниц и без того нечистого дневника.       На химию он шел с целеустремленной искрой в лживых, ненастоящих глазах. Правда, искра чуть померкла, когда он вспомнил, что забыл сделать домашку. Лариса Викторовна слыла самой строгой учительницей во всей школе и такие проступки, как невыполненное домашнее задание, никогда не прощала. Парень с надеждой зашел в группу в Ватсаппе. Может кому-то помимо него нужно списать? Повезло… Впервые он был благодарен глуповатой Маринке. Пока Чернильный калякал уравнения реакций, прислонившись к стене, около маленьких серых шкафчиков нарисовался Кросс. Его дружно преследовали Эррор, Найтмер, Киллер, Фелл, Даст и Хоррор с очевидным намерением привлечь новичка к своей сомнительной компашке. Семенят за ним, как шесть безмозглых мопсов… И девочки до сих пор неравнодушно хлопают ресницами. Не налюбовались за почти сорок пять минут, что ли? Инк поджал губы. Лицемеры. Все в его классе лицемеры. И он среди них самый главный.       Громко затопали и засуетились ученики, подхватывая набитые до отказа портфели с вылизанного пола, спешно догрызая кислые яблоки из столовки, крича друг другу что-то о контрольных работах или резко обрывая разговор. Верные признаки того, что через минуту звонок. Интересно, как можно любить школу? Парень часто задавался этим вопросом, ясно встающим перед ним, когда пела на все здание и даже дальше въевшаяся в уши невыносимая мелодия. Нет, серьезно, ради чего ходить в школу? Ради знаний? Пф, объяснения некоторых учителей сводятся к: «Открыли учебники, пересказали мне параграф, выполнили задание в рабочей тетради, завтра контрольная, разбирайтесь как хотите, нанимайте репетиторов за двадцать тысяч, мне вообще как-то плевать, я пошла пить кофе». Или, что немногим лучше: «Вы ничего не добьетесь в жизни, вы глупые и ленивые мешки с отходами, я буду орать на вас сорок минут урока, потому что Сорокин и Антонов обменялись карандашами, а потом задам на дом прорешать весь учебник и посмотреть 100500 видеоуроков, и да, я отлично могу преподнести материал, но не буду, вы выказываете неуважение учителю и нагло обмениваетесь карандашами!» Инк не спорил, были хорошие преподаватели. Их историк, например. Или англичанка, в группу которой ему повезло попасть. Но просерать свое время на семи уроках только чтобы обучиться истории и английскому… Очень глупо.       Ради общения? А если ты ни с кем не общаешься, кроме тех двух-трех людей, что нескончаемо пристают к тебе на протяжении восьмого года? Окей, даже если отношения с классом у тебя нормальные, что тебе даст пустая болтовня, состоящая, кстати, по большей части из негатива, хвастовства и вранья? Из нового ты узнаешь только то, что у Саши последний айфон, Сереже дал автограф Акинфеев, Наташка набрала столько-то подписчиков в инсте… Будто кому-то это интересно. Никто не порадуется. Все будут завидовать, а при встрече гнусно улыбаться. Хотя… Разве ему рассуждать о гнусности? Ужасно осуждать общество за те грешки, в которых всегда был повинен. Начинаешь ненавидеть самого себя.       Ну и зачем ему барахтаться в этом грязном пруде? Не проще ли перейти на домашнее обучение или попытаться поступить в колледж после девятого? Жаль, что с его плавающими оценками такое едва ли возможно. Искать другую школу? Родители наверняка не разделят желаний сына. Последние несколько лет они пропадают на работе и делают все, лишь бы не возвращаться подольше домой. Они по самую глотку зарылись в свои проблемы. Какое им дело до нежеланного ребенка, дорогого им только до той поры, пока он не начал показывать волчьи зубы и идти вразрез с их мнением? Акварелев вздохнул, вспоминая первые десять лет своей жизни.       Все было чудесно. Забота, любовь, внимание окружали его тремя ангелами с мягкими белыми крыльями и прелестными личиками. Они ни на шаг не улетали от него, поправляя одеяло холодными ночами, готовя вкусную домашнюю еду, играя с ним в развивающие игры, одевая для зимней прогулки. Но ребенку не вечно оставаться ребенком, безвольной игрушкой в руках строгих родителей. Ребенок — личность. Он должен жить, считаясь и со своими детскими интересами. И мальчик это понимал на подсознательном уровне. Он медленно накапливал в себе злобу. Почему я обязан ходить на занятия по игре на фортепиано? Я рисовать люблю, и мама с папой знают об этом. Почему мне нельзя бегать с ребятами во дворе, строить с ними шалаши, носиться по площадкам, размахивая палками, словно рыцарскими мечами? Я слышу их смех, проникающий в квартиру каждое лето вместе со знойным воздухом, и я хочу принять участие в их веселии, я мечтаю завести настоящих друзей! Почему мне надо углубленно изучать математику и физику в специальном классе? Я всегда обожал историю, иностранные языки и обществознание… С какой вообще стати я должен одеваться в спортивные куртки и шапки с нелепыми помпонами, если мне нравятся свободные карамельные пальто, милые береты, как у художников, и тускло-кофейные длинные шарфы?!       Сперва он успешно подавлял свои вспышки, но однажды напрямую высказал дражайшим родственникам все, что о них думает. И их теплые отношения полетели в пропасть. Родители долгое время то криками, то наказаниями, то слезами, то бесконечной руганью пытались подчинить его себе. Однако Чернильный ощетинивался и своевольничал лишь больше, остро чувствуя несправедливость и почти ненависть. В то же время, как любой ребенок, он нуждался в любви. Маленькие дети, словно тепличные нежные цветы, ждут, когда их польют, снабдят удобрениями, откроют путь солнечным лучам к их лепесткам. А Инку пришлось обходится без еды и света. Он научился пускать корни глубже в землю, добывая воду из подземных источников, специально уменьшил листья, постепенно превращая их в отравленные колючки, чтобы защищаться от всего подряд в его мире без солнца. Он почти потерял красивые лепестки, собрав их в маленький блеклый бутон. Он больше походил на кактус, нежели на цветок.       Душой Инк оставался слабым маленьким существом, а обстоятельства заставляли его резко взрослеть. Это не могло не сказаться на характере, окончательно испортившимся без ласки и воспитания. Точнее, нет. Воспитание было. Его было даже слишком много. Поэтому мальчик ему и противился. Он не хотел принимать все то, что навязали родители за те десять лет бесконечной учебы и оттачивания безупречных манер до автоматизма. Он стал подчеркнуто грубо отвечать родственникам, в любой момент мог вспылить ни с того ни с сего, столкнулся с болезненным нарциссизмом лицом к лицу и решил с ним не бороться. Но окончательно довел отца с матерью до бешенства и отчаяния, когда в двенадцать лет выкрасил ровно половину своих жемчужно-белых пушистых волос в черный, купил яркие линзы и полностью охладел к учебе, делая исключение для трех любимых предметов. Родители прекратили попытки покорить себе мальчика. Они глубоко на него обиделись той взрослой обидой, которая едва ли пройдет с годами. Они чувствовали горечь предательства и мысленно хоронили все то время, что было потрачено на «неблагодарного чертенка». Они продолжили его кормить, одевать и оплачивать лечение с школьными мероприятиями, но ни разу не чмокнули его в лоб перед сном. Возможно, они бы простили его, если бы он рванул мириться. Но Чернильный никогда и никуда со своим упрямством не рванет.       Громкий стук, похожий на цоканье копыт, заставил гомонящий класс заткнуться. Внезапная тишина может быть громче внезапного шума, и парень вылетел из полудремы. Он раздраженно покосился на скромно расположившегося с краю Кросса, про которого успел забыть (неудивительно, с его-то памятью…). Мальчик преспокойно скрючился над болотно-зеленой, непривычно тонкой для учебника книжкой, читая заданный на дом параграф. В правой ладони, спрятанной за тканью, лежала черная шариковая ручка. То есть все это время у него было, чем писать, а целый урок русского он страдал ерундой без причины? Ну и чудик. Коварная улыбка оплела лицо Акварелева ядовитым плющом. Лариса Викторовна не потерпит внешнего видочка новенького. И этот мистер Неизвестность снимет-таки капюшон. Чернильного бесил тот факт, что он не позволял себе открыть лицо гетерохромного со всей присущей ему грубостью и фамильярностью. Он несколько раз приподнимал ладонь и каждый раз бессильно кидал ее на парту, будто существовал невидимый барьер. Или все же проснулась совесть. Но у химички совести нет, и если ее не послушаются, она…       — Открываем тетради, записываем сегодняшнее число, — повелела женщина с седым чопорным пучком на затылке и диким взглядом шакала, едва войдя в кабинет. — Тема урока — химические свойства основных классов.       Тут ее зоркий ледяной взор заприметил среди знакомых лохматых голов и растрепанных хвостиков бордовую кляксу. Словно неаккуратный учитель, проверяя работу ученика, размазал красные чернила по чистому листу бумаги. Она пренебрежительно нахмурилась. Грязь всегда вызывала у дамочки отвращение, и в своем мини-мирке с огромной таблицей Менделеева на стене и комнатной ящеркой, спящей в аквариуме (и, по предположению учеников, давно подохшей) она не пожелает ее наблюдать. Преподавательница застыла около четвертой парты к неудовольствию Инка, почуявшего приторно-сладкий аромат цветочных духов, купленных где-то в переходе за сто рублей.       — Кто это у нас рядом с Акварелевым сидит? — заискивающе, гадко проворковала она. С тем же успехом голодная тигрица сумеет притвориться соловьем, тщась извлекать из глотки звонкие трели вместо привычного рычания. — Как тебя зовут? — в классе явственно послышались смешки. Все те, кто гонялся за мальчиком, желая сделать его своим другом, дружно хихикали или улыбались. Один художник продолжил кривиться, с отвращением и скрытым предвкушением смотря на все происходящее.       — Не стоит говорить со мной, как с первоклассником, — мягко, неагрессивно заметил паренек. Весь восьмой «В» замер. Никто не решался противиться химичке и отвечать на ее презрительные фразы. С другой стороны, он едва-едва перевелся и не имеет представления о главных школьных хищниках, которых надо бы опасаться. Если бы знал, с кем имеет дело, сто раз бы промолчал. — Видите, даже мои одноклассники смеются над вашей интонацией, абсолютно неуместной в старшей школе, — в словах сквозила снисходительная насмешка. Но женщина в бешенстве раздула ноздри. Давно она не сталкивалась с отпором.       — Попрошу вас, молодой человек, снять капюшон и завтра же надеть нечто подобающее, — процедила она, будто борясь с желанием треснуть его как следует. — Ваш внешний вид перечит абсолютно всем правилам. Кто позволял вам выряжаться в это? Вы отвлекаете своих товарищей и подруг от учебы столь эксцентричной одежкой.       — Какая жалость, но я не могу выполнить вашу просьбу, — судя по всему, Кросс чуть улыбался. — Ни один человек из всего класса не пришел в школьной форме. А вы предъявляете претензии лишь ко мне. И в этой комнате у меня нет ни товарищей, ни подруг. Они никогда не захотят искать со мной общий язык. А если они отвлекаются, это проблемы чьи угодно, только не мои. Плохо развитое внимание сейчас легко лечится…       — Я что тебе сказала?! — брызжа слюной, прокричала она в погрузившимся в плотную шокированную тишину классе. — Снимай сейчас же!       — Нет, — негромко, но твердо противоречил юнец. — Кто вы такая, чтобы решать, в чем мне ходить? Вы, слава Богу, не моя мать…       Тут даже Инк на долю секунды удивился, разрываясь между смехом и раздраженным вздохом. А Лариса Викторовна, потеряв терпение и самообладание, потянула крошечную ладонь с угольными птичьими ноготками к красной ткани. Парень с черно-белыми волосами против воли затаил дыхание.