Весь в красном

      Гранатовый капюшон бесшумно упал на узкие плечи, и в ту же секунду раздался запоздалый, уравновешенный и невообразимо громкий в неестественной для школы тиши голос:       — Вы потом об этом пожалеете, я же знаю…       Матово-черные волосы, подпрыгивающие из-за прохладного сквозняка, растопыренными густыми прядями охватывали голову мальчишки, путались в беспорядке, падали на лоб и на отчетливо видные, выпирающие зеленые виски. Будто темное, зловещее пламя, разжигаемое древними магами беззвездными холодными ночами. Странный, болезненный румянец покрывал бледные щеки чуть розоватыми пятнами. Примерно так на кустах шиповника появляются первые нежные цветы: то здесь, то там. Резко очерченный подбородок выдавал в нем человека прямолинейного, честного, но умеющего беречь свои тайны и переживания от посторонних, вечно любопытных людей, норовящих залезть в чужую жизнь. Кросс — будто открытая книга. Вот только абсолютно все ее главы состоят из замысловатых, причудливых иероглифов, смысл которых не поймет ни один человек. Однако, разумеется, и учительница, и восьмиклассники не слишком над этим задумывались. Они рассматривали лицо парнишки, как оболочку, напоминая маленьких детей, которые, выбирая шоколад в магазине, обращают внимание лишь на пестроту обертки. Наверное, лишь Инк сумел заглянуть глубже. Он относился к каждому, как к ребусу, и пытался всеми силами его разгадать. Но игра быстро ему надоедала: люди слишком просты, их чувства, эмоции, мотивы угадываются без особого труда. А Крестов какой-то другой. Язык не поворачивался назвать его «ребусом». Тут скорее головоломка.        Вдруг Чернильный содрогнулся всем телом. Он только сейчас осознал, что на него немигающе смотрят два глаза. Два очень странных глаза. Правый, насыщенного бордово-трюфельного оттенка с внезапно появляющимися пламенными искорками, внимательный, сконцентрированный, но невообразимо пылкий, моментально сжигающий людей до серебристого пепла. Под ним белел жемчужный зигзагообразный шрам («Гарри Поттер недоделанный, » — пронеслось в мыслях Акварелева), придававший пареньку слегка хулиганский вид. Однако горячее пламя пожара сглаживалось прозябшим льдом, грустным и нелюдимым. От левого веяло Арктикой. Опасными айсбергами, сивыми гребнями волн, подернутыми рассыпчатой пеной, блеклым и ярким небом, полярными крачками с длинными крыльями. Он был рассеян, сонлив и загадочен, как неожиданно замедлившаяся пляска пред окровавленным алтарем. Что-то подсказывало Инку: это не линзы.       — Ну вот и все, — квакнула Лариса Викторовна, помахав сухопарой ручкой тошнотворно сладкому притворству и возвращая себе истинный облик, облик издевающегося падальщика. — Нечего было скрывать свое преочаровательное личико, — Инка передернуло, пока остальные смеялись. Неужели он один почувствовал сжимающий внутренности, гадкий привкус гноя? — Но если ты еще хоть раз позволишь себе паясничать на моем уроке, я добьюсь твоего немедленного исключения из школы, даже не взглянув в твои красивые глазки. Я надеюсь, мы поняли друг друга. — она повернулась к Кроссу спиной, показывая, что разговор окончен.       — Единственный, кто здесь паясничает, это вы. Я просто-напросто не желал, чтобы нарушали мое личное пространство, пришел в той одежде, в какой мне комфортно и вполне тактично заметил, что клоуном лучше работать в цирке. Или что я там говорил…?       Смешки оборвались, будто выцветая на фоне замешательства и нездорового интереса. Почти весь восьмой «В» застыл, ожидая продолжения и одновременно страшась его. В душах ребят пробудились древние римляне, готовые лицезреть мучительно медленную смерть раба-гладиатора от лап голодных львов и тигров. Как и много веков назад, люди хотели хлеба и зрелищ. А у химички задергалась верхняя губа. Подобного хамства, сказанного столь непринужденным, сдержанным, едва ли не интеллигентным тоном она в жизни не слышала. Серое вещество плескалось в ее черепной коробке, усиленно подыскивая для юнца самое страшное и замысловатое из всех возможных пыточных инструментов.       — Пожарная тревога! Пожарная тревога! Всем ученикам срочно покинуть здание! Повторяю, всем ученикам срочно покинуть здание! Повторяю, всем ученикам срочно покинуть здание!       От внезапного густого баса учителя ОБЖ, отличавшегося мощными голосовыми связками, школьники подскочили, а некоторые успели натянуть нервы не хуже гитарных струн и машинально вытащить из карманов телефоны. Но тут же сообразили, что тревога учебная, и разочарованно надули щеки: судя по всему, кровавое пиршество Ларисы Викторовны отменялось. Кросс и не поменял выражения лица, невозмутимо и даже будто бы безразлично смотря за спину учительницы, на невзрачный портрет тощего Авогадро. Ему было абсолютно плевать на неожиданное спасение. Или он просто засыпал… Да, скорее второе: вихрастая и явно не здоровая голова непроизвольно наклонялась вправо, едва не падая на плечо. Инк брезгливо отодвинулся, но перестать убивать смоляные пряди высокомерным взглядом не мог. Внутренний, неумело скрываемый перфекционист, порывался стащить у какой-нибудь девчонки расческу и ликвидировать ужасающее гнездо на макушке одноклассника.       Крестов плавно приподнял полную Севера радужку, внимательно и беспощадно обдавая Чернильного ледяной сухой водой. Последний рефлекторно продемонстрировал острые резцы. Точь-в-точь волчонок или одичавшая собака. Но Монохромного это не смутило. Он молча, бесшумно встал со стула и первым подошел к двери, пока остальные копошились и обменивались краткими тихими фразами, не то благодарно (в конце концов, он, сам того не зная, спас их по крайне мере на несколько недель от вредины-химички, чей гнев с этого дня будет преимущественно обращен на мальчишку в красном), не то с презрительной, затаенной опаской, будто на шизанутого, зыркая на новенького, который, кстати, успел натянуть на черное бедствие капюшон. Акварелев почуял едва уловимый аромат собственной досады. Мог бы и снять этот мешок с головы. Глаза ведь красивые… «Стоп. Что?! — мысленно взвизгнул он, специально пристраиваясь в самом конце вереницы галдящих одноклассников, близко к малоприятной училке, зато далеко от сумасшедшего, который, судя по всему, как-то подлил в его чай приворотное зелье. — Иначе как такое невзрачное существо смогло привлечь мое внимание? Серьезно, в нем из привлекательного лишь умение доводить до белого каления Ларису Викторовну. Чувства стиля ноль, красоты ни грамма, мозг способен только на придумывание нелепых отговорок и препирания, нелепая «таинственность» сильно раздражает, голос словно трескается, а взгляд вообще жуть какая-то… И, что хуже всего, он пялится в мои рисунки! — парень успешно заставил себя поверить в эти правдивые лишь на половину мысли и с облегчением почуял отвращение, всецело направленное в сторону черноволосого. — Какое счастье, что после этого учебного года я его больше не увижу. По крайней мере, около себя точно. Я сумею уговорить классную, она смилостивится и пересадит меня… Да без разницы, куда, главное подальше от него!»       Пока в Инке, словно мешающая дышать, ядовитая пыль, копилась злоба, отчасти глупая и детская, восьмой «В» вышел за территорию школы. Живая река из учеников, галдящая и радостная, текла по парковкам и широким дорогам вдоль леса, где они катались на лыжах зимой и бегали, пытаясь не споткнуться по вине корешков, поваленных деревьев и незаметных на пепельно-коричневой земле пепельно-коричневых веток, весной и осенью. Чернильный слышал знакомые фразы, не менявшиеся из года в год и от того до тошноты скучные: «А у нас, прикинь, контра по русскому отменилась…» «Как жаль, что тревога учебная!» «Ура! Школа горит!» «Эх, мне на секунду почудилось, что реально пожар…» «Блин, позавтракать не успеем!». Одиннадцатиклассники, чьим вечным девизом было: «Один раз живем!», злили преподавателей: в шутку кидались к с трудом проезжавшим сквозь улюлюкающую толпу автомобилям, кричали глупости в открытые окна многоэтажек, бегали друг за другом, немилосердно раздвигая ребят помладше, устраивали бои и мини-поединки, сидя на шеях своих высоких приятелей, бросались подобранными на тропинках палками, каким-то чудом не попадая в ни в чем не повинных людей. Юнцы осознавали, что им сильно попадет от учителей, причем от всех, но… живем только раз, правильно?       Акварелева они раздражали, впрочем, как и все вокруг. Сам он шел на приличном расстоянии от общей шумной массы, ближе к хвосту, где устало плелись нервные подростки из девятых классов, давно не спавшие как следует. Парень с привычным безразличием пинал острые камешки шоколадными кедами, глядя в асфальт. Дул теплый ветерок, бессовестно ероша его пушистые волосы, бегая под широкими рукавами темно-лавандовой кофты, теребя выбивавшиеся из джинсов синие ворсинки и… успокаивая. Он любил ветреную погоду, она словно ставила мысли на нужное место, перед этим как следует встряхивая их. Весеннее прохладное тепло (похожее на воду, льющуюся из душа разными по температуре струйками) ему тоже нравилось. И терпкий, но не приторный, аромат пятнистых берез, которые в этом году почему-то зацвели раньше положенного срока, всегда вызывал у его невольную радость.       Он замечтался, машинально поднимаясь по каменной небольшой лестнице на очаровательную аллейку, тянувшуюся справа от беспечно хохочущей и болтающей толпы. Тенистая сеточка из полуголых и, наоборот, давно заросших лаймовым веток падала на волшебную, чистую после недавних дождей дорогу из желтого кирпича. Колыхались маленькие солнышки на салатовых стебельках, прикасаясь к подорожникам острыми листиками. По коридорам воздуха носились деловые мухи, озабоченно жужжащие и невыносимо зеленые под золотыми, дружными лучами. Трусливые серые трясогузки, скакавшие по сочной травке, забавно дергали хвостиками, словно радуясь недавнему возвращению на родину. Щебетали воробьи в каштановых плащах, приветствуя звонко поющих в ответ жаворонков. Чернильный полностью отрешился от мира, продолжая смотреть в землю и радоваться, что у него всегда были острый слух и чуть ли не собачье обоняние. И зачем нужны музыка и дорогие духи, если ни то, ни другое не заглушит ароматов и звуков весны? Вдруг парень врезался во что-то мягкое и противно-красное, раздраженно поднял глаза, догадываясь, кого они увидят в опасной от себя близости, и отпрыгнул на шаг назад.       Кросс словно специально встал посреди узенькой дороги, со странным выражением лица рассматривая огромное дерево черемухи, увешанное белоснежными тяжелыми гроздьями мелких цветов. Та часть лица, что не закрывал гранатовый капюшон, была покрыта малиновыми неровными пятнами, смоченными прозрачными капельками пота. «Это же надо так упариться в двенадцать градусов!» — удивился Инк. Но плечи черноволосого сотрясала беспощадная дрожь, как на диком морозе. Ладони цеплялись изнутри за рукава, пытаясь согреться… или оказаться под защитой…? Парень в фиалковом свитшоте окончательно запутался. А путаницу его сущность хаотичного перфекциониста терпеть не могла.       — Чего встал? — недовольно, агрессивно поинтересовался он. — Преследуешь меня? — парень с веселой злобой усмехнулся. — И хрен ли ты весь красный и мокрый? Да еще и бьешься в конвульсиях. Неужели черемуха так сильно возбуждает?       Мгновение Крестов молчал. За это мгновение его тряска прошла, лишь руки немного вздрагивали под багровой тканью; пальцы перестали отчаянно впиваться в хлопковую материю, словно за спасительную соломинку. Зато пятна выступили только ярче и почти соединились друг с другом, как облака, планирующие образовать тучу. Чернильный к своему ужасу почувствовал, что тоже краснеет. Черт, и дернуло же его ляпнуть какую-то тупость? Не то, чтобы его беспокоило душевное состояние новенького, и все же…       — Так и знал, что ты умеешь шутить! — негромко, коротко рассмеялся мальчик. Вишневый рот на несколько секунд обнажил красивые зубы, не слишком крупные, скорее напротив, затерянные внутри, и не ослепительно белые, какими любят сверкать герои в голливудских фильмах, а лимонно-ванильные. Но не они привлекали внимание. Раны. Раны, явно следы его же зубов, впивавшихся в нежную кожу до густой горячей крови. Раны, не успевающие затянуться твердой корочкой. Раны, свежие настолько, что на них выступали алые капельки, словно ягодный сироп сочился из на совесть пропитанного торта. Монохромный будто понял, что привлекло ненужное внимание Инка и погасил тихую улыбку, будто задув умирающее пламя маленькой свечи. — Рано она сегодня… — немного грустно дотронулся он до хрупкого цветка.       — Что в этом плохого? — он не сумел сдержать атакующих ноток, проскальзывающих сквозь его неестественно спокойный тон. Будто упрямые бараны, не желающие покидать стадо белых и пушистых овец.       — Она напоминает о том, что у всего есть конец, — просто отозвался Кросс, вновь бережно поглаживая хрупкие, опаловые лепестки кулаком в мягком рукаве. — И раз в этом году черемуха расцвела рано, значит и наш конец близок… Но ведь конец - первая ступень на пути к началу, правильно?       — Черт, ненавижу, когда люди говорят загадками! Как бесит! Неужели сложно объяснять по-человечески?! - не на шутку разъярился Акварелев, выпуская из фальшивых глаз смоченные ядом стрелы. Он знал: видеть его ярость одноклассник все равно не может (мешал идиотский капюшон), но очень надеялся, что острые наконечники достигнут своей цели. И вдруг Крестов совершил непростительную ошибку. Он улыбнулся. Мягко, дружелюбно, ласково и печально, как матери улыбаются своим шалящим детям. Миг парень с пушистыми волосами искренне наслаждался едва видными мелкими зубками и искусанными губами, но это его напугало и разозлило лишь больше. Он легко внушил себе, что добрая лыба вовсе не добрая - снисходительная, испорченная кислотой презрения, и пантерой рванул к мальчишке, грубо срывая с его головы земляничную ткань и вцепляясь в смоляные волосы. Бордовый глаз сочувственно щурился, а серебряный... в серебряном светились слезы. Инк обескураженно ослабил хватку, но север вновь стал сухим и морозным. Неожиданно Кросс сорвал самую большую сережку, украшенную драгоценными молочными цветками и пристроил ее за левым ухом юноши, заботливо отодвинув снежно-белые пряди.       - Тебе идет, - прошептал он едва слышно, без грубости стряхнул бледные пальцы со своей головы и журчаще, переливисто, весело засмеялся, чем озадачил Чернильного только больше. - Ну же, пойдем, нас скоро потеряют, и тогда проблем не избежать.       Восьмиклассник в оцепенении дотронулся до украшения черемухи, похожего на крошечное облако, и хмуро кивнул, пообещав себе сегодня же уговорить классную пересадить его. Куда угодно.