Весь в красном

      Кросс знал, что делает. Он словно с первых секунд жизни был готов оборвать ее двумя решительными взмахами. В оконном стекле отражалось его лицо, напоминавшее мутную Луну среди полуночных облаков, и оно, несмотря на неестественную белизну, сияло чистым спокойствием, почти умиротворением. Мальчику надоело чувствовать боль. Всё. Хватит. Давно пора поставить точку. Он жалел Владу, всякий раз пристально задерживающую малахитовый взгляд на родном детском личике и совсем переставшую улыбаться лукавой и добродушной белочкой, как раньше. Он не мог больше слышать ее полный отчаяния плач, не заглушаемый подушкой и накинутым на смоляные растрепанные колоски душным одеялом, а потом всю оставшуюся ночь до брусничных отметин сжимать зубами собственную руку, лишь бы не закричать от бессилия и ненависти к себе. Он понимал, что не виноват. И в то же время по-настоящему сильно жаждал одного — никогда не появляться на свет. Сознание издевалось над ним, даже во сны подкидывая того самого доктора, что нетвердым голосом выносил двум единственным живым Крестовым страшный приговор. Восьмиклассник видел перед собой лишенные и тени эмоций кошачьи глаза старшей сестры. Она не верила. Настаивала, что где-то закралась ошибка. Ее несносный таинственный брат, в котором всегда скрывались сила и оптимизм, должен был продолжать гореть зажженным факелом, сверкающим рубиновым рассветом в часы вязкой тьмы и плотного тумана. Такому факелу нельзя истлеть! А сейчас парнишка чувствовал, что от его направляющего, жаркого пламени остался истекающий воском жалкий огарок, каким-то чудом подрагивающий на ветре одинокой теплой слезой. И все-таки ее тепло пригодилось.       Уголки губ дернулись вверх одновременно с брызнувшими прозрачными капельками. Инк… Ну зачем ты так жестоко перевернул отношение к самоубийству с ног на голову? Зачем влюбился в мертвеца? Теперь помимо несчастной сестренки раненым окажется сероглазый подросток. Однако, как бы цинично не звучало, Инку нужна эта рана. Глубокая, рваная, нанесенная ловкой грубостью и заботливым бессердечием. Кровь выплеснется вместе с отравляющим сознание бурлящим гноем: безразличием (за которым прячется стыдливое неумение выражать чувства), девиантной резкостью (что дорожной пылью кидается людям в глаза, лишь бы они не заметили его позорную нерешительность), полным отрешением от мира и замкнутостью (ведь общество никогда не поймет и понимать не захочет, разве нет?). Потом парню станет намного легче. Приятно осознавать, что твоя смерть может принести пользу. А Влада…       Но смысл об этом рассуждать сейчас? Дело сделано. Он улыбнулся шире, заполняя грудь тонкими ароматами цветочного нектара, влажной земли с дерзкой лаймовой стрижкой, сладкой выпечки вроде сахарных трубочек или круассанов, подтекающих нежным ванильно-желтым заварным кремом, капелек тумана, отдававших асфальтом и морским прозрачным ветром севера. Жаль расставаться с ними. Кто знает, вдруг там пусто и нет никаких запахов? Мальчик жадно тянул стремительно бледнеющим носом ручейки-невидимки, чуть цепляющие его беспорядочно раскиданные волосы. В груди все горело, кипело и разбухало, а десятки саморезов мучили истрепанное горло, вкручивая окруженные заточенной металлической змеей кончики в уставшую от пыток кожу. Боль не хотела отпускать своего любимого маленького пленника до конца. В пока живой темно-коньячной радужке маленького пленника кровавой медью полыхнула злорадная насмешка. Конец уже резво постучался в дверь и даже зашел на порог легкой и веселой поступью босых ног. Скоро паренек перестанет терпеть нещадные побои после каждой выговоренной фразы. Совсем скоро.       Он слышал, как маленькие водопадики, негромко журча и перешептываясь, прыгали с кончиков дрожащих пальцев, стукались о скучный пол и разбивались на ярко-гранатовые лужи. Как раз его любимый цвет. Монохромный машинально встряхнул мокрые руки. Два пореза ответили раздраженным зудом, но, как ни странно, не заболели. А в глазах уже темнело. Восьмиклассник словно смотрел на мир через грязные очки. На миг ему почудилось, что все, что он сделал — большая ошибка. Но обагренные кровью ногти сами проскользили по горлу… которое перестало выгрызать в себе дыры. Кросс внезапно ощутил сладкую прохладу, похожую на послевкусие мятной жвачки. Облегчение и счастье. Не может быть, неужели всë? Он беспомощно пошатнулся, цепляясь испачканными красным ладошками за подоконник и оставляя пугающие пятна. Салатовые полураспустившиеся почки на изящных веточках, легкое дымчато-белое небо под пуховым одеялом, припаркованные недалеко от подъездов пыльные автомобили, разноцветные коробки-многоэтажки, поникшие одуванчики, чьи огромные выразительные зрачки спрятались под фисташковыми веками, теряющая последние лепесточки черемуха, недавно пробившиеся невинные ромашки — смешались в одну пеструю мозаику, и ни один переливающийся осколок не стоял на нужном месте. Умирать в одиночестве страшно. Мальчик представил, насколько бы ему стало легче, если бы рядом стояла Влада, по привычке ероша его непослушные пряди и успокаивая родным глубоким голосом, каким она любила петь странные, зато красивые песни, когда братишка не мог уснуть из-за разъяренных монстров, скрипящих нечищеными зубами под кроватью, человекоядных синих занавесок, зловеще потирающих тканевые хваткие руки, и черного призрака, что ловко маскировался под флисовую кофту, едва солнечные лучи попадали на не переносившую доброту кожу. Если бы Инк медленно целовал остывающие губы так же, как сегодня: быстро, будто в последний раз, сражаясь и лаская, осторожно, боязливо прикусывая ранки, что тихо хрустели под впитавшими в себя пар, витающий над горячим кофе, ровными зубами, как песочное печенье. Паренек беспомощно оглянулся на пустую кухню, смотревшую однотонными белыми стенами на его угасание, как на скучный фильм, который хочется перемотать до середины, в надежде увидеть хоть что-то стоящее, или просто выключить.       — Влада… Инк! — позвал он неестественно тонким, слабеньким голосом, чтобы убедиться: в квартире действительно никого нет.       «Наверное, так правильнее, — решил школьник, борясь с невыносимым желанием осесть на ламинат, уткнуться щекой в холодную батарею и отправить то, что называют душой, в полет, глядя на темно-ореховые ножки стульев. Нет, спокойный вид пустого двора ему нравился куда больше. Да и отрубиться в нелепой позе не хотелось. — Моя смерть — мое дело и мое решение. И здесь должен стоять только я один».       Постепенно накрапывал дождик, и пока редкие капли, стремившиеся ворваться в дом и смыть свежую кровь с подоконника ледяной прозрачностью, наращивали скорость и тяжелели, хрупкий мальчишка, еле державшийся на подгибающихся ногах и каждый миг безвозвратно терявший живую вишневую жидкость, ощущал все меньше боли. Его улыбка становилась шире, расплываясь по лицу брошенным на горячий хлеб кусочком масла. В груди не копошились агрессивные дикобразы, он чувствовал себя так, словно никогда не болел. Он чувствовал себя обычным парнем, способным свободно говорить, не испытывая увеличивающихся в геометрической прогрессии мучений, не боясь внезапно раскашляться до брызгающих мелких слезинок и крови, стекающей родничком с подбородка на красную толстовку. Обычным парнем, знающим, что он проживет обычную, серую жизнь, не лишенную обычных и в то же время очаровательных прелестей вроде синего высокого неба, величественной грозы после августовского удушающего воздуха, горячих хот-догов под двойным слоем горчицы и кетчупа, субботних пробуждений, когда можно позволить себе встать на часок-другой позже, захватывающей, пробирающей до мурашек музыки, очередной написанной посреди ночи громкой и не очень складной строчке к новой песне, долгих, уютных объятий с парнем или девушкой, дружеских встреч где-нибудь в парке. Обычным парнем, с обычной, но такой вдохновляющей и амбициозной мечтой стать певцом, прославить свое имя на весь мир, прокричать его вместе с рычащими, вызывающими словами о ярости, независимости и людском двуличии. Обычным парнем. С перерезанными венами. Да, некоторым, чтобы вспомнить вкус счастья и избавиться от боли, нужно умереть.       Если бы случайный прохожий гулял недалеко от распахнутого настежь окна первого этажа, спрятанного за красно-салатовой решеткой высоких кустов и молоденьких кленов, он бы услышал тоскливые трели детского смеха. Кросс смеялся. Не как чокнутый безумец или отъявленный мазохист. Его смех был искренним и чистым, но нотки отчаяния, похожие на кристаллики соли в сладкой шоколадной конфете, могли напугать до липкого пота и россыпи мурашек. Самому мальчику уже не было страшно. Он просто хотел, чтобы все прошло побыстрее, верил, что потом будет лучше, чем сейчас. Еле шевелящиеся, будто одеревеневшие (кажется, все-таки повредил сухожилия) пальцы с трудом сомкнулись на светло-каштановой рукояти ножа, поблескивающего на столе рядом с короткой запиской, адресованной сестренке Владе. Заточенное лезвие медленно поднималось к тонкой, журавлиной шее, пока вторая ледяная ладонь на всякий случай прощупывала место, где в панике погорячела сонная артерия. У Монохромного было больше полугода на то, чтобы понять, как избежать косяков и в ответственный момент не промахнуться. Глубоко внутри он надеялся, что применять не так давно полученные знания не понадобится, и располосованных запястий окажется вполне достаточно. По крайней мере, можно успеть привыкнуть к тянущим прикосновениям вытекающей Жизни, настроиться… А не выдергивать душу из тела резко и грубо, как древние майя, приносящие Чаку, Ицамне и Ах-Пучу (куда уж без него!) еще бьющиеся человеческие сердца. Что же, жгучая нетерпеливость, присущая его невозмутимому характеру, соизволила проявится вновь. Может быть, так оно и надо.       Чувствительная кожа с аппетитом впитывала холод застывшего в нужном месте клинка. Парень, прикусив сухой уголок нижней губы, оглянулся на знакомые кухонные шкафы веселых лимонных тонов, на гудящий мирным шмелем холодильник, на выцветшее тонкое полотенце, висящее недалеко от круглой раковины. И тут же отвернулся. Все казалось насмешливо обыденным, издевающимся и неестественным, как неправильно подобранные декорации в дешевом театре. Мелодично чирикнув, шмыгнул в жиденькие локоны березы шаловливый воробей. Мягкий шорох влажных крыльев напомнил мальчику, что пора бы уже прекратить медлить. Ладошка судорожно обняла дерево. Отбивали загадочный ритм обтянутых шкурами ритуальных барабанов апрельские капли. Он перевел дыхание.       Быстрый, сильный, слегка неровный удар. Резкая, но терпимая боль. Гейзер юной крови. Мимолетная озорная улыбка. Невесомые прикосновения светлых воспоминаний. Одинокая слеза на черных ресницах. Следом за огненно-опаловым мокрым закатом — неумолимо густеющая ночь. Бессильно опустившаяся на подоконник лохматая голова маленького вороненка. И Смерть с радостью и даже уважением взглянула синими глазами на хрупкого подростка, отдавшего ей свой долг так рано.

***

      Инк раздраженно стучал ногтем по скучной поверхности чуть испачканного кофейными пятнышками стола. За офисным окном уже совсем стемнело, а он до сих пор не придумал «нечто сногсшибательное, темных, мрачных тонов, но яркое, желательно без сокращения названия группы. Выглядещее потрепанным, почти рваным, как на побывавшем в сражении воине. Ну и с какой-нибудь небольшой миленькой деталькой, чтобы бросалось в глаза». Черт бы побрал этих заказчиков, они сами-то представляют, как такое чудо-юдо создать? Подай им все на золотом блюдечке, да еще и в сжатые сроки, явно шило в известное место упирается. С другой стороны, ребята готовы прилично заплатить (и откуда у семнадцатилеток такие суммы?), заодно отрекламируют его, как дизайнера — вроде странноватые детки уже довольно популярны в определенных кругах, по крайней мере, если верить словам вечно веселого и любопытного, похожего своим поведением на взбудораженную и невыносимо очаровательную первоклашку, Вадика, который не может приняться за работу, пока не изучит биографию очередного клиента вдоль и поперек. Ах да, поправочка, отрекламируют его в том случае, если им придется по душе задумка Инка Акварелева, отличающаяся от других задумок лишь своим отсутствием.       Он откинулся на скрипучую спинку кресла и вздохнул, потирая закрытые глаза, уставшие от чересчур яркого компьютерного экрана. Как сегодня тяжело сконцентрироваться… Пусть и прошло ровно шесть лет. Рука непроизвольно тронула мочку уха с поблескивающей на ней теплой гранатово-ягодной сережкой. Сердце откликнулось тупой болью, как едва затянувшийся рубец, по которому провели острием циркуля. Парень почти никогда не снимал украшение. Только изредка, чтобы повертеть в ладони, вернуться мыслями к апрелю восьмого класса, что до сих пор представлялся чем-то неопределенным, туманным, путаным. Который час, интересно? Он глянул на мятные цифры спортивных часов. Полвосьмого. Кросс уже был мертв. Чернильный поежился, отгоняя кровавые картины, бордовыми кляксами капавшие на его сознание. Но они уже обезумевшим хороводом, впрыскивающим в вены опьяняющее вино прошлого, окружили взрослого, более или менее здравомыслящего, серьезного (по крайней мере, на работе) человека, бывшего злого ледяного мальчишку. Вот рядом с ним, на бежевом кафеле мужского туалета, чуть покачивается паренек, именно такой, каким художник его запомнил: растрепанный… черноволосый… худенький… нездоровый румянец на запавших щеках… красивые, двуцветные радужки… одна яркого, густого тона, похожая на отдающий рубиновым темный шоколад, вторая — точь-в-точь подернувшаяся непрочной коркой льда сивая речка (и ни одна никогда не украсит мир добрым, мистическим поблескиванием)… искусанные губы… жаркие и горькие… И вот этот паренек нарядной безвольной куклой спит в продолговатой коробке. Всюду мелкие зубки торжественных гвоздик, волнистые индиговые перышки ирисов, скромные, нежные белые лилии, своим изяществом походящие на остроносых колибри, фламинговые или желтые макушки кудрявых дворянок-хризантем и их братишек — георгинов. Юноше чудилось, словно грусть утонченных растений наиграна, чуть ли не злорадна: маленький Крестов не почувствует их пышную и изысканную, но никак не скорбящую красоту. Он бы не смог без разочарованного безразличия (как казалось Инку) смотреть на глупенькие растения. Кроссу не нравятся… не нравились ни гвоздики, ни лилии, ни ирисы, ни тем более хризантемы с георгинами. Куда уместнее было бы положить к черному камню золотые пушистые слезинки. В них есть настоящая, жестоко приправленная внешним беззаботным видом, траурная меланхолия. Но каждый почему-то считает своим долгом притащить свадебные букеты. Из шести цветов.       Вокруг стояли притихшие одноклассники, учителя, директриса и механически заламывающая длинные пальцы девушка с угольными косичками и широко распахнутыми светло-зелеными глазами, то невыносимо страдающими, то чуть ли не радостными. Ее лимонное платье под длинной черной кофточкой развевалось на ветерке, как легкие морские волны, каскадом скользящие по водной глади. Многие задерживали на Владе задумчивые взгляды и тут же их отводили, чувствуя себя так, будто переступили незримые личные границы. Акварелев видел: что-то неправильно. Что-то слишком не обычно. Но ощущение его было смутно. Душа, неожиданно превратившая в голодного тигра, до ран царапала белые щеки, металась, рвалась к открытому гробу, пусть до него оставался небольшой шажок. Досада птичьей лапой сжала горло. Почему здесь столько людей? А если он хочет часок-другой посидеть рядом с первым и последним другом…? Хотя, можно ли называть их отношения дружбой? Сейчас уже не имеет значения. Просто надо, чтобы все исчезли. Боже, как ему хотелось провестись пальцами по умному лбу, в последний раз коснуться бархата мягких волос. Но страшно. Не будет того греющего жара с ловко примешанным к нему аромату весны и лекарств. Ладонь обожжется до россыпи рябиновых пятен не зноем, а мертвым, могильным, необратимым холодом. Потускневшее серебро тоскливо искало хоть невзрачную искорку жизни в не дышавшем мальчике, правда, без особой надежды. Смерть никого не отпускает обратно, не позволяет вернуться хотя бы на секунду, что уж там, даже не гарантирует безбедного существования в своем прохладном мире. Плачь, злись, самоубивайся от печали сколько пожелаешь. И верить в чудо здесь действительно бесполезно, что бы ни говорили всякие сердобольные, глупые оптимисты или пустые религии, дурачащие и щедро подкармливающие иллюзиями своих же упрямо слепых солдат. Но коралловые уголки рта, кем-то смоченные водой, полуулыбались. Будто ребенок ушел без особого страха и тяжести на сердце. А может ему лучше там? Тоненькое обсидиановое колечко вдруг упало на белую ткань, и художник увидел круглую маковую капельку. Подождите, кровь же по идее должны были смыть? Он прищурился. Нет, это не кровь. Алая сережка. Рука медленно заползла в кармашек-конверт, нащупывая теплый багровый сгусток, а сердце предательски пропустило несколько ударов. Неужели все, что у него останется от Кросса — клочок бумаги и пластмассовая сережка? И жгучий привкус соленой боли на губах.       Внезапно большая рука осторожно легла на его плечо. Чернильный не без резкости обернулся и чуть не врезался в Ваню Котова, нервно переминавшегося с ноги на ногу и теребившего лямку рюкзака. Зрачки, окруженные мерцающей голубизной, в смущении прыгали с недоуменного лица одноклассника на сырую землю и обратно, как пугливые шустрые зайцы. Прежде, чем сероглазый парень успел поинтересоваться, что главному шуту в параллели от него надо, веснушчатый «брат» Фреша негромко выговорил:       — Инк, мне жаль…       Короткая фраза. Обычая, банальная, общая. И перевернула что-то в сознании юноши. Даже нет, «перевернула» — не то слово. Сломала на мелкие кусочки и склеила их заново. Причем чувство было такое, будто немилосердно крутанули ярко разрисованную карусель. Юноша теперь понял, что две-три минуты назад представлялось ему «необычным и неправильным». Участие. Сострадание. Искренние удивление и печаль. Ни грамма фальши. Лишь сейчас, после слов то и дело прикусывающего кожу Котова, он обвел знакомые лица внимательным взором. Девчонки едва сдерживали подступающие к красивым ресницам слезы, а некоторые и вовсе тихо плакали друг у дружки на плечах. Это были не через силу выцеженные пресные капельки и театральные мокрые всхлипы, давящие на жалость или вызывающие перекошенное отвращение. Настоящие, переливающиеся чистотой слезы. В них не просвечивалась едко-малиновая показушность. Наверное, впервые мальчик подумал, что его одноклассницы милы, как дети.       Парни не плакали. Угрюмо молчали, пялясь на чистые и не очень кончики кроссовок. Сосредоточенная сумрачность и смятение хмурили ребятам брови, однако совсем не скрывали быстрых печальных взглядов, обращенных к Владе и ее покончившему с собой братику. Не привыкшие выражать глубокие, сложные эмоции у посторонних на виду, они аккуратно спрашивали друг друга, а что же вообще произошло, хотя уже знали ответ на вопрос от родителей (вернее, думали, что знали). Чернильный был уверен: каждый из присутствующих сейчас вспоминает своих умерших родственников, пытаясь сравнить те, позабытые или еще свежие чувства с тем, что испытывают сейчас. Вот только у большинства мальчишек и девчонок близкие ушли в среднем или пожилом возрасте. У большинства они мирно угасли из-за старости или погибли по вине несчастного случая. Это не уменьшает боли внуков, племянников и детей, отнюдь нет. Но когда навечно засыпает четырнадцатилетний ребенок, твой ровесник, даже младше, да еще и таким кровавым образом… Не одно и то же, верно? Он ведь столько безумств не попробовал, столько ощущений не получил, столько мест не открыл, столько хороших людей не встретил, столько фильмов не посмотрел! Наверное, ученики восьмого «В» не без некоторых оснований считали Монохромного сумасшедшим. Настоящую причину самоубийства ведь знали лишь два человека: Влада и Инк. Но ни та, ни другой не распространялись на этот счет. Кросс просил сохранить его тайну.       Учителя тоже выглядели морально потрепанными и пришибленными. Половина из них каждые две-три минуты стирала с щек влажные дорожки темными рукавами пальто или спортивных курток. Даже те преподаватели, которые никогда не замечали на своих уроках парнишку в красном, ощущали, как быстро, тревожно, будто во время того места в фильме ужасов, где хором мертвых детей поет страшная мелодия, стучало сердце, едва глаза натыкались на узенькую люльку, в которой почти счастливое личико сливалось с зефирной воздушной обивкой. Некоторые перешептывались, гадая, были ли какие-нибудь странности в поведении мальчика, что смогли бы объяснить его порывистое, роковое решение. Акварелев понимал: женщины желали прервать неловкое молчание, перестать, в конце концов, раз за разом находить глубокие порезы на детских запястьях и зияющую рану, черневшую на детской шее. Физруки придерживались похожей тактики, пусть парнишка ни разу не пришел ни на один из их уроков. Педагоги смущенно останавливались около Влады, мямля слабо связанные между собой слова и всучивая ей картонный белый конверт, который она принимала с низко, будто виновато опущенной головой. Как школьники были изумлены, когда Лариса Викторовна, та самая бескомпромиссная злюка, мелко дрожа, протянула Крестовой набитый до отказа пакетик, а после расплакалась. На памяти художника, больше она никогда не доводила учеников до мини-истерик и не затевала «войн». А язык девушки попросту не вымучивал краткие благодарные фразы, пережатый сталью мышеловки. Деньги…? Зачем ей эти бумажки? Разве они когда-нибудь заменят братика? Разве они заглушат едкой пылью осевшую на душу боль? Разве они вернут тот покой, что царил в их доме до смерти родителей, до страшной болезни младшего ребенка? С тем же успехом можно предлагать погибающему от жажды человеку сундук алмазов. Впрочем, если это способ выразить соболезнование, отказываться невежливо…       Инк вновь глянул на Ваньку, до сих пор что-то говорившего. Сероглазый не услышал ни единого предложения. Но душевная, сочувственная интонация откинула ничтожную потребность в словах. Что звуки по сравнению с эмоциями? Что значит голос Котова, если всё и больше отражается в бережно ограненных топазах, чуть выдвинутой вперед челюсти, изогнутых честных желтых ласточках-бровях? Парень в своей неизменной темно-вересковой кофте, с неизменными пушистыми волосами, неизменным вздернутым кончиком жасминового носа внезапно улыбнулся, играя звездочками в пепельном кварце. Не успел Ваня удивиться, как холодные руки быстро, но сердечно прижали его к сливовому, пахнущему стиральным порошком, свитшоту. «А обниматься с одноклассниками не так противно, как кажется, » — мелькнуло в голове Акварелева, но он почти сразу выпустил ошеломленного подростка и сделал шаг назад.       — Спасибо, — просто, без обыкновенной прохладной сдержанности и отстраненности выдохнул он. Неужели хоть кому-то не плевать? Неужели у него еще есть шанс встретить в чужих людях доброту, перестать наконец рассуждать предвзято и подмечать только негативные стороны характера? Неужели люди не настолько плохи, насколько кажутся?       — Д-да не за что, — протараторил светловолосый, непонятно от чего краснея и в недоумении потирая подбородок. Сказать «неожиданно» — ничего не сказать. — А… А Кросс тебе ничего не рассказывал перед… перед этим? Мне казалось, вы иногда общались… И когда он убежал с химии, ты кинулся за ним, будто знал…       — Нет, — мотнул тогда головой художник. И он не кривил душой. Мальчонка действительно ничего конкретного не рассказывал. Только вложил в портфель письмо.       — Ну значит… — блуждая в словах и запинаясь, еле выговорил Котов, — значит, ты о чем-то догадывался…       О, Ваня, как же ты прав! Но Акварелев лишь слабо улыбнулся и не проронил ни фразы.       Тут он столкнулся пристальными, но не враждебными взглядами с Владой, подошедшей ближе к смертельной прямоугольной колыбели. Парень был готов поклясться, что ее тонкие малиновые губы беззвучно шепнули: «ему сейчас хорошо». Юноша, потупившись, неуверенно кивнул. Хотелось бы в это верить! Вдруг косой лучик солнца добродушным золотистым ретривером лизнул его щеку. Серые глаза метнулись к ранее застланному густыми пепельными тенями небу, такому тяжелому и словно материализующему состояние всех собравшихся здесь, на пустой, поросшей травой, практически заброшенной старой части кладбища. Через секунду алебастровые ресницы едва не коснулись алебастровых бровей, а на серебре выступили горячие капельки. В безрадостных тенях светилась круглым окошком чистая, по-детски невинная лазурная синева. Весенние медовые ладошки заботливо обнимали подрагивающие за аметистовой тканью плечи мальчика. Чернильный спустя годы помнил, что рубиновая сережка резко потеплела, а в воздухе складками невесомого черного платья прошелестел аромат черемухи.       И вот спустя шесть лет Инк чует несуществующий, душистый, сладковатый и такой горький запах, скучая в офисе перед бездушным монитором, вслушиваясь в дробь дождя. События прошлого продолжали мелькать на внутреннем экране выцветшими, но сохранившими свои уныние, радость, сожаление, печаль и робкое счастье фотографиями. После похорон ребенка, художник почти каждый вечер, на протяжении четырех месяцев, ходил через сумрачный даже ярким летом хвойный лес к отполированному черному камню, огороженному металлическим низким забором, с букетами из четырех одуванчиков, перевязанных барбарисовыми жизнерадостными лентами. Он с утра до вечера мог сидеть, поджав острые колени к подбородку, глядя на черно-белое изображение счастливого, здорового Кросса и опустошая одну упаковку шоколадного «Чуда» за другой. По понедельникам парень плел похожий на нимб венок и трепетно вешал его на закругленный угол темной глыбы. Скоро это превратилось в маленький ритуал, маленькое жертвоприношение. Но мысли всегда парили где-то далеко, в двуцветных добрых глазах и меланитовых локонах. Из спортивного рюкзака вместе с сорванными на большой мятной лужайке цветами вываливались карандаши, ластики и блокноты. Акварелев боялся забыть мальчика. И, до головной боли напрягая каждую клеточку мозга, он рисовал. Правда, всегда оставался недовольным, находя массу видимых и невидимых изъянов. Недостаточно чувственная линия рта, чересчур резкий контур подбородка, непомерно огромные радужки, жуткого, странного оттенка кожа, ничтожно маленький кривоватый нос… Однако юноша не рвал по своему обыкновению плохо получившиеся рисунки. Рука не поднималась.       Время от времени, особенно когда солнце пропитывалось кровью и обессиленно падало за подтаявшую морковным линию горизонта, художник, остервеняясь и дичая, помешанным шепотом повторял, будто безумную молитву, что никогда и никого не сможет полюбить так же сильно, как он полюбил облаченного в красное мальчишку этой жестокой весной. Что вообще никогда не сможет любить… Но значительная часть следующего учебного года заполнилась нежными, бережными объятиями Котова, терпкими пламенными прикосновениями, долгими самобичеваниями по ночам и горячим молоком с малиновым сиропом, которое Ваня покупал для них обоих в ближайшей кафешке. И Чернильному было хорошо. Он не собирался врать ни себе, ни кому-нибудь другому.       Колледж насквозь пропитался дорогими алкогольными и кофейными ароматами, ненавязчивым (ну, почти во всех случаях) флиртом, кудряшками цвета бренди и лаконичными, зато многообещающими карими взглядами-молниями. О да, Лим Перов изловчился и отвоевал крошечный и очень чувствительный кусочек сердца витавшего в облаках художника. Их забавная, страстная, несерьезная игра во «взрослую любовь» тоже не могла не впечататься пионовым следом от поцелуя в молодую душу.       А сейчас…       — Эй, Инк!       Парень моргнул и обернулся на певучий звук чистого голоска. Стеклянную дверь энергично открыл улыбчивый мальчик (едва взглянешь на его наивное личико с вкусными детскими щечками, и иное слово попросту не захочет лезть в голову), держа гибкими пальцами большую кружку дымящегося американо. Пепельно-пшеничные длинные волосы немного выбивались из успевшего потрепаться за рабочий день хвоста, и порванными призрачными занавесками обрамляли лоб, усеянный так и не исчезнувшими подростковыми прыщами. В вязаном свитере оттенка новогоднего пунша Гено казался еще более родным и домашним. И эта уютная атмосфера изрядно поднимала настроение среди осточертевших за несколько загруженных недель стен офиса. Даже Акварелев, дерганый, уставший, да еще и одолеваемый прошлым, просветлел на несколько секунд, принимая из ласковых рук горячую чашку.       — Спасибо… Ты все-таки решил его не снимать? — не без радости поинтересовался он, пока ладонь плавно скользила по теплой мягкой ткани.       — В принципе, почему бы и нет, — весело пожал плечами паренек. — На улице пока прохладно, а наши кабинеты проветривать заставляют чуть ли не ежечасно. Да и мне очень приятно, что ты без повода подарки даришь. Хотя не знаю, о чем ты думал, выбирая цвет. Мне ведь не идет красный, разве нет?       — По-моему, тебе все идет, — туманно протянул Чернильный, делая китовий глоток кофе и игнорируя вмиг покрывшееся болезненными пупырышками горло. — Мне придется сегодня немного задержаться. Хочу накидать парочку идей для тех рокерских ребят… Повышение или хотя бы премия не повредят кошельку.       — Если, конечно, мой проект не окажется лучше, — по-доброму усмехнулся Гено. — А я почти уверен, что окажется…       — Твоя твердость поражает, — жаждущим свежей крови хищником оскалился молодой мужчина, легонько кусая нежную, испещренную венами кисть. — Может быть, дома придумаем, как будет расплачиваться проигравший?       — А если мы оба п-провалимся? Такое тоже возможно, — заметил мальчик, но не дал художнику ответить, внезапно становясь серьезным и пристально, не отрывая зрачков-прицелов от светло-грифельной отчужденной радужки, таращась на залитое бледностью лицо. — Инк, ты весь день сам не свой… Не пытайся спорить, твои глаза я давно изучил. Ты скучаешь по кому-то. Что случилось? — тут его взор упал на календарь, белой невзрачной картонкой, покрытой нечеткими синими цифрами, висевший справа от стола. — Стоп, сегодня… — черные бровки взволнованно и виновато поползли к выпрыгивающим прядям. — Прости, я совсем забыл! — засуетился он. — Тебе нужно побыть одному!       — Эй-эй, все в порядке, — Акварелев медленно поцеловал багряный уголок сухого ротика. Язык чувствовал мучительно знакомый привкус ранней весны и похрустывание несуществующих болячек. — Я постараюсь освободиться поскорее. Если хочешь, куплю тебе какую-нибудь выпечку.       — Не стоит, — мягко качнул головой Гено, напористее соприкасая их губы и наматывая на палец благородные локоны, в которых давным-давно перестала перышками воронов мелькать чернота. Чернильный плотно сомкнул веки. Его нос улавливал почти выветрившиеся, полуфантомные цветочные нотки благоухавших духов, которые вряд ли сравнятся с ароматом той самой черемухи, что плакала на школьном дворе перед смертью одного восьмиклассника, но вроде как похожие; кожа наслаждалась пусть совсем не таким сжигающим дотла, как у четырнадцатилетнего ребенка, и все же распаляющим подавляемое желание июльским зноем; ноготки рассекали, быть может, не столь дорогой, как у заснувшего в крови мальчонки, и все-таки чудесный наощупь бархат. Нет, первая часть безумной молитвы точно не была детским бахвальством. Никого сильнее Кросса юноша так и не полюбил. И даже фантазия дорисовывала гуашью образ тщедушного школьника, а стоило снежным ресницам слегка приподняться, яркий свитер превращался в мешковатую толстовку…       Инк мысленно прокручивал в памяти те самые строчки. Я не смог исполнить свою мечту. Отыграйся за нас двоих. «Отыграюсь…» Парень покосился на пустой лист бумаги, из-за сквозняка отлетевший к принтеру. Внезапная вспышка ослепила его платиновым затмением. Две руки. Холодная и горячая. Отчаянно переплетаются под деревянной партой. Дымчатые глаза лихорадочно заблестели. Кажется, художник знал, какая «миленькая» деталь украсит его новую разработку.

Живая ромашка и мертвый одуванчик. Со схлестнувшимися стеблями.