Выбор Маникана

Утром 21 декабря Лувиньи и Маникан прибыли в Париж. Здесь они разлучились. Лувиньи покатил в монастырь капуцинок на улице Святого Гонория, а Маникан… Ему ничего не оставалось, как отправиться домой. Сегодня Гиша похоронят и присутствовать при этом будут только священнослужители и члены семьи. Маникан в их число не входил. Однако завтра состоится служба по Гишу и может прийти всякий. Даже Маникан. Дюфор, пока ехали по знакомым улицам, не смел рта открыть. Маникан тоже молчал. Он теперь молчал большую часть времени. Когда карета остановилась перед их домом, Маникан пошевелился и вздохнул. - Пойду прилягу, - сказал он, прежде чем выбраться на улицу. Поприветствовал лёгким кивком кухарку, вышедшую встретить господина, и скрылся в доме. Тяжело ступая на каждую ступеньку, поднялся по лестнице. Против воли вспомнил, как Гиш легко взбегал на второй этаж, распахивал дверь спальни и с улыбкой замирал на пороге. Всё это в прошлом. В спальне, не раздеваясь, Маникан рухнул на кровать. Ну вот, он дома. Гиш тоже дома. Наконец-то его бедное тело обретёт покой. Хорошо ещё, что стояли холода. Потому что Гиш умер почти три недели назад и процесс разложения шёл своим чередом. "Ах, не думай об этом", - велел себе Маникан. Но это было сложно. Он так и видел, как гроб с телом Гиша опускают в склеп, как рыдает герцог де Грамон. До сих пор было сложно поверить, что Маникан разлучён с Гишем навсегда. Более не увидит его и не услышит, не окажется в его объятиях. Какая чудовищная ошибка. Так не должно было случиться. Раздавленный горем, он пролежал до самого вечера. Не реагировал даже на Дюфора, который заглядывал проверить его. Дюфор опасался, что господин что-нибудь учудит или заболеет. В дороге он держался, потому что не любил доставлять окружающим неудобства, но теперь препятствий не было. Когда Маникан услышал шаги, подумал, что это снова камердинер. Однако в спальню вошёл Эффиа. Взял кресло и поставил его рядом с кроватью. Уселся и стал глядеть на Маникана. Тому тоже пришлось сесть. Некоторое время оба молчали. Эффиа был поражён измождённым видом друга. А Маникану просто нечего было сказать. - Очень плохо? – наконец спросил Эффиа. - Чертовски, - ответил Маникан. – Будто с ним и я умер. - Но вы живы. Вам надо есть, пить. Сейчас я раздену вас и принесу ужин. Вам нужны силы, чтобы посетить службу. Маникан слабо запротестовал. - Мой дорогой, мне и не представить, что творится у вас на душе. Но я вижу, что тело тоже страдает. Позвольте мне позаботиться о нём. Гиш хотел бы этого. - Я сам разденусь. - Уверены? Маникан кивнул и принудил себя сползти с кровати. Пока Эффиа ходил на кухню, он развязал плащ, снял кафтан. С сапогами пришлось повозиться. Обычно с ними помогал Дюфор, но не хотелось его звать. Когда Эффиа вернулся с подносом, Маникан всё ещё был в кюлотах и камзоле. - Я сам, - повторил Маникан, опережая новое предложение о помощи. Эффиа терпеливо ждал, когда он разденется и ляжет. После поставил поднос ему на ноги и проследил, чтобы Маникан выпил весь бульон. - Съешьте хотя бы одно яйцо. - Меня стошнит, - предупредил Маникан. - Посмотрим, – ответил Эффиа. Он пробыл в доме на улице Святой Анны ещё около часа. Дольше было невозможно. Ведь Эффиа мог понадобиться Месье. Маникан испытал облегчение, когда он ушёл. Ночью Маникан думал о том, что сейчас Гиш лежит в холодном склепе. Под плитами часовни Святого Антония Падуанского. А ведь не так давно граф лежал под боком у Маникана. Строил планы на будущее, смеялся. Маникан перекатился на половину Гиша и зарылся лицом в подушку. Вот бы до конца дней забыться сном, в котором Гиш снова будет с ним. До самого утра он вспоминал, вспоминал, вспоминал. Только этим он занимался последние три недели. Что ещё ему оставалось? Казалось, опыт долгой разлуки с Гишем должен помочь. Но тогда приходилось печалиться лишь из-за того, что Гиш его разлюбил, а теперь – из-за того, что умер. Несравнимо. Утром Маникан велел Дюфору нагреть воды. Надо умыться, побриться, расчесать волосы. Другими словами, привести себя в достойный вид. Наверняка в часовне будет множество важных особ. Но не всех приведёт туда скорбь, кое-кого - любопытство. Такие будут поглядывать на Маникана, надеясь уличить его в неопрятности, в помутнении рассудка. В чём угодно, что даст пищу для разговоров. Вести себя достойно, выглядеть достойно – единственное, что Маникан может сделать для Гиша сейчас. Дюфор был рад, что это утро почти похоже на обычное, но пытался радость скрывать. Во-первых, она неуместна. Бедного графа только вчера похоронили. Во-вторых, это сегодня у господина де Маникана была причина бодриться, а завтра… Оно внушало опасения. Перед монастырём капуцинок в ряд выстроились роскошные кареты. Маникан приехал в числе последних. На то он и рассчитывал. Хотел по возможности остаться незамеченным, но не получилось. Когда вошёл в часовню, взгляды присутствующих обратились к нему. Маникан и бровью не повёл. Устроился на задней скамье и замер с безучастным видом. Впереди заметил сестёр Гиша, рядом с ними - Лувиньи и его жену. И он, и она заливались слезами. Против воли Маникан испытал лёгкое раздражение. Лувиньи вместо Гиша станет герцогом де Грамоном, а его жена, соответственно, герцогиней. Наверняка в глубине души они рады, а слёзы льют приличия ради… "Не будь таким", - сказал себе Маникан. Он уже собирался опустить голову и таращиться на манжеты, как перехватил взгляд вдовы Гиша. Она быстро отвернулась, но Маникан заметил недовольное выражение лица. Что ж, любить его Маргарите Луизе было не за что. Герцог де Грамон появился минут через десять. Его вели под руки отец Бурдалу и ещё один неизвестный Маникану священник. Герцог дрожал, то и дело спотыкался, из-за слёз ничего не видел. В сердце Маникана шевельнулась жалость. Герцогини де Грамон не было. Возможно, горе свалило её с ног. Возможно, весь мир ей стал противен. Маникан мог это понять. Когда началась служба, он поначалу ловил каждое слово. Но потом стал мысленно говорить с Гишем. Поведал о том, как скучает. Как корит себя за то, что не поехал в армию. Просил прощения за это. Просил приходить к нему во сне. Слёзы снова подступили к глазам и Маникан часто заморгал, прогоняя их. После службы он ещё долго сидел на скамье. Ждал, когда все разойдутся. Когда же остался единственным человеком в часовне, пошёл вперёд – к плите, под которой покоился гроб с телом Гиша. Опустился на колено и погладил прохладный камень. И тут уже дал волю слезам. Две последующие недели он не вылезал из-под одеяла. Почти каждый день приходил Эффиа и рассказывал новости. Месье нанёс визит герцогу де Грамону. Его высочество был единственным, кого несчастный отец принял. Герцогиня де Грамон тоже никого не принимает. Исключением стал д’Аквиль, который привёз во Фразе последнее письмо Гиша. А младшего сына и его жену герцогиня даже на порог не пустила. Бедняге Лувиньи, наверное, грустно понимать, что мать предпочла бы видеть мёртвым его. Кстати, сердце и внутренности Гиша отвезли в Бидаш… И тому подобное. Маникан ждал этих новостей и был благодарен Эффиа за них. Ему казалось, что пока о Гише говорят, граф где-то рядом. Однако постепенно новости, связанные с ним, иссякли. При дворе не умели долго скорбеть. Теперь только один Маникан да семья Гиша помнили, что был такой кавалер на земле. Все они замкнулись в своём горе. Каково же было удивление Маникана, когда доставили письмо от герцога де Грамона. Оказалось, Гиш просил назначить Маникану пенсию, которая бы позволила не переживать о завтрашнем дне. Герцог не собирался игнорировать последнюю волю сына, а потому скоро Маникана посетит юрист, чтобы обговорить детали. Горе и нежность одновременно обрушились на него. Умирая, Гиш не только написал Маникану прекрасное письмо, но и пытался позаботиться о нём. Как отплатить за это? Только помнить. Увы… Со временем Маникан стал выходить на улицу. Доезжал до монастыря капуцинок и прогуливался рядом. Это приносило ему умиротворение. Остальное время он проводил дома. Многочисленные любовники остались в прошлом. Маникан не отвечал на их записки, а если кто-то приходил к нему, тех вежливо выпроваживал Дюфор. Благодаря пенсии более не нужен был заработок. Заниматься сексом удовольствия ради тоже не хотелось. Однажды во время очередной прогулки его окликнули. Маникан поглядел на остановившуюся впереди карету. Через мгновение распахнулась дверца и из кареты выбрался Морель. Быстрым шагом подошёл к Маникану. Тот растерялся. Давным-давно он ни с кем не говорил, если не считать Эффиа и Дюфора. - Маникан… - начал Морель и замолчал. Не знал, что сказать. Точнее, сказать хотел многое, но что из этого уместно? - Из меня сейчас плохой собеседник, господин де Волон, - Маникан слабо улыбнулся. – Только зря потратите время. Он сделал попытку уйти, но Морель удержал его за локоть. - Тогда давайте вместе молчать. Маникан вздохнул. Неужто не ясно, что в койку его уложить не получится? - Я долго выбирал подходящий момент, чтобы нанести вам визит, - признался Морель, - но понял, что такого просто нет. Маникан не ответил и зашагал дальше. Морель не отставал. - Красивое место, - сказал Морель. - Вовсе нет. Самое обычное. Я здесь не из-за его красоты. Стоило закрыть рот, как стало стыдно за вспышку раздражения. - Простите… - Нет, вы меня простите. Я навязываюсь самым наглым образом. Но иначе уже не могу. Маникан не желал слушать подобное. - Мне очень плохо, господин де Волон, - сказал он, меняя направление разговора. – Наверное, я никогда не смогу смириться с потерей. - Не сможете, - согласился Морель. – Но научитесь жить с ней. Маникан зашагал ещё быстрее. Но Морель продолжал держаться рядом. - Вряд ли, - сказал Маникан. – Ведь это я виноват, что Гиш... умер. Он звал меня поехать с ним в армию. Я отказался. Если бы поехал, заметил бы, что он заболевает. - Возможно, вы бы слегли раньше. Маникан упрямо покачал головой. - Каким он был? – спросил Морель. – Ведь говорят всякое. Но мне думается, лучше всего Гиша знали вы. Нижняя губа Маникана задрожала, но он закусил её. - Необыкновенным, - ответил немного погодя. – Второго такого нет. Маникан не хотел вдаваться в подробности, но слова полились из него. Гиш был умным. Очень умным. Знал испанский, итальянский, английский. Даже латынь. Понимал многое в этой ужасной математике. Но лицемерие ему не давалось. Поэтому при дворе у него ничего не получилось. Его считали высокомерным, возможно, не без основания, но это было своего рода бронёй. Родные, друзья, дамы, король и вообще все-все от него чего-то ждали, вот он и запутался в том, каким ожиданиям следовать. Пытался прислушиваться только к своему сердцу, но результат огорчал. Гиш винил себя за это. Почему он не способен избежать ошибок? Ведь ему дано так много. Когда он родился, у его колыбели собрались добрые феи и завалили его подарками: красота, ум, богатство, всеобщая любовь. С таким багажом Гиш горя не должен был знать. Но всё портила его взбалмошность. Он настроил против себя фей и сильных мира сего. Они стали требовать свои дары обратно. В итоге забрали даже его жизнь. Но в конце Гиш не роптал. Он был добрым. В самом деле… Речь Маникана стала сбивчивой. Он задыхался – слишком сильны были эмоции. Но Морель не перебивал его и слушал внимательно. Хвала Гишу не раздражала. Морель понимал, что Маникану впервые довелось столько говорить о возлюбленном и был рад, что стал тем человеком, который это всё слышит. Маникан раскрывал перед ним своё сердце – мечта Мореля сбылась. Правда, не совсем так, как хотелось. Но с мечтами всегда подобная история. Поэтому Морель более ничего не станет загадывать. Просто будет рядом с Маниканом. Попытается подарить ему покой. Наверняка Гиш хотел бы этого. Вдруг Маникан остановился и запрокинул голову. Он глядел на небо. Морель поглядел тоже. Не увидел ничего, кроме набухших снегом облаков. - Я хочу вернуться домой, - сказал Маникан. Морель кивнул и повёл его к карете.